Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон

Глава 6. Встреча и расставание

Исполнить договоренность с мистером Отвеем оказалось легче, чем я ожидала, потому что отец рано ушел куда-то по делу, и, когда я спустилась на завтрак, он уже вышел из дома. Это принесло мне огромное облегчение, так как спасало от прощания и неизбежного обмана отца.

Была половина одиннадцатого, когда я, положив письмо на поднос на столе в прихожей, вышла из дома. Прямой путь к церкви шел через город, но страх встретиться с отцом или с кем-нибудь из знакомых привел меня на дорогу, ведущую в сельскую местность и огибающую город. Я шла быстро, бессознательно выбирая обходные дороги, все еще охваченная странным спокойствием, которое овладело мною еще вечером.

Когда подходила к церкви – она скорее напоминала часовню какого-нибудь состоятельного викария, – я взглянула на часы и увидела, что уже без пяти одиннадцать. Почти в то же мгновение, повернув за угол, я увидела фигуру, первый взгляд на которую сразу уничтожил мое самообладание, так что я готова была сесть прямо на тротуар. Ошибиться невозможно: хотя человек стоял спиной ко мне, его громоздкая неуклюжая фигура, своеобразная тяжелая неспортивная походка, похожая на шаги слона, – все это исключало ошибку.

Человек шел от меня, и я, затаив дыхание, пошла за ним, заметив, что время от времени у него над плечом появляется тонкое облачко голубого дыма. Наконец, на углу перекрестной дороги он повернулся и увидел меня. Он сразу отбросил сигару и пошел ко мне, картинно поднял шляпу и протянул руку.

– Хорошо, мисс Вардон, – сказал он, – что вы так пунктуальны. Я не надеялся, что вы будете так… хм… пунктуальны.

Я безвольно позволила ему взять мою руку, но ничего не ответила. Шок от неожиданной встречи постепенно проходил, сменившись тупым равнодушием, смешанным со смутным любопытством. Я чувствовала себя так, словно иду в гипнотическом трансе и молча, почти бессознательно жду, что произойдет дальше. Я шла как во сне рядом с каким-то историческим или мифическим персонажем, принимая эту неуместную ситуацию онемевшим сознанием.

Мистер Отвей как будто тоже был удручен необычностью ситуации, а может, его смущало мое молчание. Во всяком случае, хотя изредка откашливался, словно собирался заговорить, он молчал, пока мы не повернули за угол и не увидели в ряду бедных домов маленькое кирпичное здание, по общей форме и конструкции напоминавшее большую собачью конуру.

– Это церковь, мисс Вардон, – сказал он, – или мне лучше сказать Хелен. Немного трудно привыкнуть… хм… к такой интимности… за короткое время. Несомненно, вы тоже это чувствуете?

– Да, – ответила я.

– Я в этом уверен. Естественно. Если помните, меня зовут Льюис. То есть это мое христианское имя, – добавил он, слегка застенчиво произнося слово «христианское».

– Я помню, – подтвердила я.

– Совершенно верно. Я и не сомневался. Ахм. – Он раз или два в замешательстве кашлянул и потом, когда мы повернули к церкви, добавил: – Думаю, мы найдем дверь незапертой. Этого как будто требует закон. И внутри мы встретим мою экономку миссис Грегг. Она будет одним из свидетелей. Другим будет могильщик.

Как мистер Отвей и говорил, наружная дверь и правда оказалась не заперта. Впустив меня, он снова закрыл ее. Из темного вестибюля я прошла первой в неуютное помещение, где на белой оштукатуренной стене было, словно в насмешку, написано: «Возрадовался я, когда сказали мне: «Пойдем в дом Господень»[7].

У двери на скамье сидела маленькая хрупкая женщина, которую я видела в доме мистера Отвея, она разговаривала с лысым пожилым мужчиной потрепанного вида. Когда мы вошли, мужчина торопливо ушел в ризницу, а женщина встала и прошла несколько шагов нам навстречу.

– Это мисс Вардон, миссис Грегг, – сказал мистер Отвей, смущенно представляя меня.

Миссис Грегг посмотрела на меня с нескрываемым любопытством и со слегка враждебным выражением и ответила:

– Я видела ее раньше.

– Да, – замялся мистер Отвей. – Конечно видели. Да. Разумеется. Само собой. И я… хм… надеюсь… я хочу сказать…

Понятия не имею, что он хотел сказать, и подозреваю, он и сам не знал, но в этот момент из ризницы вышел человек – вероятно, могильщик – в сопровождении молодого священника, уже одетого в стихарь и несущего в руке книгу.

Очевидно, все заранее было объяснено и оговорено мистером Отвеем. Викарий занял свое место перед столом для причастия и раскрыл книгу. Я заметила, что он бросил на меня быстрый, полный удивления и любопытства взгляд, а потом как будто даже избегал смотреть в мою сторону.

Церемония началась внезапно и без всякого предупреждения. С тупым удивлением я поняла, что викарий говорит, вернее, читает вслух быстро и неразборчиво. Я слушала, но не очень внимательно, и почти не разбирала слова; думаю, таково и было намерение священника, он хотел своим полувиноватым бормотанием смягчить набор плохо связанных дерзостей, которыми насыщен текст службы, такой неуместный в век приличной и сдержанной речи. Я пыталась сосредоточить внимание на церемонии, но мысли мои постоянно устремлялись к отцу; я думала, где он сейчас и чем занимается. Он еще в своем офисе? Может, уже вернулся и нашел мое письмо?

Меня вернул к действительности вопрос, обращенный ко мне по имени, за которым следовало указание: «Скажи да». Я подчинилась мягко произнесенному приказу; мистер Отвей взял мою правую руку в свою большую и дряблую и повторил торжественные слова викария, представившиеся мне полными насмешки, и правдивой казалась только одна их часть: «С этого дня и навсегда в горе и в радости».

По-прежнему пассивная, сознающая только легкое неудобство и удивление от неуместности всей процедуры, я слышала, как мистер Отвей повторил эти слова, наши руки разделили и снова соединили, и я послушно повторяла вслед за викарием:

– Я, Хелен Вардон, беру тебя, Льюис Отвей, в законные мужья, чтобы к лучшему и к худшему, в богатстве и бедности, в болезни и здравии любить и беречь тебя, повиноваться тебе, начиная с этого дня и до смерти по Божьему завету, в чем даю тебе слово.

Происходящее казалось совершенно поразительным. Я обращаю подобные признания, полные любви, преданности и самоотречения, к совершенно незнакомому человеку. И сейчас он для меня – лишь имя, принадлежащее грубому и неприятному субъекту, на чей труп, упади он замертво в сию же минуту, я посмотрела бы с единственным чувством – облегчением.

Поразительная ситуация. Ее абсолютная невероятность заполняла мое сознание, исключая все остальное, когда мистер Отвей снова заговорил под диктовку викария, и я поняла, что мне на палец надели кольцо, церемония закончилась и безвозвратная перемена произошла.

Но даже тогда мои мысли от этой многозначительной сцены перешли к другим обстоятельствам, которые меня очень заботили. Склонившись рядом с мистером Отвеем и слушая возобновившуюся монотонную речь, я думала о том, где мой отец и что он делает. Пришел ли он и увидел ли мое письмо или служанка отнесла его в кабинет? И будет ли он разгневан или только опечален? Решит ли он, что я действовала правильно? Или проклянет мой поступок как необдуманный и ненужный? И наконец, возможно ли, что я поступила неправильно? Принесла ли я в жертву себя – и его – без достаточного основания?

Так переходили мои мысли от одного к другому под перемежающиеся молитвы и увещевания, на непрерывный поток которых я не обращала внимания. Наконец, церемония кончилась. И когда мы встали с колен, прошли вслед за викарием в ризницу и я подписалась знакомым именем в регистрационной книге, я впервые осознала, какая произошла перемена. Но и тогда вспышка понимания была временной. Не успела я пожать руку священнику и выйти на улицу, как мысли мои снова устремились к дому – к моему настоящему дому – и к отцу.

Выйдя из церкви, мы с мистером Отвеем какое-то время шли молча. Раз или два он хмыкал и как будто собирался заговорить, но либо не нашел подходящей темы для разговора, либо ему трудно было поделиться со мной мыслями. А я тем временем продолжала размышлять. Наконец, снова предварительно хмыкнув, он смог начать.

– Боюсь, Хелен, вы решите, что я слишком настаивал на том, чтобы вы вышли за меня.

Я пришла в себя, обдумала его слова и после небольшой паузы ответила:

– Что бы ни думала, я не жалуюсь. И не забываю, что приняла ваше предложение добровольно и собираюсь честно выполнять свою часть договора.

– Рад это слышать, Хелен, – оживившись, ответил он. – Я боялся, что вы будете обижены, решите, будто я слишком настойчиво добивался заключения сделки.

– Возможно, так и есть, – сказала я, – но это не меняет условий договора. Мои чувства к вам не принимали участия в соглашении.

– Да, верно, – торопливо согласился он, но было видно, что он удручен, и какое-то время мы шли молча. Мои мысли слова ушли в сторону, и тут я вспомнила вопрос, который снова и снова задавала себе, не находя ответа. Теперь, повинуясь новому импульсу любопытства, я задала его.

– Не скажете ли, мистер Отвей, почему вы захотели на мне жениться?

Он посмотрел на меня слегка удивленно и смущенно.

– Моя дорогая Хелен, – неуверенно начал он, – в этом нет ничего особенного. Я захотел жениться на вас по той же причине, по какой захотел бы любой другой мужчина: вы красивая девушка, прекрасная девушка, осмелюсь сказать, вы умны и проницательны и, насколько я могу судить по вашему отношению к отцу, добрая и любящая дочь. Я восхищался вами с тех пор, как впервые увидел – год или полтора года назад.

Вероятно, я выглядела удивленной – и на самом деле удивилась, ведь он никогда не пытался ближе познакомиться со мной, а он продолжал:

– Да, Хелен, я восхищался вами, но ничего не мог предъявить лично привлекательного и поэтому держал свое восхищение при себе. И только счастливый случай – счастливый для меня, хочу я сказать, возможно, несколько несчастный для вас, но думаю, все же вы не столь несчастны, как могли бы подумать, – позволил мне надеяться…

Он неловко замолчал, как бы ожидая, что я ему помогу. Но я ничего не сказала. Мое легкое любопытство было удовлетворено. Я выслушала объяснение, и оно показалось мне недостаточным. Фраза осталась незаконченной, и в наступившей тишине мои мысли снова вернулись к отцу.

Когда он получит мое письмо? И каковы будут его чувства, когда он поймет, что его спутница и товарищ по играм, его любимый подмастерье, навсегда для него потеряна? И каким будет его отношение к мистеру Отвею? Несомненно, он будет негодовать. Это ясно показывал его презрительный отказ на предложение. Да, он рассердится, будет вне себя от гнева, потому что, несмотря на спокойные и мягкие манеры, он страстный человек. Отец может быть неистов, что я знала по одному-двум случаям.

Наш врач, доктор Шарп, разделял мои опасения; он просил отца быть осторожным, избегать не только переутомления, но и любого волнения. Я с содроганием вспомнила наставления медика, о которых совершенно позабыла прежде. Отчаяние отца, его горе, его гнев против человека, заставившего меня заплатить столь дорогую цену, – мысли об этом лишь усиливали мое беспокойство. Я не учла, каким потрясением станет для него эта встреча, к которой он совсем не готов.

Подобный исход вполне вероятен. Отец вернется домой, как обычно, рассчитывая застать меня, и тут, без всякого предупреждения, в одно мгновение узнает, что меня навсегда вырвали из его жизни. Для него такое известие станет сокрушительным ударом.

Чем дольше я размышляла, тем невыносимее становилось ожидание. Что, если, прочтя мое послание, он серьезно заболеет? Такая возможность казалась не просто пугающей, но весьма вероятной. А если он уже распечатал конверт! Если он сейчас лежит, сраженный ударом, и рядом только слуги! Я в красках рисовала себе эту ужасающую картину, и страх мой рос с каждым мгновением; я думала, как скоро смогу сбежать к отцу, и тут мои мысли прервал голос мистера Отвея. Вначале я даже не слышала отчетливо, что он говорит, пока с усилием не оторвалась от своих жутких мыслей.

– Конечно, – продолжал он, когда я начала воспринимать его слова, – это подходило мне как одинокому холостяку, – но теперь не подходит. У нас будет дом совсем другого класса. И нужно будет нанять новых слуг. Я оставлю миссис Грегг, если вы не возражаете: она давно со мной и знает мои привычки, но нам понадобятся еще две служанки.

– Миссис Грегг ваша единственная служанка? – спросила я с отсутствующим видом.

– Да, – ответил он, – вернее, единственная живущая у меня служанка. По утрам приходит девушка и помогает ей в работе по дому и следит за порядком, когда миссис Грегг уходит за покупками. Поэтому она смогла сегодня утром прийти в церковь.

Мы свернули на тихую сельскую дорогу и через несколько шагов подошли к его дому. Миссис Грегг, которая, очевидно, быстрее пришла по другой дороге, стола в открытой двери, говоря с девушкой лет шестнадцати. Когда мы поднялись по ступенькам, миссис Грегг обратилась к мистеру Отвею:

– Мне нужно кое-что сделать в городе. Хотите, чтобы Лиззи осталась, или сами откроете дверь, если кто-нибудь придет?

– О, ей не нужно оставаться, миссис Грегг, – был ответ. – Я никуда не пойду. Но, пожалуйста, не задерживайтесь.

Миссис Грегг отпустила девушку и вышла за ней, закрыв дверь.

Мистер Отвей повесил шляпу на крючок в прихожей, поставил трость на стойку и виновато добавил:

– У миссис Грегг не совсем такие манеры, каких можно ожидать от служанки, но она достойная женщина, и можно ей полностью доверять. Она с севера, где манеры немного грубоватые. Показать вам вашу комнату?

Не дожидаясь ответа, он начал подниматься по лестнице на второй этаж, провел меня в спальню, остановился в замешательстве в двери и осуждающе посмотрел на скромное помещение.

– Неподходящее место для вас, Хелен, – сказал он, – но это мы исправим. Холостяку оно вполне подходило. Когда пошлете за своими вещами, увидите, что шкаф и выдвижные ящики пусты. Мои вещи в гардеробной, это небольшая комната справа. А сейчас я вас оставлю.

С этими словами он вышел, закрыв за собой дверь, и я услышала, как по лестнице спускаются тяжелые шаги.

Какое-то время после его ухода я осматривалась в совершенном отчаянии. Комната убогая, почти до нищеты, поразительно убогая для такого предположительно состоятельного человека. Но не данное обстоятельство наполняло меня ужасом. Привычка к спартанским условиям выработала во мне нетребовательность к быту. В отчаяние повергло меня неожиданное и горькое осознание: собственная воля мне больше не принадлежит. Я отдала себя во владение другому человеку – незнакомцу, к которому теперь испытывала все растущее отвращение. И помещение это не моя комната, а общая спальня. Личное пространство, право на сдержанность – все исчезло. Я принадлежу ему безраздельно. Клятва звучала так: «…повиноваться ему, начиная с сего дня и до смерти». И теперь нет права уйти или протестовать против его отвратительной близости. Я добровольно отказалась не только от свободы, но и от возможности противиться самому гнусному вторжению.

Конечно, я все это знала заранее. Но в суете и спешке, в тревоге и возбуждении от событий, заставивших меня принять поспешное решение, мое восприятие частично затмилось. Я знала, что делаю, но полностью осознавала лишь смутно. И только содержимое этой убогой комнаты и присутствие человека, который имеет на нее такое же право, как я, помогли мне осознать все с ужасающей ясностью.

Вскоре я с тупым любопытством узника, переведенного в иную камеру, принялась обследовать комнату: открывала порожний шифоньер, выдвигала пустые секции простого соснового комода. Потом заглянула в гардеробную – всего лишь крошечный закуток, снабженный рукомойником и небольшим шкафчиком с ящиками для белья, и даже подошла к окну, чтобы сквозь прикрытые ставни увидеть сад и улицу. Я уже собиралась отвернуться от окна, когда заметила человека, быстро идущего к дому. Сердце мое дрогнуло от радости, смешанной с тревогой.

Это был мой отец.

Я смотрела, как он подходит к дому, и с каждым его шагом усиливался мой страх. Каждое его движение свидетельствовало о возбуждении и гневе, быстрая походка, агрессивно выдвинутый подбородок, посадка плеч, то, как он ухватил за середину трость, словно собираясь нанести удар, – все было полно угрозы. Когда он подошел ближе, я спряталась за занавесью, но продолжала смотреть на отца с растущей тревогой, потому что видела его глаза под насупленными бровями, искаженный рот и необычно пятнистое лицо пурпурного цвета. Он выглядел пьяным, но я знала, что это не так.

Подойдя к калитке, он яростно распахнул ее, вошел и с силой захлопнул за собой; никогда раньше он так не делал. Отец прошел по дорожке, не посмотрев наверх, и исчез из моего поля зрения, а через мгновение я услышала громкий звон колокольчика, за которым последовали удары в дверь.

Я колебалась, не зная, что делать. Спуститься и попытаться его успокоить или оставаться здесь и ждать, когда пройдет первая вспышка гнева? Я вышла из спальни на площадку и стояла, прислушиваясь. Слух мой ловил тихий, медленный шаг мистера Отвея; затем раздался звук открываемой двери. И потом – громкий и яростный голос отца:

– Где моя дочь, Отвей? Она здесь?

– Да, – ответил мистер Отвей, – она наверху. Мы только что вернулись из церкви.

– Вы хотите сказать, – спросил отец, – что брак уже заключен?

– Да. Мы поженились полчаса назад.

– Что?! – взревел мой отец. – После моего письма? Вы сказали ей об этом письме? Не сказали, проклятый мошенник! Вы обманули ее!

– Что касается вашего письма, мистер Вардон, – услышал я ответ мистера Отвея, – я сам его еще не видел. Моя утренняя корреспонденция все еще…

Здесь дверь закрылась, и его голос стал неслышен. Они вошли в одну из комнат. Я вернулась в спальню и села на стул, дрожа с головы до ног. Во имя Господа, о чем говорил мой отец? Обманута? Правда ли это? Возможно ли, что я обманом завлечена в руки неуклюжего негодяя под ложным предлогом? Просто невероятно. И все же… Когда ошеломление от его невозможных слов прошло, буря гнева и негодования разразилась в моей груди, и я готова была броситься вниз и обрушиться на мистера Отвея, когда дом содрогнулся от тяжелого удара. Я вскочила со стула и на крыльях ужаса полетела вниз по лестнице и открыла первую же дверь, к которой подошла.

С того незабываемого мгновения прошли годы, но и теперь, когда я пишу эти строки, роковое видение стоит предо мною; я отворила дверь – и реальность предстала во всем своем ужасе. Взгляд мой выхватил эту сцену лишь на краткий миг, прежде чем я бросилась в комнату, но память о страшном видении пребудет со мной до конца моих дней.

Мой отец бездыханно лежал на полу у камина, его неподвижные глаза были устремлены на потолок, и из маленькой раны на правой стороне лба на висок пролилось несколько капель темной крови. Наклонившись к нему, стоял мистер Отвей с пепельным лицом и отвисшей челюстью – сама картина ужаса и смертельного страха, – в правой руке мистер Отвей держал прочную малакксую трость отца с тяжелой серебряной ручкой.

Я пролетела мимо него и припала к коленям отца; одного взгляда хватило, чтобы осознать: его больше нет. До сей поры мне не случалось видеть покойников, но ошибиться было невозможно. Я заговаривала с ним, звала его полным боли шепотом, гладила по голове и касалась лица – и все время знала, что он мертв, что он навсегда покинул меня. И пока я смотрела на него, живая серость черт сменилась смертельной белизной, глаза запали, а рот медленно приоткрылся. Наступил конец. Ошеломленная, потрясенная, почти лишившаяся чувств, я видела торжество смерти. Видела с тупой уверенностью полного отчаяния.

Когда я вбежала в комнату, мистер Отвей посмотрел на меня полными ужаса глазами, и, опустившись на колени, я слышала, как он отошел к письменному столу. Потом вернулся и снова наклонился к телу отца. Я чувствовала, что он рядом, хотя смотрела на бледное лицо папы и не ответила на взгляд мистера Отвея. Вскоре он заговорил тихим потрясенным шепотом:

– Это ужасно, Хелен! Мы можем что-нибудь сделать?

Я с неожиданным приступом отвращения посмотрела на него и заметила, что он больше не держит трость. Я медленно встала и остановилась перед ним.

– Нет, – сказала я. – Он мертв. Он мертв! Мистер Отвей, вы убили моего отца.

Он отшатнулся от меня, словно от какого-то жуткого привидения. Страшно было смотреть на его бледное, покрытое по́том лицо – лицо невероятного, смертельного ужаса.

– Хелен! – ахнул он. – Хелен! Ради Бога, не смотрите на меня так! Я не убивал его! Клянусь Богом! Он потерял сознание. Я хотел взять его трость, я должен был это сделать, иначе он убил бы меня… и он головой ударился о каминную плиту. Потом потерял сознание и упал. Я говорю правду, Хелен, Богом клянусь!

Я ничего не ответила. Не могу сказать, поверила я ему или нет. Я была потрясена случившимся и могла смотреть на мистера Отвея только с предельным отвращением, как на причину всего этого.

– Хелен! – умоляюще продолжал он. – Скажите, что вы мне верите! Клянусь, я не прикоснулся к нему. И не смотрите на меня так! Хелен! Почему вы так ужасно на меня смотрите?

Он стиснул руки и, бросив испуганный взгляд на труп моего бедного отца, простонал:

– Боже мой! Боже мой! Это ужасно! Ужасно! Вы думаете, он действительно умер? Мы можем что-нибудь сделать? Если бы здесь был врач… если бы мы могли кого-нибудь послать за ним. Мне пойти за врачом, Хелен?

– Да, – ответила я, – лучше пойдите.

– Я пойду, – сказал он. – Но вы ведь верите мне? Я клянусь…

– Лучше идите немедленно, мистер Отвей, – прервала я его.

Он снова жалобно и умоляюще посмотрел на меня, повернулся и вышел из комнаты. Я слышала, как он торопливо прошел по коридору, мгновение спустя закрылась входная дверь.

Снова я встала на колени перед отцом, взяла его безвольную руку, посмотрела на побледневшее лицо и бездумно удивилась тому, как оно меняется, становясь незнакомым. Я не плакала. Удар был слишком сокрушительный, слишком подавляющий, чтобы вызвать обычные эмоции. Я не думала связно, только смотрела на черты моего отца, утрачивавшие прежний облик, погруженная в какой-то смертельный транс, сознавая только боль и ощущение невыносимой потери.

Спустя какое-то время – не знаю, сколько на самом деле прошло времени, – в доме послышалось движение, и вскоре к двери приблизились легкие шаги. Дверь, которую мистер Отвей оставил полуоткрытой, растворилась с тихим скрипом, и миссис Грегг воскликнула: