Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон

Таковы были мои рассуждения. Ни логика, ни юриспруденция мне помочь не могли. Но у женщин свои способы смотреть на вещи, и иногда у них убеждения заменяют знания. То, во что ты веришь, кажется тебе знанием. Я была убеждена в непричастности мистера Отвея к смерти отца и подсознательно приняла его невиновность за доказанный факт.

Наконец я позвонила в офис и попросила мистера Джексона, секретаря-управляющего моего отца, прийти ко мне. Ожидая его, я сняла с полки юридический трактат «Закон о муже и жене» и перелистывала неприятные страницы, рассказывающие о законах, регулирующих семейные отношения. Очевидно, мистер Отвей прав. Насколько я могла понять, обстоятельства нашего брака не давали оснований для признания его недействительным. Я замужем – безвозвратно. Моя абсолютная свобода исчезла. И придется удовлетвориться относительной свободой, какую дает разъезд.

Я едва успела поставить книгу на полку, как пришел мистер Джексон, очень встревоженный и смущенный.

– Как это ужасно, мисс Вардон! – воскликнул он. – Поразительно! И так неожиданно! Мне не нужно говорить, как мы все вам сочувствуем.

– Вы очень добры, – сказала я, приглашая его сесть.

– Совсем нет, – ответил он. – Для всех нас это ужасное несчастье. Вас не расстроит, если вы расскажете мне, как все произошло?

– Именно с такой целью я вас пригласила, мистер Джексон. Хочу рассказать вам, что случилось, и спросить вашего совета.

Я кратко поведала ему о событиях утра.

При упоминании о моем браке он очень удивился, но также, как мне показалось, испытал большое облегчение, но ничего не говорил, пока я не закончила свой трагический рассказ. Тут он заметил:

– Я рад слышать, что вы вышли замуж, мисс Вардон… вернее, должен сказать, миссис Отвей… за человека очень состоятельного, если моя информация верна.

– Почему вы рады? – спросила я.

– Потому что, – ответил он, – это разрешает большую трудность. Ваш отец был очень способный человек и исключительный адвокат, но не слишком внимательно относился к финансовой стороне своей профессии. Боюсь, у вас осталось бы очень мало средств.

– Мне жаль это слышать, – сказала я, – потому что я не собираюсь жить с мистером Отвеем. Я попросила его согласиться на разъезд.

Мистер Джексон приподнял брови.

– Могу ли я спросить почему?

– Я не хочу сейчас вдаваться в подробности, – ответила я, – но могу сказать: этот брак основывался на ссуде. Я считала отца находящимся в трудном положении и договорилась с мистером Отвеем без его ведома. Однако выяснилась моя ошибка. У папы не возникало никаких затруднений. Вступая в союз, я превратно понимала ситуацию, поскольку мистер Отвей ввел меня в заблуждение. Соответственно я попросила его о разъезде.

– Он согласился?

– Еще нет, но думаю – согласится, поэтому мне придется подумать о своих средствах.

– Но он все равно должен будет вас содержать, – возразил мистер Джексон.

– Это невозможно, – сказала я. – Если я отвергаю брак, то не могу позволить ему содержать меня.

– Почему? – спросил мистер Джексон. – По закону он обязан это делать. Вы его жена. Пока сохраняется брак, вы не можете выйти за кого-то другого. К тому же он вряд ли будет возражать. Ведь он тоже юрист.

– Я думаю не о нем. Я думаю о себе. И не хочу ничем быть обязана мистеру Отвею, поэтому не приму от него никакой помощи.

– Мне жаль это слышать, – мрачно сказал мистер Джексон, – потому что, боюсь, вам придется трудно. Бизнес очень личный, и практически продавать нечего. Если бы я был квалифицированным юристом, я мог бы его продолжать. Но у меня нет лицензии, и сомневаюсь, в чьем-либо желании купить право на фирму по любой цене. Тем не менее я знаю необходимый порядок действий. Из завещания вашего отца мне известно: вы – основная, практически единственная наследница. Однако должен сказать: подобный статус мало чем поможет, очень мало. Если вы дадите мне полномочия разобраться в делах вашего отца, я вам точно скажу, каково положение, и, если я еще чем-нибудь смогу вам помочь, надеюсь, вы поставите меня в известность. Например, предстоят похороны…

Он неожиданно замолчал и провел взглядом по рядам юридических книг на полках.

– Вы очень добры, мистер Джексон, – сказала я, – и ваша помощь будет неоценима. Я бы хотела, чтобы вы, как друг моего отца, занялись похоронами, если вы будете так добры.

Остальная часть нашего разговора касалась дел предстоящих одного-двух дней, и у меня осталось чувство глубокой благодарности к этому спокойному и в целом сухому человеку, чье сочувствие носило самую практичную и приемлемую форму.

В половине седьмого пришла Джесси с покрасневшими глазами и сообщила, что мистер Отвей ждет меня в гостиной; там я его и застала, он непрерывно ходил вдоль стен и делал вид, будто рассматривает картины. Он по-прежнему был бледен и выглядел осунувшимся и усталым, но протянул мне руку с некоторой уверенностью.

– Я думаю, Хелен, – произнес он, – мои новости вас несколько успокоят. Я встретился с доктором Бери, и он сказал мне, что коронер удовлетворен объяснениями его и доктора Шарпа.

– Это значит, что расследования не будет? – спросила я с неожиданным подозрением.

– Нет-нет, – ответил он. – Конечно, расследование будет. Но коронер считает, что обстоятельства не требуют вскрытия. Я подумал, вы будете рады это услышать. Хм… тело будет оставаться на месте, пока его не осмотрят присяжные, потом его можно будет перенести сюда для… хм… погребения.

Я кивнула, но ничего не ответила на эти слова, и он после короткой паузы продолжил:

– Полагаю, Хелен, вы хотите, чтобы я для вас распорядился подготовкой к погребению.

– Спасибо, мистер Отвей, – ответила я, – но мистер Джексон очень любезно обещал позаботиться об этом.

Он посмотрел на меня несколько удрученно и неодобрительно сказал:

– Очень жаль, что вы не доверили мне распоряжение этим. Так выглядело бы лучше.

Конечно, так выглядело бы лучше – с его точки зрения.

Я ничего не ответила, последовала неловкая пауза, во время которой мистер Отвей готовился к тому, что, очевидно, было главной целью его прихода.

Наконец он нервно начал:

– Вы обдумали мое предложение, Хелен?

– Да, – ответила я. – Я тщательно его обдумала. Может, нам лучше пройти в кабинет: там не услышат слуги.

Мы прошли по коридору, и, когда вошли в кабинет и закрыли дверь, я продолжила:

– Могу сказать, мистер Отвей, что готова принять ваше предложение. Подумав, я пришла к выводу: ваш рассказ о событиях правдив.

– Слава богу! – воскликнул он. – Я был убежден в вашем понимании, Хелен, но какое невыразимое облегчение слышать эти слова! И я уверен, вы согласитесь со мной: не нужно упоминать незначительные обстоятельства, не имеющие отношения к делу.

– Я согласна и на такое условие, – ответила я, – но должно быть ясное понимание. Я не собираюсь говорить ничего, кроме абсолютной правды.

– О, конечно нет! – согласился он. – Я только прошу вас добровольно не делать никаких не относящихся к делу замечаний. Вы обещаете это?

– Я не уверена, имею ли право на подобный зарок, мистер Отвей; но на упомянутых вами условиях готова пойти и на это.

Его облегчение было трогательным. Столь явная реакция помогла мне понять, какой ужас он испытывал до сего момента.

Он развел руки, словно собирался обнять меня, но отступил, когда я холодно сказала:

– Вы готовы, мистер Отвей, со своей стороны выполнить вашу часть договора? Вы согласны заключить договор о разъезде, как я просила?

– Если вы настаиваете, – ответил он. – Это трудная сделка, но если вы на ней настаиваете, у меня нет выбора. Подойдет ли краткий неформальный разъезд?

– Нет, мистер Отвей, – решительно ответила я, – не подойдет. Соглашаясь скрыть факт, я действую вопреки совести и хочу иметь полную компенсацию за это. Я должна иметь юридически безупречное решение о разъезде.

– Хорошо, Хелен, – сказал он, – если так должно быть, пусть так и будет. Надеюсь, позже вы благоприятнее посмотрите на наши отношения, но сейчас сделаю все, как вы хотите. Я набросал черновик соглашения в самой простой форме с минимальным использованием юридического жаргона. Если оно вас удовлетворит, я скопирую его и подпишу.

Он протянул мне черновик договора, и я внимательно его прочла. Подобно прочим документам его авторства, текст оказался ясным, простым и кратким. В нем содержались все обсужденные ранее условия, за исключением лишь одного: срок действия ограничивался тремя месяцами.

– Я не могу согласиться с таким пунктом, – сказала я. – Не должно быть никаких временных рамок. Только договор о раздельном проживании.

– Но ведь вы не хотите сделать разрыв вечным! – воскликнул он.

На самом деле я желала именно этого, но решила, что выражаться слишком резко было бы невежливо. Трудно предугадать будущее, но если прописать зависимость срока от взаимного согласия, это позволит предусмотреть все случайности.

Мистер Отвей сухо признал мою правоту и спросил, как скоро я хочу начать исполнение договора.

– Так как он должен быть подписан до того, как я буду давать показания, лучше всего подписать немедленно. Если вы сделаете две копии, я приведу служанок, чтобы они были свидетелями.

– Боже мой, Хелен! – воскликнул он. – Какой деловой подход для такой юной леди! Но, вероятно, вы правы, только я бы предложил не знакомить свидетелей с сутью документа. Мы же не хотим, чтобы весь мир становился очевидцем нашей частной жизни, особенно сейчас.

Это разумно, хотя в нашем положении сохранить тайну от мира совершенно невозможно, особенно после того, что я рассказала мистеру Дженкинсу. Однако я обещала сохранять приличную сдержанность, и, когда мистер Отвей сделал две копии – я внимательно прочла обе, – вышла и позвала Джесси и кухарку.

– Я хочу, – произнесла я, – чтобы вы стали свидетельницами, как мы с мистером Отвеем подписываем несколько документов. Вы должны видеть, как мы подписываемся, потом подписаться сами.

Женщины с удивленным и испуганным видом пришли в кабинет, украдкой поглядывая на меня и мистера Отвея. Два документа лежали на столе. Оба накрыты листами промокательной бумаги, оставлены только места для подписей, к каждому листу уже подвешена красная печать. Мистер Отвей подписал первым, потом отдал перо кухарке и показал место, где она должна расписаться.

Когда с формальностями было покончено и служанки вышли – несомненно, чтобы обсудить происшедшее на кухне, – мистер Отвей передал мне копию с его подписью и, взяв другую, встал, собираясь уходить.

– Прежде чем я уйду, Хелен, – сказал он, – нужно обсудить еще один вопрос. Я решил, что в документе лучше ничего не говорить о содержании…

– Вы поступили совершенно правильно, – прервала его я. – Конечно, в данных обстоятельствах я не прошу ни о каком содержании и не приму его.

– Но сейчас вам деньги и не нужны, – заметил он. – Нам известно, что на счету вашего отца пять тысяч фунтов…

– Они не принадлежат ни ему, ни мне, – отрезала я. – Как только завещание вступит в силу, вы получите всю сумму для передачи вашим клиентам.

– Излишняя щедрость, Хелен, – возразил он. – Бессрочное пользование этими средствами являлось условием нашего договора, ради которого вы и согласились на брак. Союз заключен, и будет справедливо оставить сумму вам в качестве компенсации. По существу нашего уговора деньги – ваши.

Я едва не ответила, что наш контракт аннулирован и соблюдать его я не намерена. Однако благоразумие подсказало: такое намерение до поры лучше придержать при себе. К тому же слова мистера Отвея были не вполне точны, о чем я и поспешила заявить.

– Эти средства предназначались для помощи отцу на случай его неплатежеспособности. Но выяснилось: он в состоянии платить сам. Я желаю полного погашения его долгов, насколько хватит капитала. Несомненно, такова была бы и его воля.

– Но вдруг выплаты поглотят все без остатка? – не унимался мистер Отвей. – На какие средства вы собираетесь жить?

– Вероятно, поступлю так же, как другие женщины, у которых нет независимых средств. Буду работать, чтобы было на что жить. Но преждевременно говорить об этом, пока я не получила отчет мистера Джексона. Не думаю, будто я осталась совершенно без денег.

Мистер Отвей мрачно покачал головой.

– Вы идеалистка, Хелен, и заблуждаетесь. Вам совершенно не обязательно работать, чтобы обеспечить себя. Вы замужняя женщина и должны получать содержание, я готов содержать вас и буду этому рад. Но сейчас не стану настаивать. Если вам понадобятся деньги, вы знаете, где их получить – не качестве услуги, а по праву. Теперь есть еще один вопрос, о котором я хотел бы поговорить с вами. В документе о раздельном проживании ничего не сказано о наших отношениях, кроме самого необходимого. Я не ставил условием, чтобы вы сообщали мне о своем местопребывании, но сейчас прошу вас, если вы покинете Мейдстоун, сообщить мне свой адрес и позволить поддерживать с вами связь. Это разумная просьба, Хелен, и я уверен, что вы согласитесь с ней без колебаний.

Однако какое-то время я сомневалась. По правде сказать, мне совсем не хотелось соглашаться! Я мечтала раз и навсегда вычеркнуть мистера Отвея из моей жизни и начать все заново. Тем не менее просьба действительно была разумной и грозила стать требованием, так что в итоге, пусть и с большой неохотой, пришлось уступить.

– Спасибо, Хелен, – сказал мистер Отвей, протягивая мне руку. – Больше я сейчас не буду вас беспокоить. Мы понимаем, что я не буду терять вас из виду, и, если вам понадобится помощь, финансовая или иная, вы дадите мне знать. И могу ли я рассчитывать, что на расследовании вы не будете говорить ничего, кроме самого необходимого?

Я обещала ему это и, холодно пожав руку, проводила и выпустила из дома.

Когда я стояла в двери, глядя, как он идет тяжелой слоновьей походкой, в калитке появился человек и, подойдя ко мне с почтительным и неловким видом, снял шляпу и протянул маленький синий конверт, на котором было написано «Миссис Льюис Отвей». Я взяла послание. Закрыв дверь и вернувшись в кабинет, раскрыла конверт и нашла в нем листок белой бумаги; как я и ожидала, это оказался вызов на расследование. Я прочла безапелляционные фразы, положила листок на стол и поднялась к себе, чтобы остаться одной и подумать о предстоящем.

Но мысли, упорядоченные, полезные, не шли на ум. Все вокруг меня говорило скорее о жизни, так трагически оборвавшейся, чем о пустом и неопределенном будущем, которое мне предстояло. Открытая книга на подставке для чтения, торопливые строки в записной книжке, оставшиеся без ответа письма и стопка незаконченных рисунков на столе – все словно просило меня подхватить брошенную нить, поставить незавершенное прошлое перед незащищенным будущим. Я беспокойно спустилась в мастерскую, где на верстаке все еще стояло ведерко для угля – немое, но красноречивое напоминание о последнем вечере, – и снова остро ощутила одиночество и опустошение. И весь остаток дня я бродила по дому, как потерявший покой призрак; на меня с жалостью, смешанной со страхом, смотрели служанки; я не плакала и была внешне спокойна, но в глубине души разрывалась от горя и утраты, и эти ощущения с каждым моментом словно усиливались.

И однако, когда в тишине ночи наконец пришли слезы, и мое горе, больше не безмолвное, выразилось во всхлипываниях и болезненных стонах, за огромной утратой и опустошением таились мир, отдых и отсрочка.