История в Палермо

— Добей его! — злобно прорычал он, обращаясь к Джованни.

Тот послушно поднял с пола нож и трясущимися руками приставил его к груди, в область сердца.

— Э-э-э, не так, — протянул один из братьев. — Лезвие разверни параллельно рёбрам. Чего ты его поперёк расположил? Так не пробьёшь, сил не хватит.

Повернул, как посоветовали, и почувствовал, как орудие само, под тяжестью его рук, скользнуло в тело. С накатившим ужасом остановил давление и почувствовал стекающий по лбу холодный пот. Со страхом, пронизывающим всё тело и душу, посмотрел на друга и встретился с его спокойным, светящимся радостью взглядом.

— Смелее, — подбодрил он. — Я ухожу с Иисусом. А ты попробуй прожить эту жизнь достойно.

От этих слов он уже было попятился назад, но чья-то женская рука легла сверху на его, и лезвие скользнуло вниз, нещадно впиваясь в тело и сердце, прерывая жизнь. Клето умер, но на его лице так и осталась лёгкая полуулыбка, а лицо светилось счастьем. Это оставило неизгладимый след на окружающих, порождая в душе не только Луиджи сомнение: а действительно ли онислужат тому господину?

— Всё, дело сделано, пора расходиться, — проговорил тихий скрипучий голос. — Я с вашего позволения уйду первым. — И направился к выходу.

Вслед за ним с интервалом в пять минут разошлись и другие. Кто уходил группой, ведь хорошо знающие друг друга братья узнавали своих знакомых и в масках, поэтому ничуть не таясь, смело покидали собрание всей компанией. Другие уходили поодиночке.

Уго сидел на лавочке около большого дерева и без энтузиазма отстукивал пальцами когда-то понравившуюся ему мелодию. Он устал, ему хотелось спать, но в его доме посторонние люди. И как вообще они к нему попадают? Он ведь даже не успел ещё открыть дверь, а возился с приготовлениями и не спускался вниз по лестничному проёму. Из земли, что ли, вырастают? И сегодняшний визит существа, так похожего на Энрико, — что это вообще? Если даже допустить, что у кого-то из них есть ключи, но он же не так давно на входную дверь приделал засов, который можно открыть только изнутри. Не значит ли это, что существо открыло дверь? Или оно просто ходит сквозь стены?

Захотелось всё бросить и убежать куда подальше и про всё забыть. Но он обещал своему хозяину не оставлять возложенную на него работу. Парень запутался в собственных мыслях и том, чего он хочет. Но одно знал точно: без хозяина он умрёт с голоду на улице. К таким, как он, окружающие относятся без жалости и с презрением, даже от дождя не дадут укрыться в том же кафетерии. Лишь Энрико добр к нему. Он зол и беспощаден к другим, но к Уго всегда снисходителен. Именно он подобрал его умирающего на улице и предоставил для жилья эти апартаменты с одним условием: никому и ничего не рассказывать о том, что там происходит, и содержать всё в порядке. А взамен у него будет крыша над головой и банковская карта, с которой он может тратить столько, сколько захочет. И парень тратил, заказывая себе еду из ресторана на завтрак, покупал вещи, какие хочется, даже не глядя на цену.

Вечер пронизывал синевой воздух, нанизывая на тёмное небо звёзды, освежая прохладой перегретую от солнечных лучей брусчатку. Завибрировал телефон, и юноша прочитал короткую фразу: «Спектакль окончен». Встал и медленно побрёл домой.

Он не понимал, почему его господин, будучи добрым к нему, позволяет этим людям творить зло и причинять боль другим. Чего плохого сделали ему те люди? Сегодня ему открылась некоторая истина: его хозяин не человек. Возможно ли, что он действительно сам Сатана? Пусть его голос был немного рассержен и от этого звучал чуть по-другому, но это точно был он — Энрико Конте. Это для него все эти изверги приносят в жертву детей. Но почему тогда он добр с ним? Снова захотелось всё бросить и уйти, но если он уйдёт, кто же тогда похоронит несчастных? Кто им даст последний приют?

Нет, взрослые и подростки злые — их ему не жалко, а нынешних и подавно. Их он хоронить не будет. Просто высыплет где ни будь без всякого обряда, прямо на улице или вообще в мусорный бак. А вот другие заслуживают другого отношения.

Он не спеша добрался до дома, поднялся по лестнице и подошёл к алтарю, нажал на кнопку. Крышка жертвенника поехала в бок, открывая уже остывшую камеру для кремации, где лежал пепел от трёх человек. Взял металлическую банку из-под кофе, собрал весь пепел туда, закрыл крышкой и поставил на полку. Проверил и продул сопла и снова нажал на чуть заметную кнопку. Крышка вернулась на место.

Мучаемый сомнениями, парень терзал себя догадками. Нет, его хозяин сам по себе добрый человек, иначе бы он не стал спасать его от голодной смерти. Может, он сам рискует, находясь рядом с этим чудовищем? Хотя это чудовище спасло его от пыток. Не значит ли это теперь, что он его друг и не причинит вреда?

Сознание металось из крайности в крайность. Он нервно повернул рычаг-полку, и алтарь утонул в полу, а перевёрнутые шкафы в виде крестов приняли своё прежнее положение. Осталось дело за малым: нужно отмыть кровь. Но это уже завтра. А сейчас у него не осталось сил даже привести собственные мысли в порядок.

Ох уж этот сегодняшний день. Столько крови на стенах и полу — никогда раньше такого не было. Вызывает тошноту и даже отвращение. Парень бухнулся на кровать и забылся тяжёлым сном.

Ему снился Винсенте, обещавший писать, но не сдержавший слова. Он тыкал в него пальцем: «Ну дебил, ну дебил», — произносил он, крутя другим пальцем у виска, и под всеобщий гогот смеялся вместе со всеми. Но вдруг в эту серо-тёмную мглу хаоса и перемешанных лиц прорвался свет. И появилась она — пятилетняя Лючия, непонятно каким образом попавшая в их приют после отъезда Винсенте. Именно её он видел в цветных тонах, чётко различая даже цвет её светло-зелёных глаз. Розовое платье и красные туфельки с белыми гольфами придавали ей образ феи, и по волшебству её магической палочки никто не смел над ним смеяться и уж тем более издеваться в её присутствии. А она непонятно по каким причинам всегда ходила за Уго и называла его по только ей понятным мотивам братиком.

— Прекратите! — сурово сказала девочка, и окружающие затихли.

Это время было чудесным для него, но продлилось недолго. За Лючией приехали родственники из Аргентины. Девочка настаивала на том, чтобы уехать с Уго, и те даже сначала были не против, но, ознакомившись с его диагнозом, отказались от этой затеи. Ей и ему они сказали, что обязательно приедут за ним, но чуть попозже. И конечно, это была заведомая ложь, но ни Лючия, ни Уго этого не знали. И девочка отпустила руку мальчика и пошла с тётей и дядей.

Уго ждал и ждал напрасно. Полгода его не покидала вера в то, что за ним приедут, и он как-то высказался вслух, предположив, что Аргентина слишком далеко, поэтому до него добираются так долго. Окружающие подняли его на смех и, не щадя его чувств, высказали очевидную для всех вещь: он им не нужен и про него давно забыли, у Лючии скорее всего уже есть другой, более умный брат. Ему наговорили кучу гадостей, и подросток не сдержался — разгромил вокруг себя всё и вся. Досталось и обидчикам: двоим он пробил голову, одному сломал руку деревянной битой. Разбил окно и покрушил мебель.

...Вот тогда в его личном деле и появилась эта злополучная запись, что он склонен к беспричинной агрессии. Потому что как потерпевшие, так и очевидцы этого инцидента все как один уверяли, что не понимают, что на него нашло и почему он так разозлился. И его голос, одинокий и едва уловимый, растворился в многоголосом шуме лжи и обвинений.

Целый месяц он провёл в психиатрической лечебнице, попав в категорию непредсказуемо опасных. После этого его стали побаиваться и сторониться. Теперь уже его не задирали, как раньше, но это стало проблемой при трудоустройстве. Хозяин кафетерия, в который его трудоустроили сотрудники приюта, поспешил при первом же возможном случае уволить его от греха подальше, обвинив в воровстве. И даже не выплатил выходного пособия.

Пока ещё были деньги, Уго не унывал, но они быстро закончились, и он начал голодать. Парень пытался исправить положение, обивая пороги других похожих заведений, но везде получал отказ.

Уставшего и измождённого, уснувшего прямо на улице, его и подобрал Энрико Конте. Мужчина средних лет, в широкополой шляпе и тёмных очках, страдающий мизофобией, отчего на его руках, несмотря на жару, всегда были перчатки. Он угостил парня сэндвичем и предложил тайную работу церемониймейстера. Объяснил, что требуется от парня. И тот, испытывая ненависть ко всем и вся, охотно согласился.

А посему обрёл новый дом — пусть и небольшую квартиру на втором этаже и без окон, что было только плюсом: там всегда было прохладно, иногда даже приходилось разжигать камин. А к жилью у него появилась банковская карта с огромной суммой денег, которую он мог тратить на своё усмотрение. И сумма на этой карте никогда не уменьшалась, а из раза в раз становилась только больше.

Но потом, по количеству пепла на полу камеры, он стал догадываться, что в жертву приносят не только взрослых, но и детей. Энрико на его замечание отреагировал весьма спокойно и сказал, что в этом мире у каждого своя судьба и он не властен приказывать братьям, кого приносить в жертву. И Уго не надо над этим заморачиваться — ведь это совсем чужие ему люди. А дети не всегда будут детьми, со временем они вырастут и станут взрослыми и будут ненавидеть Уго так же, как и все остальные. Поэтому их и надо освободить от жизни, пока они не стали взрослыми. А сам Уго может подарить им последний приют, проведя любой ритуал для похорон.

Не согласиться с этой концепцией парень не мог, поэтому решил, что их пепел он будет высыпать в море на пляже, среди резвящихся детей, чтобы их души не знали печали и, не пытаясь стать взрослыми, испытывали лишь радость.

Утром он проснулся в уже чистой квартире и немало удивился. И плюс утвердился во мнении, что наличие даже засова на двери не спасает его от посещения жилища посторонними. Он позвонил Энрико, а тот каким-то образом сумел уверить его, что это сотрудник клининговой компании, который уже ждал его в жилище, а по окончании уборки ушёл, а Уго сам за ним закрыл дверь, но заспал и забыл. Говорил он это так убедительно, что юноша поверил и списал всё на свою забывчивость и пережитый стресс.

С исключением уборки появилось много свободного времени, и парень заказал столик в своём любимом ресторане. А так как он был завсегдатаем этого заведения, то место, куда он мог сесть, нашлось моментально. В заведении ко всему прочему в этот день в связи с юбилеем — ресторан отмечал сто двадцать пятый год с его основания — проводился конкурс. Нужно было с закрытыми глазами угадать блюдо, которое подадут. И к удивлению посетителей, и персонала он безошибочно угадал кушанье.

Уго помахал рукой, направив поток воздуха от яства к своему лицу, и, вдохнув аромат, произнёс:

— По-моему, это капоната. Сладко-кислое рагу из баклажанов, с сельдереем, оливками и каперсами. И ещё... — он чуть задержал дыхание, прислушиваясь к своим ощущениям, — чуть-чуть карамелизированный уксус и... кажется, кедровые орешки. Да, точно они. Я чувствую их лёгкий маслянистый оттенок.

Удивлённый официант наклонился и попытался заглянуть ему под маску, но никакой щели не обнаружил. Тогда он поддел блюдо вилкой, стараясь, чтобы все ингредиенты попали в рот за один заход, и стал внимательно смотреть на прожёвывающего пищу юношу.

Парень медленно прожевал, давая вкусу раскрыться полностью. На его губах появилась лёгкая, почти неуловимая улыбка — редкий гость на его лице.

— О, да, — выдохнул он с явным удовольствием. — Это бесспорно, несомненно она. Та самая капоната, которую я заказывал здесь в свой первый визит. Тогда я впервые почувствовал, что значит быть сытым и счастливым. Этот вкус — он как воспоминание о доме, которого у меня никогда не было.

Зал зааплодировал. Кто-то крикнул «браво!», кто-то одобрительно засвистел. Победитель получил десятипроцентную скидку на обеды в течение года. А ещё его эффектное фото поместили на стенд почётных посетителей ресторана. Парень был горд собой — наконец-то он смог удивить и поразить изрядное количество людей. Вокруг шумели, рукоплескали и кричали, и всё это посвящалось именно ему.

Луиджи нервничал. Он был вне себя от захлестнувшей его ярости и непонимания собственного состояния. Чтобы немного развеяться, дошёл до автостоянки и сел в машину.

Ему нравилась быстрая езда — она бодрила и всегда поднимала настроение. Сейчас хотелось ехать далеко и без остановки. Для этого на острове и предназначена дорога по кольцевой вдоль всего побережья. Ночная магистраль уже пуста, и здесь можно отдать волю чувствам.

Он надавил на газ и всем нутром ощутил, как машина начала стремительно набирать скорость. Отлично. Сейчас он прокатится, и всё в его жизни наладится.

Снова посмотрел на ладонь. Кожа в норме, но почему горит и болит так, будто в руке побывала раскалённая до бела кочерга?

«Стоп. А может, это какой-то химический ожог? Возможно, рукоять ножа была чем-то обработана. Кто-то из братьев решил меня разыграть или вообще устранить?»

Чтобы убедиться и утвердиться в своём предположении, он поднёс ладонь к носу и медленно, глубоко вдохнул, пытаясь почувствовать каждую ноту аромата. Разочарованно вздохнул — не уловил ничего лишнего, лишь собственный запах кожи. Ничего постороннего. И с некоторым облегчением, но всё же раздосадованный, опустил руку на руль.

Неприятно быть кем-то отравленным. А главное — за что? Там все свои, одно дело, одно направление. Эти смешанные чувства не давали полностью отдаться дороге и насладиться скоростью.

— Зачем ты меня убил? — услышал он вопрос, направленный в его сторону. — Моя мама теперь плачет, и мне очень жалко свою мамочку.

Повернул голову и на соседнем сиденье увидел голубоглазую, с немного волнистыми волосами, светло-русую девочку.

— Она теперь всегда плачет, — вздохнул ребёнок, — и папа тоже. Мне от этого грустно. Так почему?

Девчушка заглянула в его глаза проникновенным взглядом и словно коснулась далёких уголков его души.

Парень выругался, а затем помотал головой. Он спит? Нет, он не засыпал за рулём. Бросил взгляд на сиденье — никого. Напряжённо выдохнул.

Замотался он сегодня — всякая ерунда мерещится. Но не успел он додумать эту мысль, как встречный яркий свет надвинулся на него.

«Ага, не один я такой ночной ездок», — мелькнуло в голове с ожиданием, что сейчас машина проедет и свет пропадёт. Но не тут-то было. Свет заполнил всю машину, казалось, он был даже под сиденьем и исходил отовсюду.

— Я уже с Христом в раю, а тебе туда путь закрыт, — проговорил парень с алтаря, надвигаясь своим лицом на лицо собеседника. Он говорил радостно, спокойно и без страдания, а из его глаз лучился свет безграничного счастья.

Водитель зажмурился и опустил голову.

Его машина на полной скорости пробила ограждение и полетела вниз. Волны бушующего от шторма моря приняли её и забросали, как щепку, унося всё дальше и дальше от берега. Словно малые дети, не поделившие меж собой новую игрушку.

«Вот чёрт!» — выругался сатанист, совсем забыв, что им так ругаться запрещено.

Надежда на то, что ему удастся выбраться, не покидала его. Он, помня инструкцию по спасению из тонущей машины, стремился строго её соблюсти. Подождал, когда воды наберётся по шею, глубоко вдохнул, задержал дыхание. Он хороший пловец, и задержать дыхание на три-четыре минуты для него не проблема — значит, успех обеспечен.

Толкнул дверь, впуская море в машину. Вспомнил, что не отстегнул ремень безопасности, нажал на блокатор, освободился, ухватился за край и с силой толкнул себя наружу.

Но волны бушующего моря тоже имели на его счёт свои планы. Им хотелось поиграть — им было весело. Одна из них сильным встречным ударом швырнула его обратно, захлопнув дверь. Машина стремительно пошла ко дну — её больше ничего не держало на поверхности.

Лёгкие обожгла солёная вода, и жертву окружила холодная, непроглядная тьма.

— Сатана, мой господин, помоги мне! — вскричал Луиджи, даже не понимая, что его тело уже мертво и он останется здесь навеки.

Паника и отчаяние охватили его, и он забился в истерике.

— Не понимаю я людей, — со вздохом произнёс Тёмный Лорд своему приятелю. — Сначала всё делают, чтобы попасть сюда, а потом, когда Бог отдаёт их мне, почему-то впадают в отчаяние.

— Да, люди — те существа, которые не понимают своих желаний и не задумываются в большинстве своем о последствии своих действий. Мне пойти и объяснить ему, что двигаться вперёд могут лишь те, кто смог сохранить в себе хотя бы маленькую толику того света, вложенного в них при рождении нашим Творцом? Остальные же так и останутся в этой холодной и промозглой тьме?

— Не нужно, — резко ответил Сатана. — Он мне неприятен. Из-за его действий Архангел Михаил теперь меня даже на семь вёрст не подпустит к краю границ наших миров. Мне теперь даже пения птиц не услышать. Не то что полюбоваться рассветом.

Его тень растворилась в сгущающемся мраке тоски, грусти и сожалений.

Аэропорт Шарль-де-Голль встретил гостя уже без прежней радости. Чувство разочарования не покидало его последние дни. Но своим провожатым он не показывал вида. Лишь несколько раз оценивающе посмотрел на Диего. Ухажёр показался ему немного заносчивым и ненадёжным ещё с первого момента их общения, и он лишь проверил своё впечатление — оно, к сожалению, не изменилось.

Ему хотелось его осадить и упредить от ненужных будущих действий. В голове он уже проговорил: «Смотри, обидишь её — я с тобой разберусь». Но вслух этой фразы так и не произнёс, считая себя ещё не очень весомым человеком её окружения. Он улетит, а они останутся. Кто его знает, чего он там себе может напридумывать, а эта неосторожно брошенная фраза их рассорит. Тогда он и сам преподнесёт себя не с лучшей стороны.

Снова сжал в кармане коробочку с кольцом. Если бы знать наверняка, что он ей тоже симпатичен. Но эти дни им даже нормально поговорить не удалось — Диего то и дело вертелся рядом и полностью переключил всё внимание на себя. Ну, оно понятно: он самец и охраняет свою территорию. Здесь, наверное, он бы и сам вёл себя также. Хотя нет — не вёл бы. Он привык доверять своей партнёрше и не быть надзирателем.

Вот оппонент как раз эти дни вёл себя как надзиратель, выражая беспочвенные подозрения. Сложный и скользкий тип. Непонятно — это из-за большой любви или он так тешит своё эго и ублажает самолюбие? Ведь когда мужчина любит, его глаза излучают тепло. А в глазах Диего он сумел увидеть лишь холодный расчёт. Таким взглядом обычно смотрят перекупщики на товар, высчитывая в уме прибыль от его продажи.

В общем, впечатление не из приятных. Жизненный опыт подсказывал, что их отношения по вине парня не продлятся долго и обречены на провал. Но вроде как у них уже запланирована свадьба. Возможно, его опыт сейчас его обманывает, ибо ему из-за своих чувств хочется так думать.

Но если вдруг это так, он согласен подождать хоть год, хоть два, а то и три. В общем, столько, сколько надо. Главное — не прерывать общение.

С такими мыслями самолёт оторвал его от земли и поднял в небо.

Мастерская встретила его привычным полумраком и запахом влажной глины. Воздух здесь был густым, осевшим, будто само время застыло между стенами, покрытыми известковой пылью. Солнечные лучи пробивались сквозь узкое окно под потолком и выхватывали из темноты то торс незаконченной статуи, то угол стола с разбросанными инструментами.

Росарио остановился на пороге и глубоко вдохнул. Пахло мрамором, деревом, глиной и чем-то ещё — тем самым особенным запахом, который бывает только в старых мастерских, где руки прикасаются к камню десятилетиями. Ничто не изменилось с его отъезда. Резцы лежали на своих местах, кусок мрамора ждал своего часа, на подоконнике стояла наполовину опустошённая чашка с давно остывшим чаем.

Мужчина подошёл к рабочему столу, молча положил коробочку с кольцом на одну из полок для статуэток. Кольцо так и осталось лежать в бархатном ложе — он не стал его открывать. Не сейчас.

Провёл ладонью по поверхности стола, стряхивая сухую глиняную крошку, и на мгновение замер. Руки сами тянулись к материалу. Пальцы помнили каждое движение, каждое прикосновение к камню. И хотя душа всё ещё ныла от недавнего разочарования, где-то глубоко внутри зажглась искра.

Он взял свежий кусок глины, сжал его в ладонях и закрыл глаза. Перед внутренним взором возникла она — Луиза. Не та, что стояла с Диего на мосту. А та, что смеялась в Лувре, указывая на Мону Лизу. Та, что беззаботно выдумывала нелепые версии картин, заставляя его смеяться до колик в животе.

Рука начала двигаться сама.

Из-под его пальцев рождалось лицо. Плавные линии скул, лёгкий наклон головы, волосы, слегка прикрывающие виски. Он работал молча, сосредоточенно, не замечая времени. Глина поддавалась охотно, словно сама хотела принять этот образ.

Через несколько часов на столе стояла статуэтка — женщина в лёгкой накидке, чуть прикрывающей голову, с глазами, излучавшими умиротворение и спокойствие. Она была похожа на Луизу. Нет, это была именно она — но...

...отдалённо напоминающая старину. Если бы она жила тысячу лет назад, она была бы несомненно именно такой. Заворожённо задумчивой и красивой.

Росарио отступил на шаг, скрестил руки на груди и долго смотрел на свою работу.

— Что ж, — произнёс он для себя. — По крайней мере, здесь ты останешься со мной.

В мастерской стало тихо. Только где-то за окном слышался далёкий шум Палермо — вечернего, живого, равнодушного. А в комнате с запахом глины и пыли стояла она. В глине. Воплощённая. Навсегда.

Натали поедала большую порцию безлактозного мороженого с вишнёвым ликёром, посыпанного орехами. Да, сейчас она может позволить себе всё, что только пожелает. Дорогую вещь, дорогую машину и любое мороженое в любом количестве, о котором мечтала в детстве, но так и не смогла попробовать. Вкусно поесть — её любимое занятие. Это всегда дарит наслаждение и полноту жизни.

Но только не сегодня.

Какой-то червь поселился у неё внутри, недалеко от сердца, и неприятно точил тело, отчего было совсем скверно. «Нет, так дело не пойдёт», — думала она про себя. — «Надо что-то делать».

Ну почему, почему он улыбался? Ведь жизнь навсегда покинула его тело. Чему он так радовался даже после смерти? А этот свет, окутавший его тело?

Натали встряхнула головой, прерывая неприятные мысли и образы. Не хватало ещё ей загрустить по этому случаю. Она молода и богата. Да если она захочет, покорит весь мир, а ухажёры штабелями будут падать около её ног. У неё есть всё, о чём большая часть из них лишь мечтает.

Наивные. Думают, она не замечает, как с волнением смотрят на неё, когда на свидании она заказывает себе самое дорогое блюдо и напиток, и молятся про себя, лишь бы она на этом остановилась и не заказала ещё что-то. Даже не подозревая, что её это забавляет и она просто развлекается.

Нет, каждый из них, конечно, может сбежать, не заплатив. Но на её практике такой случай был лишь однажды. Другие платили, но больше чем на несколько свиданий их не хватало — они исчезали, ничего не объяснив, даже не выходя на связь. И лишь один признался вслух, что не сможет удовлетворить её потребности и не будет иметь возможности обеспечивать её на том уровне, на котором хочет она. И был очень шокирован её громким, с небольшой издевкой смехом, сопровождающимся надменным и холодным взглядом.

Ну а чего он хотел? Обещаний, что она пересмотрит свои предпочтения и начнёт ходить с ним по дешёвым кафе или заказывать блюда подешевле? Вот уж нет. Она у себя одна, и если ухажёр не может дать ей больше, чем может дать она сама себе, то он просто гусеница под её ногами, не более того. Ведь если она начнёт экономить и ходить по дешёвым кафе, покупать дешёвые вещи, то станет посмешищем для Греты. А та на правах лучшей подруги не упустит случая съязвить на этот счёт.

Было время, когда она считала и экономила каждую копейку, работая оператором на почте. Деньги, которые скопили для неё приёмные родители, она растранжирила за три месяца, уйдя в отрыв по своему разумению взрослой жизни. Покупала всё, что стоило дорого: платья, серёжки, колье, кольца. Питалась только в дорогих ресторанах и даже не заметила, как на её счету кончились деньги. А ей так хотелось продолжать этот увлекательный эпизод своей жизни.

Но зарплаты катастрофически не хватало. Мало того, она постоянно получала нарекания из-за своего несдержанного характера — хамила клиентам, а те в свою очередь жаловались на качество её работы. И она впала в депрессию. Грета предложила ей бросить такую работу, а это означало остаться совсем без средств. И девушка нервничала и раздражалась всё больше.

Её жалобы на нехватку денег коллеги высмеяли и посоветовали найти себе богатого — нет, не просто богатого, а очень зажиточного жениха, которого она с её запросами разорит года за два.