Вина весит девять

Вчера Айна прислала адрес и время — сегодня, одиннадцать. И строчку: не приду — она больше не пишет.

Я не решил.

Это, наверное, надо объяснить. Восемь лет я не принимал решений сложнее, чем в каком порядке ехать по трём адресам. Заказ приходит, ты едешь. Смена кончается, ты сдаёшь кейс. Не надо выбирать, не надо взвешивать, не надо потом лежать и перебирать, как оно вышло бы иначе.

Люди снаружи думают, что это тяжёлая работа. Тяжёлая — это когда решаешь. У меня за восемь лет не было ни одного решения, и это была лучшая часть должности.

Я поставил пинцет в стакан и сказал себе, что решу в половине одиннадцатого.

В девять двадцать за меня решили.

* * *

Стук был в девять двадцать.

Не звонок. Стук — три ровных удара, потом пауза, потом ещё три.

Я открыл.

В коридоре стояло пятеро. Двое в форме Бюро, один в штатском с планшетом, кинолог и собака. Собака была небольшая, рыжая, спаниель, и сидела так спокойно, как сидят только очень рабочие животные.

Пятой была Айна.

На ней было не пальто, а серый форменный китель с нашивкой отдела. Волосы убраны туго, в руке планшет. Она стояла чуть впереди остальных.

— Носитель Лео? — сказал штатский. — Плановая проверка жилого помещения. Основание — статья первая. Ознакомьтесь и распишитесь.

Он протянул планшет.

Я посмотрел на Айну.

Она смотрела на меня, и в лице у неё не было вообще ничего. Ни узнавания, ни извинения, ни предупреждения. Так смотрят на дверной косяк.

— Распишитесь, — повторил штатский.

Я расписался.

* * *

Собака пошла первой.

Кинолог отстегнул поводок у порога, и спаниель пошёл по квартире ровным деловым шагом, опустив нос. Он не суетился. Он работал.

Кристаллы пахнут. Не для нас — для них. Носители этого запаха не чувствуют, инструментальный контроль его не берёт, а собака берёт с двух метров через закрытый контейнер. Я видел, как такие псы находили кристалл, зашитый в матрас.

Прихожая. Кухня. Ванная.

Спаниель обошёл кухню по периметру, ткнулся в мусорное ведро, потерял интерес, пошёл дальше.

Двое в форме работали молча и аккуратно. Не швыряли вещи, не переворачивали ящики. Открыли шкаф, прошли по полкам ладонью, закрыли. Открыли холодильник. Посмотрели за бачком в туалете.

Айна стояла в дверях комнаты и не двигалась.

Планшет держала в левой руке, экраном к себе. Правая была опущена вдоль тела.

Я стоял у стены, где мне велели стоять, и следил за собакой.

* * *

— Один живёте? — спросил штатский.

— Один.

— Гости бывают?

— Нет.

Он поставил галочку.

— Восемь лет стажа, — сказал он, глядя в планшет. — Тысяча девятьсот девять. У нас на весь город четверо с таким показателем.

— Трое, — сказал я.

Он поднял глаза.

— Четвёртый умер в апреле, — сказал я. — Ханов. Вы его вычеркнуть забыли.

Штатский посмотрел в планшет, потом на меня, потом снова в планшет и ничего не ответил.

Спаниель прошёл кухню второй раз, теперь по диагонали, и вышел в коридор.

— Долго ещё? — спросил я.

— Пока не закончим.

— Мне на смену к двенадцати.

— Смену за вами сохранят.

Один из формы открыл шкаф в прихожей и начал снимать с полки коробки. Обувные, пустые, я их не выбрасываю, потому что не знаю, зачем выбрасывают коробки. Он открывал каждую, заглядывал, ставил на пол.

Шесть коробок.

Все пустые.

— Живёте небогато, — сказал штатский. Без насмешки, просто отметил.

— Мне хватает.

— На вашей ставке можно и лучше.

— Мне некуда тратить.

Он опять поставил галочку, и я подумал, что где-то в его форме есть графа «мотивация» и я в неё только что попал.

* * *

Собака вошла в комнату на девятой минуте.

Прошла вдоль дивана. Обнюхала стык плинтуса. Поднялась на задние лапы, поставила передние на подоконник, опустилась.

Потом развернулась и пошла к аквариуму.

Я не двинулся.

Спаниель подошёл к тумбе и остановился в полуметре. Поднял морду. Опустил. Снова поднял.

И заскулил.

Тонко, коротко, один раз — и отступил на шаг назад.

Кинолог поднял голову.

— Что там?

— Ничего, — сказал я. — Рыбы.

Собака отступила ещё на шаг. Она не рычала и не лаяла. Она пятилась от тумбы задом, не сводя с неё глаз, и хвост у неё был опущен.

Кинолог подошёл, наклонился, посмотрел на аквариум, потом на пса.

— Первый раз такое, — сказал он.

— Что именно?

— Он не отказывается. Он боится.

* * *

Я знал разницу, хотя видел собак на работе редко.

Пёс, наткнувшийся на кристалл, садится и смотрит. Это команда, за неё дают корм, для него это удача. Он не пятится.

Пятится животное от того, что больше него и живое.

Спаниель вёл себя так, будто за стеклом была не вода с рыбой, а что-то, что смотрело на него в ответ. Он поджал хвост и не сводил глаз с тумбы, и по тому, как переступал лапами, было видно: он хочет отсюда уйти и не может, потому что на службе.

* * *

Айна отделилась от косяка.

Она подошла к аквариуму, не торопясь, и остановилась перед стеклом.

Четыре рыбы висели в воде и смотрели на неё. Все четыре развернулись мордами к стеклу одновременно, как поворачивается косяк.

— Красивые, — сказала она.

— Пираньи.

— Я вижу.

Она наклонилась ближе. Лампа над аквариумом отражалась в стекле, и в этом отражении я видел её лицо целиком — сверху вниз, как в витрине.

— Сканер воду не берёт, — сказала она негромко, не оборачиваясь. — Слой больше десяти сантиметров — и всё, глухо. Это известная дыра, о ней писали в семнадцатом. Её не закрыли, потому что дорого.

— Интересно.

— Очень.

Она поставила планшет на тумбу.

И начала закатывать рукав кителя.

* * *

Я сделал шаг вперёд раньше, чем решил его сделать.

— Не надо.

— Почему?

— Они кусаются.

— Все кусаются.

Рукав был закатан до локтя. Рука тонкая, бледная, с одной родинкой у запястья. Она подняла её над водой.

Пираньи ушли вниз. Все четыре, разом, к самому грунту, к коряге — и встали там, развернувшись вверх.

Так они делают перед кормлением.

— Уберите руку, — сказал я.

— Скажите, что там лежит.

— Там грунт и коряга.

— Скажите правду, и я уберу.

Её пальцы коснулись воды.

Я перехватил её запястье.

* * *

Вода вскипела.

Это заняло, наверное, полсекунды. Одна крупная пошла вверх по прямой, за ней остальные, и там, где секунду назад были её пальцы, схлопнулось четыре пасти подряд — щёлк, щёлк, щёлк, щёлк, — сухо и очень громко, громче, чем можно ожидать от рыбы.

Брызги попали мне на лицо.

Одна рыба ударилась мордой о поверхность и ушла обратно.

Я держал её руку в двадцати сантиметрах над водой. Держал крепко, и она не вырывалась.

В комнате стало очень тихо. Кинолог держал пса за ошейник. Один из формы стоял с открытым ящиком в руках и не двигался.

Айна смотрела на воду.

Потом медленно повернула голову и посмотрела на моё запястье. На своё. На то, как мои пальцы лежат на её коже.

— Носители не трогают, — сказала она. — Ни до, ни после.

— Вы не клиент.

— Верно.

Я разжал пальцы.

* * *

Она опустила руку и спокойно, не спеша, раскатала рукав обратно. Застегнула манжету. Одна пуговица, вторая.

Пальцы не дрожали.

Ни один.

Я стоял в полуметре и смотрел на эти пальцы, и вот что было неправильно. Человек, у которого над водой только что схлопнулись четыре пасти, застёгивает манжету не так. У него не попадает пуговица в петлю с первого раза. Он делает лишнее движение, поправляет что-нибудь, откашливается.

Она застегнула обе пуговицы с первого раза.

— У вас на руке останется, — сказала она.

— Что останется?

— След. Вы держали сильно.

Она подняла запястье и показала. На бледной коже проступали четыре тёмные полосы — там, где были мои пальцы.

Кинолог отвернулся и стал пристёгивать поводок.

— Оформлять будете? — спросил штатский, не поднимая головы. — Воспрепятствование, часть первая.

Айна посмотрела на своё запястье. Долго. Дольше, чем нужно, чтобы решить.

— Нет, — сказала она. — Не буду.

— Основание?

— Он меня не удерживал. Он меня убрал.

Штатский пожал плечами и что-то отметил.

Она опустила рукав до конца и застегнула его.

* * *

Я взял со стола полотенце и вытер лицо.

И в этот момент увидел цифры.

Планшет лежал на тумбе экраном вверх, вплотную к аквариуму, и его экран отражался в боковом стекле — перевёрнуто, размыто водой, но читаемо.

Белым по тёмному, крупно, в углу:

11:15

Я посмотрел на свои наручные часы.

Девять сорок одна.

Посмотрел обратно.

11:15

Айна взяла планшет с тумбы и убрала под мышку, экраном к себе.

— Закончили, — сказала она в комнату.

— По протоколу ещё кухня, — сказал штатский.

— Кухню прошли. Пиши: нарушений не выявлено.

* * *

Они уходили восемь минут.

Собака вышла первой и на пороге оглянулась в комнату. Не на меня. На тумбу с аквариумом.

Айна вышла последней.

В дверях остановилась и, не понижая голоса, сказала так, чтобы слышали все в подъезде:

— Носитель Лео, проверка проведена в соответствии с регламентом. Нарушений не выявлено. Претензий к сотрудникам Бюро имеете?

— Нет.

— Всего доброго.

Дверь закрылась.

* * *

Я стоял посреди комнаты.

На полу были брызги. Пираньи вернулись на середину аквариума и висели там, как висели всё утро, неподвижно, глядя в стекло.

Я сел на пол рядом с тумбой.

Руки положил на колени.

И они начали дрожать.

Не сразу. Сначала правая, потом левая. Мелко, ровно, без остановки — так дрожат у человека, который вторую неделю спит по четыре часа.

Я смотрел на них минуты три.

За восемь лет со мной такого не было ни разу.

* * *

Телефон завибрировал в двадцать шесть минут одиннадцатого.

Айна:

Ты дрожал. Не сейчас. Там, у стекла, когда держал меня за руку. Я почувствовала.

Через минуту второе.

Айна:

Ты не умеешь врать. Ты просто молчишь и думаешь, что это одно и то же. Это разные вещи, и я вижу разницу.

Ещё через минуту третье.

Айна:

Я знаю, что ты прячешь кристалл. Вопрос не в этом. Вопрос — почему ты его не сдал восемь лет назад и почему не сдал сегодня, когда собака уже стояла у стекла. Подумай над ответом. Я приду за ним не сегодня.

Я прочитал все три дважды.

Потом положил телефон экраном вниз.

* * *

В одиннадцать я не поехал по адресу, который она прислала вчера.

Я сидел на полу у аквариума и смотрел на воду.

Собака боялась не кристалла. Собаки не боятся кристаллов, они на них обучены, для них это работа и корм. Она боялась того, что стоит рядом со стеклом, и, когда уходила, оглянулась именно туда.

Я знаю, что я не хранил его восемь лет из осторожности.

Я не сдал его, потому что не хочу знать, что внутри.

Раньше это можно было не формулировать.

Теперь сформулировано.

* * *

В половине двенадцатого я закатал рукав, опустил руку в аквариум и достал флакон.

Вода была тёплая, двадцать шесть градусов, как положено. Рыбы отошли к дальней стенке и оттуда смотрели.

Флакон был скользкий от налёта. Я вытер его о штанину и поставил на стол.

Стекло помутнело от старости. Кристалл внутри лежал ровно, серый, размером с ноготь мизинца.

Сканер у меня есть. Личный, старый, списанный, я купил его на третий год работы, когда мне казалось, что я хочу разобраться в профессии. Он лежит в ящике под инструментом.

Я достал его.

Включил.

Он загрузился, пискнул, показал готовность.

* * *

Я держал сканер в правой руке, флакон в левой, и между ними было сантиметров тридцать.

Одно движение. Свести руки, поднести прибор к стеклу, и через две секунды на экране будет цифра — вес того, что я ношу под корягой восемь лет. Я делал это тысячу девятьсот девять раз с чужими кристаллами, не задумываясь. Рука знает движение наизусть.

Рука не пошла.

Между сканером и флаконом стояло тридцать сантиметров и восемь лет, за которые я ни разу не захотел узнать. Пока цифры нет, это просто мутное стёклышко под корягой, которое можно не считать кристаллом. Появится цифра — станет вес. А у веса есть категории, и я слишком хорошо знаю, что означает каждая.

Ниже четырёх — мелочь, такое возят стажёры.

Четыре-пять — утрата.

Девять — вина за чужую смерть.

Я просидел так, пока экран не погас от бездействия.

Потом положил сканер обратно в ящик, а флакон вернул под корягу и досыпал сверху грунта.

Руки к тому времени уже не дрожали.

* * *

Она была права насчёт одного: я действительно думал, что молчать и не лгать — это одно и то же.

Восемь лет я держал в квартире вещь, которую боится собака, кормил рыб через день и считал себя пустым.

Она войдёт сюда снова. Я это понимаю. Но в следующий раз ей не понадобятся ни собака, ни ордер, ни закатанный рукав.

Она уже вошла.

Через экран, который лежит у меня экраном вниз и который я всё равно переверну.

Глава 5. Выбор

В методичке нет правила о том, чтобы никого не заводить.

Оно не нужно. За него работает статистика.

Нам её показывают на вводном курсе, третий день, после обеда, когда все уже расслабились. Слайд с двумя цифрами. Через пять лет работы восемьдесят два процента носителей живут одни. Через восемь — девяносто один.

Инструктор тогда сказал: это не потому, что нас бросают.

Это потому, что мы перестаём звонить.

Я записал обе цифры в блокнот. Мне было двадцать восемь, я сидел в предпоследнем ряду и думал, что со мной будет иначе.

Мне тридцать шесть. Я живу один. Из тех, кто сидел со мной в том зале, я не помню ни одного лица.

Иногда я думаю, что инструктор ошибся в одном слове. Он сказал: мы перестаём звонить. На самом деле мы перестаём носить в себе людей. Работа устроена так, что весь день ты берёшь чужое и везёшь его в точку Б, где оно ложится на полку, и постепенно ты и сам начинаешь всё раскладывать по полкам — соседа, продавца, женщину, с которой мог бы, — потому что держать в себе живого человека тяжелее, чем довезти кристалл.

Кристалл хотя бы можно сдать до двадцати двух ноль-ноль.

Человека сдать некуда.

* * *

Я приехал в хранилище к восьми, хотя сдавать было нечего.

Смену я закрыл в четыре. Два адреса, оба ровные, оба без разговоров.

Первый — мужчина шестидесяти лет, кристалл на четыре и один, категория «утрата». Он молчал всю процедуру, а когда я закрыл контейнер, спросил, можно ли посмотреть. Показывать не запрещено. Я развернул контейнер окошком к нему, он смотрел секунд двадцать, потом кивнул и сказал: «Маленький какой».

Все так говорят. Люди почему-то уверены, что их должно быть много.

Второй — молодая женщина, три и шесть. Она попросила не выходить сразу, посидеть минут пять, потому что боялась остаться одна в квартире. Регламент это допускает: до десяти минут, оплачивается отдельно, графа «сопровождение». Я сидел на кухне и смотрел, как она пьёт воду.

Она не плакала. Люди после процедуры почти никогда не плачут, и это самое неприятное, что в ней есть.

К вечеру начался дождь и не переставал.

* * *

Приёмщик был тот же. Он посмотрел на меня, потом на мои пустые руки.

— Ты чего?

— Забыл кое-что.

— Что забыл?

— Не помню.

Он хмыкнул и вернулся к телефону.

Я постоял.

— Слушай, — сказал я. — У вас девушка убирает. Молодая, с вязанием.

Он поднял голову. Медленно.

— А тебе зачем?

— Спросить хочу.

— Не надо, — сказал приёмщик.

— Почему?

Он положил телефон экраном вниз. Первый раз за два дня я видел, чтобы он это сделал.

— Потому что её тут официально нет, — сказал он. — В штате нет, в графике нет, пропуска нет. Приходит, убирает, уходит. Платят из чёрной кассы, налом, раз в неделю. Одиннадцать месяцев так.

— Кто платит?

— Не я.

— А кто?

— Слушай. — Он наклонился вперёд. — Мне до пенсии четыре года. Я не спрашиваю, кто её сюда поставил и почему её не гонят. Я не спрашиваю, почему в четвёртый сектор её не пускают, хотя убирать там надо больше всего. И тебе не советую.

— Она сегодня здесь?

Он посмотрел на меня долгих три секунды.

— В подвале, — сказал он. — Второй уровень, где старые ячейки.

* * *

Она сидела на нижней ступеньке лестницы.

Ведро стояло рядом, швабра в ведре, вода грязная и давно остывшая. Шарф лежал у неё на коленях, и она не вязала.

Просто держала.

Спицы торчали из полотна, воткнутые, как втыкают посреди ряда и забывают.

— Зоя.

Она повернула голову на голос, но не подняла глаз.

— Вы вернулись.

— Вернулся.

— Не надо было.

Я сел на ступеньку выше. Бетон был холодный.

— Почему вы не вяжете?

Она посмотрела на свои руки.

— Сбилась, — сказала она. — Вчера. Тут где-то. — Она провела пальцем по полотну сантиметров на тридцать выше края. — Я не нахожу где.

— Распустите и перевяжите.

— Тогда придётся распустить всё, что после.

Она сказала это спокойно, как говорят о законе природы.

* * *

— Сегодня приходили, — сказала она.

— Кто?

— Двое. Не в форме. Спрашивали, есть ли тут девушка, которая чувствует.

Я молчал.

— Приёмщик сказал, что нет, и они ушли. Но один потом стоял на улице до конца смены. Я в окно видела.

— Как выглядел?

— Не смотрела на лицо. — Она подняла глаза на секунду и тут же опустила. — У него на руке были часы. Стояли.

Я отметил, что стою слишком ровно. Так стоишь, когда услышал важное и не хочешь, чтобы это было видно по телу.

— Стояли — это как?

— Не шли. Я долго смотрела. Стрелки не двигались.

— Может, сломались.

— Может.

Она снова взялась за спицы и не начала.

* * *

— Зоя, то имя. Которое вы услышали.

— Я сказала — не надо.

— Мне надо.

— Вам кажется, что надо.

Она поднялась, взяла ведро.

— Знаете, что бывает, если долго держать в руках чужое? — сказала она. — Оно нагревается и становится похоже на своё. И потом уже не отличишь.

Она пошла вверх по лестнице, и шарф тащился за ней по ступенькам.

На четвёртой остановилась.

— Вы спросили, почему я тут убираю, — сказала она, не оборачиваясь.

— Не спрашивал.

— Хотели.

Она перехватила ведро в другую руку.

— Мне здесь спокойно. Дома у соседей внизу женщина, у неё внутри одна, очень тяжёлая, и она через пол. Я слышу её каждую ночь. В магазине их сто. В автобусе двадцать, и они близко. А здесь, наверху, никого нет. Только приёмщик, у него пусто.

— А внизу? В четвёртом секторе?

— Внизу они не в людях, — сказала Зоя. — Когда в людях, они спят. А когда лежат сами по себе — не спят.

Она поднялась ещё на две ступеньки.

— Вы поэтому подошли к тому окну, — сказала она.

Я не говорил ей ни про какое окно.

* * *

Айна ждала меня наверху, у выхода.

Без кителя. В том же тёмном пальто, что в первый вечер. Волосы мокрые — значит, стояла под дождём, а не под козырьком.

— Сорок две минуты, — сказала она.

— Вы опять считали.

— Я приехала за девятнадцать минут до того, как ты вошёл. Я знала, что ты придёшь сюда.

Она перешла на «ты» и не заметила этого. Или заметила.

— Ты не приехал по адресу.

— Не приехал.

— Почему?

— Ко мне пришли с собакой.

— Обыск закончился в десять сорок. У тебя было двадцать минут.

Она не злилась. Голос был ровный, как всегда, и это было хуже злости.

— Поднимемся, — сказала она.

— Куда?

— Наверх. Здесь камеры.

* * *

На крышу хранилища ведёт наружная лестница по торцу здания.

Мы поднимались молча, под дождём, металл был скользкий. Наверху ветер шёл ровно, без порывов, и весь город лежал внизу серыми квадратами, с редкими окнами.

Крыша была плоская, засыпанная гравием, с лужами в каждой впадине. Между вентиляционными коробами стояла вода — большая, спокойная, шириной метра в три.

Айна остановилась у её края.

— Сегодня в шестнадцать двадцать в списки Бюро внесли новую позицию, — сказала она. — Категория «носитель без лицензии, подозрение на чувствительность». Пол женский, возраст девятнадцать, место обнаружения — это здание.

Я стоял и смотрел на воду.

— Через два дня, максимум три, за ней приедут. Не с собакой и не с ордером. Таких забирают без бумаг. Их не существует в системе, значит, их можно не оформлять.

— Куда забирают?

— На проверку.

— Что это значит?

— Это значит, что её проверят, — сказала Айна. — Я не знаю, что там дальше. Я знаю только, что оттуда в общий график никто не возвращается.

— Вы инспектор. У вас доступ к спискам. Как это может быть, что вы не знаете?

— У меня доступ к спискам. Не к тому, что после списков.

Она смотрела вниз, на город.

— В прошлом году через категорию «подозрение на чувствительность» прошло девять человек. Я подавала запрос по всем девяти. По четверым пришёл ответ «данные закрыты», по трём — «сведений не имеется». По двум ответа не было вообще.

— А по остальным?

— Это и есть все.

Дождь шёл ровно. Лужа под ногами дрожала мелко и часто.

* * *

— Я могу снять её из списка, — сказала Айна. — У меня есть доступ. Одна строка, полторы минуты.

— Сделайте.

— Сделаю. — Она повернулась ко мне. — Завтра в одиннадцать по адресу, который я присылала. Ты приезжаешь, смотришь и делаешь то, что я скажу. Один раз.

— Что именно?

— Скажу на месте.

— Нет.

— Это не торг.

— Это торг, — сказал я. — Вы просто уже назначили цену.

* * *

Она молчала секунд десять.

Потом сказала:

— Она к тебе прикасалась?

Я не ответил.

— Она к тебе прикасалась, — повторила Айна. Не вопросом. — Поэтому ты пришёл сюда второй раз за два дня. Не за инструментом. Не по работе.

— Какая разница.

— Никакой, — сказала она. — Просто отмечаю.

Она отвернулась к городу.

— Я держала руку над водой двадцать секунд, — сказала она. — Двадцать. Я считала. Ты выдержал восемнадцать и схватил меня.

Пауза.

— Ей хватило полутора.

— Это не соревнование.

— Я знаю, что это не соревнование.

Она сказала это резче, чем всё, что говорила до этого. И сразу, будто услышав себя со стороны, поправила воротник. Дважды, хотя он лежал ровно.

— Мне тридцать два раза стирали память, — сказала она, глядя вниз, на квадраты домов. — Я не помню, как выглядела моя мать. Я не помню, был ли у меня в детстве кто-то, кто просто взял бы меня за руку. Возможно, был. Возможно, я его стёрла вместе со всем остальным.

Ветер шёл ровно.

— Так что нет. Я не ревную. Мне нечем.

* * *

Я подошёл к луже.

Не знаю зачем. Может быть, чтобы не стоять рядом с ней.

Вода была тёмная и почти неподвижная, дождь шёл слишком мелкий, чтобы её рябить. Свет от прожектора на соседнем здании падал сбоку.

Я посмотрел вниз.

Отражение стояло ровно, чётко, только слегка размытое по краям.

Оно улыбалось.

Не усмехалось. Улыбалось спокойно и полно, как улыбается человек, которому только что сказали хорошую новость.

Я стоял с лицом, на котором не было ничего.

Я поднял руку и потрогал свой рот.

Отражение не подняло руки.

Оно улыбнулось шире.

Губы у него разошлись так, как мои губы не расходятся. Я знаю предел собственной мимики, я вижу его каждое утро в зеркале, когда проверяю, не порезался ли. Лицо в воде улыбалось за этим пределом — свободно, легко, как улыбается человек, которому хорошо.

У меня не бывало такого лица никогда. Ни разу за тридцать шесть лет.

И вот оно смотрело на меня снизу, из тёмной воды, и радовалось чему-то, чего я не знал.

Потом дождь усилился, поверхность пошла кругами, и всё стало обычным.

— Ты идёшь? — сказала Айна за спиной.

— Иду.

* * *

Я догнал её у лестницы.

— Я не приеду завтра, — сказал я.

Она остановилась.

— Тогда она останется в списке.

— Я знаю.

— Ты понимаешь, что через два дня…

— Понимаю.

— Тогда объясни.

Дождь шёл по её лицу, и она не вытирала.

— Вы снимете её из списка в любом случае, — сказал я. — Не ради неё. Ради того, чтобы я знал, что вы можете. А я приеду завтра или послезавтра, потому что мне некуда деваться, и вы это знаете лучше меня. Но приеду сам. Не за неё. Иначе это будет уже не сделка, а поводок.