История в Палермо

— А чего, — произнесла с издевкой одна, — сначала он накупит ей всего без меры, а потом, когда его деньги закончатся, они на пару начнут продавать драгоценности.

— Ну да, — подхватила вторая. — Сначала кольцо, потом серёжки, а под конец — цепочку с шеи. И будет вспоминать, как он её дарил.

Все засмеялись. Громко, искренне, от души.

Натали смотрела на них молча. Потом на её губах появилась улыбка. Сухая, без эмоций. Дежурная.

С этого дня она перестала с ними обедать. Перестала отвечать на вопросы. Перестала здороваться. Она не замкнулась в себе — она замкнулась в своей ненависти. И эта ненависть росла каждый день.

Теперь она обедала только с Элен. Лишь она оставалась той, с кем Натали проводила время без неприязни.

Но как-то их с Элен пригласили поучаствовать в спектакле. После чего коллега, в то время всё ещё являвшаяся её подругой, бесследно исчезла, а Натали разбогатела и уволилась с работы.

Девушка гордилась собой. Она всего лишь один раз замарала свои руки, когда приносила в жертву свою напарницу. Всё остальное время она ловко манипулировала окружающими и была лишь наблюдателем. Ну или в крайнем случае корректировала чьи-то действия.

Надо, сказать спасибо приёмной мамочке, которая была психологом. В связи с этим у дочери была возможность прочитать и изучить кучу книг по психологии. И всё, что ей и Грете показалось очень полезным, она запомнила назубок. А потом стала применять на практике. Сначала на одноклассниках и младших соседских детях, а после переключилась и на приёмных родителей. Но здесь её умения дали сбой, и вместо желаемого она получила более строгий надзор и трёхдневное наказание — проведение в собственной комнате без права её покидания.

Чудаки. Когда второй этаж был преградой для подростка? Днём она просто спала, а ночью спускалась по простыне и со своей воображаемой подругой, которая появилась у неё в неполные одиннадцать лет, бродила по ночному городу. Подружка была не такая, как окружающие. Она никогда грубо не критиковала, а наоборот, больше восторгалась Натали и называла её гением. А когда кто-то раздражал Натали, Грета всегда говорила: «Ну и рожа, так и хочется ей врезать».

Но драки не проходили бесследно. Натали иногда, как исполнителю, доставалось тоже, и тогда она просила об этом Грету, но та всегда отвечала, что она выше этого. А после ко всему прочему были разборки и наказания от родителей.

То, что это проблемный ребёнок, супружеская чета знала. Они были третьей семьёй, которая решила удочерить девочку. Предыдущие две не справились с такой эмоциональной нагрузкой и отказались, сдав её обратно в приют. Вся беда была в том, что девочка лишь раз, живя в первой приёмной семье после того, как в автокатастрофе погибли её родители, обмолвилась о своей подруге.

Старшеклассница небрежно пихнула Натали в коридоре на перемене и не извинилась. А та в ответ, по настоянию Греты, измазала её кабинку краской и была застукана на завершающем этапе.

— Как вообще такое могло прийти тебе в голову? — возмущалась мама.

— Это не я придумала, это Грета, — ответила, потупив взор, девочка.

— Что ещё за Грета? Насколько мне известно, в вашем классе нет учащейся с таким именем. Где она живёт?

— Я не знаю. Спроси у неё сама, она же рядом находится. Скажи ей, Грета! — произнесла девочка, повернув голову туда, где, по её разумению, стояла подруга.

Приёмная мама ужаснулась и вместо того, чтобы обратиться к психотерапевту, строго сказала, что она уже большая, чтобы всё спихивать на вымышленных друзей, и должна признавать свою вину и отвечать за свои поступки сама. А если она до сих пор имеет вымышленного друга, то ей место не в семье, а в психбольнице.

После этого Натали ни разу больше не упоминала Грету. Это был их маленький секрет. Теперь всё, чему учила её Грета, Натали брала на себя и, не имея представления, как объяснить «свои» поступки, просто говорила:

— Ненавижу вас.

Это сбивало взрослых с толку, и выяснения отношений на этом заканчивались. И Натали ликовала. Она вот так просто решила проблему одной фразой. Да она гений. И снова оказывалась в приюте. И понимала, утвердившись в одной мысли: она ненавидит всех.

А вот чета Марино на такой выпад всегда продолжала диалог.

— Ненавидишь?! — удивлённо и оскорблённо спрашивала Джиневра. — И за что же это? Поясни!

Натали терялась, а Грета накидывала варианты.

— Скажи, что она страшная и рожа у неё отвратительная.

— Ты страшная и отвратительная, — злобно бросала Натали.

— Я?! — шокировано произносила женщина, и её брови невольно ползли вверх.

— А хоть и так, — продолжала она, выдохнув. — Но я о тебе забочусь. Я стараюсь для тебя, готовлю, обстирываю. И знаешь что? За всё, что ты получаешь от нас, ты не имеешь права так говорить. А ты сейчас оскорбила меня до глубины души. И не только меня, но и Стефано. Он сутками напролёт работает в саду, чтобы побаловать нас свежими фруктами. И вообще, внешние качества — даже уродство — не повод ненавидеть человека. И как ты с таким настроем собираешься жить и заводить друзей?

Натали ждала порки и уже корила Грету за её озлобленность. И когда она вообще стала такой? Поначалу она помогала скрашивать одиночество и разделяла её тоску о потере родителей. А что теперь?

Но потом она сделала не малоутешительный вывод: эти родители тоже временные, ненадолго. И скоро она снова окажется в приюте. А значит, не стоит к ним привязываться.

— Ненавижу, ненавижу, ненавижу, — шептала, зажмурившись, девочка.

— А я вот тебе что скажу, — проговорила, тяжело вздыхая, женщина. — Иди-ка ты в свою комнату и останешься сегодня без ужина. А утром спросишь у своего желудка, так ли ему ненавистна наша еда, что была приготовлена с таким старанием для тебя в том числе.

И Натали ушла в свою комнату с искренним желанием помириться с родителями утром.

Джиневра провожала её испытующе-суровым взглядом, а Стефано мял в руках ремень и время от времени шлёпал им себя по ноге.

В их шестьдесят с небольшим лет это был уже пятый приёмный ребёнок. И, признаться честно, ещё не было такого, чего бы они не смогли преодолеть и не наладить контакт. Бог не дал им иметь своих детей, но они смогли дать родительскую заботу другим — несчастным и осиротевшим чадам.

И пусть их дети не хватали звёзд с неба, учитывая их проблематику — ведь они брали тех, от кого отказывались другие, — но абсолютно все получили образование и стали достойными членами общества.

Самый старший, Алонзо, был их большой гордостью. Он стал мотористом и служил на сухогрузе, был на хорошем счету у капитана. Они как-то даже получили благодарность от руководства компании, которой принадлежало судно, где описывались его личностные качества и исполнительность. Сам же он на этот счёт отшучивался и ничего не рассказывал. Один раз лишь обмолвился, что их судно попало в серьёзный шторм и получило повреждения, к тому же выбыл из строя механик, вот ему и пришлось немного подсуетиться и взять на себя работы чуть больше, чем обычно. Но родители понимали всю серьёзность ситуации — ведь тогда пропало три сухогруза — и ещё больше гордились сыном оттого, что он очень скромен и не тщеславен.

Он часто звонил и присылал им открытки из разных городов, в которых говорил о своей сыновьей любви. Тот ещё романтик. А будучи в отпуске, катал их на их общей небольшой яхте, над которой корпел около года, доводя до ума. Тогда он брал на себя всё управление, чтобы родители, не отвлекаясь, могли насладиться бескрайним простором вселенной и порыбачить в своё удовольствие.

Второй была девочка Росанна. Она стала кардиологом и работала в частной клинике в Милане. Знакомые, узнав, кем работает их дочь, проникались уважением и не скупились на похвалу о том, каких достойных детей они взрастили и воспитали.

Потом были братья-близнецы Вико и Лучано, которых они усыновили уже подростками. Отпетые хулиганы с задержкой речи и лексическим запасом не более двадцати слов. Но и с ними им удалось наладить отношения. И пусть они не закончили университета и работали охранниками в супермаркете — это был большой плюс и великая победа. От прежних беспредельщиков и бунтарей не осталось и следа, а речь стала чёткой и грамотной — такой, какой могут позавидовать даже некоторые политики, выступающие с экрана телевизора.

После близнецов супружеская пара хотела остановиться. Ведь уже и силы, и годы не те, да и внуки уже есть. Переключить заботу хотя бы частично на них — это тоже счастье. А главное, это их внуки, которых воспитывают их дети по их подобию и примеру.

Но позвонили из приюта и попросили помочь девочке. И они не смогли отказаться.

— Ох, задать бы ей ремня, — кипя от негодования и разделяя слова, произнёс Стефано. Седовласый, но всё ещё держащий ровно осанку сухопарый старик. Его антрацитовые глаза излучали еле сдерживаемый гнев. — Как, ну как она могла назвать всю радость его жизни страшной и отвратительной? — его негодованию не было конца, но он был не из тех, кто поднимает руку на ребёнка.

Джиневра в ответ тяжело вздохнула и невольно посмотрелась в зеркало. «Неужели и правда я настолько стала страшной?» И для себя подметила, что, конечно, она не молода, как раньше, но и страшной нисколько не стала. Красота её ничуть не угасла, а, словно хорошее вино, приобрела особую глубину. Морщины, испещрившие лицо, не портили облик — напротив, они казались следами прожитой жизни, полной радостей и испытаний. Взгляд её серебристых глаз остался всё так же ясным и живым.

Выдохнув, произнесла:

— Дорогой, давай наберёмся терпения. Мы не знаем, что ей пришлось пережить в предыдущих семьях. Бедная девочка, родители погибли на её глазах. Как это должно быть тяжело. У неё наверняка осталась глубокая травма.

А про себя подумала: «Ну надо же, как же она умеет задеть за живое. И я даже на миг поверила ей. И как я могла так попасть под её влияние? Не просто с ней придётся. Похоже, я теряю хватку».

И здесь бы ей отступить, но в женщине взыграла профессиональная гордость.

— Не знаю, что там насчёт травмы, но так вести себя в тринадцать лет... Ты не считаешь, что это перебор?

Луч закатного солнца упал на край стола, словно приветствуя жителей этого дома. Но солнце поглотила туча, и он исчез. Женщина смахнула с поверхности последние крошки от трапезы и принялась мыть посуду.

— Попробую завтра провести с ней тест, а там посмотрим, что делать. Да, были у нас с тобой проблемные дети, но Натали — это что-то другое. Она словно бесёнок. Уж и не знаю, смогу ли я в таком возрасте наставить её на путь истинный. Но прежде чем лепить из неё что-то, надо сначала, чтобы она почувствовала и поняла тот факт, что мы на её стороне, что бы ни случилось.

Девочка в свою очередь тоже времени даром не теряла — всё думала и гадала, как лучше поступить. Ей хотелось иметь свой отдельный от всех угол, чтобы никто не мешал и не вторгался в их с Гретой пространство. А эта комната на втором этаже ей очень приглянулась. В её окно можно было даже уловить последние лучи заходящего солнца и видеть, как небо окрашивается розовым перламутром, а облака переливаются от розового до фиолетового. И никто не пытается её толкнуть или пихнуть, пусть и нечаянно, и не лезет с глупыми расспросами. Здесь она может вдоволь наговориться с Гретой о чём только пожелает.

— Послушай, — предложила она тихо. — Может, мы всё-таки попробуем остаться здесь? Мне совсем не хочется обратно в приют. Мне комната нравится, просторная.

— Только мебель отвратительная, — фыркнула Грета. — Меня это раздражает. Я не хочу здесь находиться.

— Хорошо. Я попрошу их поменять эту мебель на другую. И если они не согласятся, то мы покинем этот дом, — немного приуныв, ответила Натали.

— Ты покинешь, — заметила собеседница. — Я-то здесь не живу.

Открыла окно и скинула вниз завязанную к батарее простыню.

— Пока, подружка, — помахала рукой на прощание и спустилась вниз на тротуар. И бодро пошагала по погружённому в сумерки городу.

Ей смотрели вслед полные восторга с примесью лёгкой зависти глаза. Она делает всё, что ей вздумается, и никто ей не указ. А ещё она смелая — может по простыне спуститься со второго этажа. А вот сама Натали боится высоты. Но со временем она преодолеет свой страх. Обязательно преодолеет.

За завтраком девочка озвучила своё желание. Но прежде ей пришлось извиняться.

— Мебель?! — немного задумчиво, но с интересом произнёс Стефано, словно уже что-то решил для себя. В его глазах блеснул огонёк сдержанного восторга. Он кашлянул, прочищая гортань, и взглянул на свою пассию безысходным взглядом, словно говоря: «Это не моя затея, но мне придётся за неё взяться».

— Ладно, ладно, — махнула рукой, сдаваясь, женщина. — Можешь опять запустить свой цех. Только смотри, знай меру, не изнури себя работой.

Мужчина удалился, а через некоторое время принёс и отдал девочке в руки несколько каталогов — как резной, так и простой мебели.

— Вот, просмотри и выбери себе какую хочешь. А я пока цех к работе подготовлю, да станки посмотрю, всё ли в порядке.

Произнёс он как-то нежно, словно речь шла не о бездушном оборудовании, а о ребёнке. Да, было дело. Работал его цех в своё время бесперебойно. Столяр-краснодеревщик, имея в помощниках всего одного напарника, изготавливал мебель по спецзаказам — как люкс, так и элитный сегмент.

Несколько дней подружки листали каталоги и даже успели поспорить, что, где и как должно быть. И наконец выбрали то, что нравилось обеим. А именно — красное дерево с позолотой, близкое к стилю Луи Мажореля, но уже на более современный лад. Мастер закупил нужную фурнитуру и материал, сделал эскиз, а после принялся за работу.

Хотя тест был тревожным и Джиневра крайне пристально и внимательно всматривалась в девочку, пытаясь увидеть проблему, которая ускользала от опытного глаза психолога, она так и не смогла разглядеть то, что её тревожило. Сама же девочка стала более покладистой и уступчивой. Начала много читать и частенько заходить в мини-цех, наблюдая за работой приёмного отца. И мужчина был рад. На фоне изготовления мебели они смогли сблизиться. Глаза уже плохо видели, но руки помнили всё. Изготовив часть элемента мебели, он гордо говорил:

— А ну-ка, дочь, посмотри. Всё ли тут нормально?

И, поймав её довольный взгляд, улыбался в ответ, а потом, подмигнув своему отражению в зеркале, качал головой: мол, знай наших, — и продолжал работу. Он надеялся передать свой опыт детям. Но те не проявили к этому ремеслу интереса. Теперь оставалась надежда только на внуков. Успеет ли? — переживал старик. Старшему из них всего три года, а у него проблемы с сердцем. Но он был не из тех, кто впадает в уныние, поэтому частенько представлял, как его старшенький будет работать в этом цеху и делать всё даже лучше него.

Мебель была готова через месяц и заменила ту, что стояла в комнате. Девочка ходила, задрав нос, представляя себя принцессой. Теперь-то все в классе будут завидовать её убранству. Она прямо-таки слышала их восхищённые возгласы и вздохи — такой эксклюзив элитного сегмента. И действительно, обстановка в комнате не оставляла равнодушным никого, и Натали это нравилось. Она из раза в раз искала повод и какую-нибудь ненавязчивую причину пригласить к себе в гости кого-то из класса, кто ещё не был у неё, чтобы только насладиться их реакцией.

Вообще она любила внимание. Обожала, когда на неё смотрят не с сожалением и жалостью, а с нескрываемой завистью. Ведь она достойна всего самого лучшего. Поэтому она тянулась ко всему самому дорогому — будь то вещь или блюдо. В джелатерии она просила самую большую и дорогую порцию и не одну, но родители смотрели на неё с удивлением и говорили, что в неё столько не влезет, а если и влезет, то она обязательно заболеет. И, несмотря на все её протесты, брали меньшую порцию.

Это оскорбляло и злило и Натали, и Грету, которая начала называть их скупердяями и постоянно, при возможности, не упускала случая заметить девочке, что родители на ней экономят, омрачая радость от поедания десерта и ношения новой одежды. И подростка стало сильно раздражать то, что они всегда решают за неё, что и за какие деньги покупать. Претензия вместе с ненавистью поселилась в душе, подпитываемая недовольством лучшей подруги. И снова между ними стала расти пропасть неверия и отчуждённости.

Был, правда, случай. В день её рождения они уступили капризу и купили то, что она просила. И очень удивились, когда она не стала есть вторую порцию, сказав, что уже наелась. И правда, столько в неё бы не влезло. Но вторая порция была совсем не для неё — для Греты. Знала об этом лишь Натали.

Но Натали этого факта словно не замечала, и их конфликт разгорался все больше и напряжение между ними нарастало. Она считала так: «Раз вы не считаетесь с моими желаниями, значит, и я вправе поступать наперекор вам».

Девочка забросила учёбу и еле-еле закончила нижнюю ступень средней школы, после чего изъявила желание поступить на курсы программирования и разработки ПО. Но и там с горем пополам продержалась всего полтора года и была отчислена за неуспеваемость. В связи с чем Стефано обратился к своему бывшему клиенту, и по его протекции её взяли на почту оператором отделения. Но и там она проработала недолго, а почувствовав, на её взгляд, лёгкие и большие деньги, уволилась оттуда.

Родители узнали об увольнении случайно. Позвонили на почту — узнать, как дела, — а там ответили, что Натали больше не работает. Сначала Джиневра решила, что это ошибка. Потом — что это недоразумение. А потом позвонила Натали.

— Привет, родная. Ты совсем о нас забыла, в гости не заходишь. А знаешь что? Я пиццу готовлю. Приходи-ка ты сегодня к нам.

Вечером Натали пришла. С порога — тишина. Ни приветствия, ни вопроса, как прошёл день. Только Стефано сидел в кресле с газетой, которая не читалась, и Джиневра на кухне накрывала на стол.

— Натали, — начала Джиневра, вытирая руки о полотенце. — Мы должны знать, где ты работаешь.

— Послушайте, я уже взрослая. Хватит мне докучать.

— Я так и знала, — подлила масла в огонь Грета. — Они не просто так тебя пригласили. Видать, прознали, что на почте ты уже не работаешь. Не давай им спуска, подруга. Я наверх, подожду тебя в твоей комнате. Не могу смотреть на этих гиперопекающих.

— Вы меня своей опекой уже достали. Она вот уже где у меня, — Натали красноречиво провела прямой ладошкой у горла. — Но раз вам так уж очень интересно — скажу. Я нашла работу по душе и нисколько об этом не жалею. Мы отыгрываем мини-спектакли. Для богатых людей. И поверьте мне, там очень неплохо платят. Вам не о чем переживать.

— Официально, — уточнил Стефано, не поднимая глаз от газеты. — Нам важно, чтобы это было официально.

Натали медленно сняла куртку, повесила на крючок у двери. В её движениях не было ни раздражения, ни страха. Только холодная, почти скучающая вежливость.

— Хорошо, — сказала она. — Как-нибудь я вас приглашу на один из них. Посмотрите сами, убедитесь.

— Когда и куда? — Джиневра нахмурилась. В её голове возникли непотребные мысли: никто в здравом уме не станет платить большие деньги за миниатюру, если она не содержит в себе порнографии или насилия. Но дочь говорила спокойно, открыто — и она оставила это мнение при себе. Не стала озвучивать. Не стала мучить её ещё и подозрениями.

— На спектакль. Только не забудьте: там будут очень богатые люди. И они не любят, когда их беспокоят. Поэтому мне надо обсудить всё с руководством, прежде чем вас приглашать. Нужно зарезервировать для вас зрительные места, а это не так-то просто, — на ходу выдумала девушка. — Нет, отчего же! Можно в принципе нанять актёров, арендовать зал-студию и сделать представление именно для них. Ну и зрителям, конечно, придётся заплатить, чтобы изображали из себя важных особ.

Она поднялась по лестнице в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать. В голове уже зрел план. Но Грета тут же обрубила эту идею на корню.

— Подруга, да ты с ума сошла! Это же большие траты. А если они начнут пробивать студию по адресу, ты об этом не подумала? Мой совет тебе — избавься от них. И побыстрее.

Натали посидела, немного поразмышляла, взвесила всё за и против и поняла: Грета была права. Нанимать актёров, как изначально хотела она, — глупо. Слишком дорого. Слишком рискованно. Если им понравится, они будут ходить постоянно, и она просто разорится на наёмных зрителях и актёрах. Если нет — подозрения только усилятся.

Но если она приведёт жертву в это воскресенье — а не просто будет присутствовать и петь, — она получит в три раза больше, чем другие. А в данном случае — раз в десять, ведь жертвы-то две. И избавится от них навсегда. От обоих. От их ложной заботы. От их контроля. От их «официально».

Она достала телефон. Набрала сообщение секретным языком. Коротко: «В воскресенье правлю бал».

Отправила. И улыбнулась — на этот раз искренне.

— Ну чего ты там? — позвала Джиневра. — Чай стынет.

Девушка спустилась, не показывая вида, как её здесь всё раздражает. А вот пиццу умяла за обе щеки. Сухо поблагодарила и снова скрылась в своей комнате, которую любила по-настоящему.

— Натали, ты чудовище! Ты чудовище! — говорила, задыхаясь от негодования, Джиневра, стоя на коленях у истекающего кровью Стефано. — Это твоя благодарность за то, что мы посвятили тебе часть нашей жизни и взрастили тебя как собственную дочь?

Она безошибочно определила её среди людей, скрывающихся под масками и мантиями, и смотрела на неё, пытаясь заглянуть в глаза. Женщина поняла, что это их конец и она не сможет спасти ни себя, ни мужа. Поэтому до последнего держала его за руку, стоя на коленях у алтаря. Она поддерживала его и призывала быть сильным, просила прощения за то, что за всё это время не смогла распознать угрозу. И когда он сжимал руку, реагируя на боль, она крепче сцепляла свою с его, покрывая поцелуями и слезами.

— Скажи, что мы сделали не так, — снова обратилась она к Натали. — Мы ведь тебя любили. Почему ты так поступаешь? Нет, ты не наша дочь. Ты демон, занявший место нашей девочки. Да покарают тебя боги!

Жизнь постепенно уходила из мужчины, и женщина тоже слабела на глазах. И умерли они в одно мгновение. Стефано — от потери крови, а Джиневра — от того, что её сердце разорвалось от горя и переживаний.

А когда всё закончилось, Натали вдруг ощутила на себе тяжёлые взгляды присутствующих. Даже маски не скрыли искажённые гримасой отвращения лица. Чувство крайней неприязни пропитало воздух, делая его плотным и непригодным для дыхания. Им было тошно, противно стоять рядом с ней. Один вдруг произнёс:

— Не желаю видеть тебя в своей группе. Ты слышишь? Ты мне противна и омерзительна.

И все, словно он высказал мысль каждого, поспешили к выходу, обходя её, словно боялись чем-то заразиться от случайного прикосновения. Остался лишь один — Луиджи.

— Может, пояснишь, почему ты с ними так? Это ведь твои родители? — задал он вопрос, не скрывая любопытства.

Он был поражён, но в его взгляде не было ненависти. Он получил удовольствие, мучая жертву, и считал дурным тоном проявлять негативные чувства к тому, кто обеспечил его развлечением. Но для себя он знал: лично он никогда бы не привёл своих родителей — ни приёмных, ни родных. Хотя и от тех, и от других ему крепко доставалось из-за его садистических наклонностей. Он считал себя в этом деле докой и был уверен, что никто не переплюнет его в этом умении, и гордился собой. А тут особь женского пола сделала то, на что у него кишка тонка. Это немного поражало и моментами даже восхищало.

Вышли они вместе и отправились в джелатерию. Заняли дальний столик в углу, в стороне от всех, и там девушка посвятила его в подробности: идею подсказала Грета. Она взяла весомую порцию мороженого и поставила на стол напротив пустующего стула.

Парень, выслушал всю историю и разочарованно заметил, что девушка просто вольтанутая — и это ещё мягко сказано.

— Ты чокнутая, — сказал он, откидываясь на спинку стула и вынимая десертную ложку изо рта — Серьёзно. – помахал ложкой будто утверждая свою мысль,-Я много кого видел, но ты... — он покачал головой и усмехнулся. — Ты вообще без тормозов.

Натали не обиделась. Она привыкла к таким реакциям. Она даже ждала их.

— И что? — спросила она, отправляя в рот порцию мороженого. — Это плохо?

— Это... — он помолчал, подбирая слово. — Особенно. Ты особенная. Я таких не встречал.

Она улыбнулась — одними губами.

— Ты тоже. Мало кто понимает, что такое — идти до конца.

Он зачерпнул ложечкой прохладное мороженное, посмотрел на неё поверх стеклянного стаканчика.

— Слушай. Я тебе одну вещь скажу. Если ты хочешь открыто иметь большие деньги — тебе нужна фирма. Что-то типа отмывочной. Потому что тратить много — это привлекать внимание. Налоговая, знаешь ли, не дремлет.

— Хм,-утвердительно качнула головой собеседница, полностью соглашаясь с изложенным и проглатывая порцию которая таяла во рту. -А у меня кстати уже есть мысль, как поставлять детей. Тихо, без шума. Половину работы я уже сделала.