Доктор Торндайк. Исповедь Хелен Вардон

Глава 7. Условия освобождения

Когда миссис Грегг вышла, я закрыла дверь, села на стул у письменного стола и постаралась собраться с мыслями. Хотя я смутно сознавала, что страшная беда сильно подействовала на мое положение и я должна определять мои дальнейшие действия, подавляющее горе и ощущение безвозвратной потери делали связные мысли невозможными. Мой отец мертв. Я могла думать только об этом. Мой единственный совершенный друг, которому я отдала всю любовь и который отвечал своей любовью, ушел из моей жизни. Отныне я в мире одинока.

Вскоре я услышала, как уходит доктор Бери, и в комнату вошел мистер Отвей; выглядел он как человек, перенесший тяжелую болезнь. Он безвольно опустился на стул и сидел, сложив руки на коленях и глядя на меня с жалобным и испуганным выражением.

– Ужасно, Хелен, – сказал он надломленным голосом. – Ужасно! Ужасно!

Я не ответила и посмотрела на него со смесью любопытства и негодования. В своем бесконечном горе я не находила жалости для того, кто стал причиной этого страшного несчастья.

– Почему вы не разговариваете со мной, Хелен? – умоляюще спросил он. – Почему не даете мне ни малейшего утешения? Подумайте о том, в каком ужасном положении я оказался.

При этом проявлении жалкого эгоизма я в своем горе испытала страшный гнев.

– Вы! – презрительно воскликнула я. – А как же я? Вы отняли у меня отца, отняли все, что было важным в моей жизни, и вы просите меня утешать вас?

Он умоляющим жестом протянул ко мне руки.

– Не говорите так, Хелен! – взмолился он. – Не говорите, что я лишил вас его! Это был несчастный случай, который невозможно предвидеть. И еще, Хелен, – убедительно добавил он, – вы потеряли отца, но приобрели преданного мужа.

Услышав такое, я с огромным удивлением посмотрела на него, и мои мысли начали приходить в порядок. Я поняла, какие действия мне нужно предпринять, хотя сами эти действия в тот момент не могла себе представить. Но отчетливо видела: то, что он мне предлагает, совершенно невозможно.

– Вы думаете, мистер Отвей, – спросила я, – что после всего произошедшего я могу жить с вами как ваша жена?

– Но вы и есть моя жена, Хелен, – возразил он.

– Я согласилась выйти за вас, мистер Отвей, чтобы спасти отца, но спасти его не удалось.

– Таков, несомненно, оказался ваш мотив, Хелен, – ответил он. – Я не отрицаю. Но вы согласились стать моей женой на некоторых условиях, и я их выполнил – или готов был выполнить…

Он колебался, охваченный каким-то замешательством, и его фраза, которую он не закончил, дала мне подсказку.

– Мистер Отвей, – произнесла я, – вы получили письмо моего отца. Что было в том письме?

При этом вопросе он совершенно потерял самообладание.

– Я получил его письмо, – запинаясь, ответил он. – Я его не видел, но он сказал… но дело в том, что в возбуждении этого утра я забыл просмотреть утреннюю корреспонденцию. Если письмо пришло, оно все еще должно лежать в ящике.

– Давайте посмотрим, есть ли оно там, – предложила я.

Смятение в мыслях быстро проходило, ко мне вернулась способность мыслить, и я начала создавать план действий. Встав, прошла вместе с мистером Отвеем в прихожую и смотрела, как он открывает почтовый ящик. Когда крышка откинулась, я увидела внутри лишь один конверт, и даже в этот волнующий момент меня поразило значение данного факта. Очень странно, что утренняя почта принесла деловому человеку только одно письмо.

Он достал послание, взглянул на него и протянул мне. Узнав почерк отца, я вскрыла конверт, достала листок и прочла вслух. Вот его содержание.

«Стоунберри, Мейдстоун

25 апреля 1908 года

Дорогой Отвей!

Вы, несомненно, будете рады услышать, что наше небольшое затруднение благополучно разрешилось. Произошло неожиданное. Мой друг смог вернуть мне средства, которые я одолжил ему, и прислал чек на всю сумму. Я переправил его в свой банк, но из соображений предосторожности, учитывая размер платежа, дождусь подтверждения обналичивания, прежде чем отправлять свой чек вам.

Однако вы можете ожидать получения всей суммы в течение трех дней с этой даты.

Благодарю вас за терпимость.

Искренне ваш

Кончив читать, я строго посмотрела на мистера Отвея.

– Вы понимаете, – сказала я, – что это письмо делает наш договор недействительным?

Он ответил не сразу, но стоял, не глядя на меня и нервно сжимая пальцы.

– Вы это понимаете? – требовательно повторила я.

– Ну, в некотором смысле да, – неуверенно ответил он. – Если бы это письмо пришло раньше… если бы я его увидел…

– Если бы вы его увидели! – гневно прервала я. – Какое это имеет отношение к вопросу? Письмо вам доставили, как свидетельствует почтовый штемпель, прежде чем вы вышли из дома. Оно пришло в первой почте. Если вы его не распечатали – это ваше дело. Когда мы встретились сегодня утром, наш договор был уже недействителен.

Он нервно посмотрел в коридор в сторону кухонной лестницы.

– Не нужно здесь стоять, – попросил он, – пойдемте в кабинет и поговорим спокойно.

Он провел меня в комнату, из которой мы вышли, и, закрыв дверь, неодобрительно посмотрел на меня.

– Это несчастное дело, Хелен, – сказал он. – Очень несчастное. Конечно, мне следовало просмотреть утреннюю почту, но в своем естественном возбуждении я этого не сделал. И теперь не вижу, что мы можем сделать. Только постараться примириться с произошедшим.

Я удивленно посмотрела на него.

– Но разве вы не понимаете, что наше соглашение стало недействительным до заключения брака! – воскликнула я.

– Нет, – ответил он. – Это письмо – только извещение о намерении заплатить долг. Сам долг не был выплачен.

Я потеряла терпение.

– Не будем уклоняться и придираться, мистер Отвей, – нахмурилась я. – Наш договор стал недействителен до того, как был заключен брак, и я не сомневаюсь, что вы это знали. Вы обманом получили мое согласие.

– Я не признаю вины, – сказал он. – Но даже если принять ваши слова на веру, что вы предлагаете?

– Я предлагаю аннулировать брак, – ответила я.

Он покачал головой.

– Это невозможно, Хелен. Брак неуязвим. Его можно аннулировать только при наличии определенных условий, но ни одно из них в нашем случае не соблюдено.

– Но мое согласие получено путем обмана! – воскликнула я. – Подобной причины вполне достаточно для признания брака недействительным!

– Я отрицаю факт мошенничества, – упрямо сказал он. – Но в данном случае это неважно. Брак совершенно законный, вы совершеннолетняя, вы дали свое согласие без принуждения, и нет никаких препятствий, указанных в законе. Уверяю вас, Хелен, что наш брак нельзя признать недействительным, его нельзя аннулировать в обычном процессе.

Как я ни сомневалась в его правдивости и чести, но подумала, что в данном случае он говорит правду. Однако все равно мое положение невыносимо.

– Вы хотите сказать, что закон признает брак женщины с убийцей ее отца?

Он поморщился, словно я его ударила, и заметно побледнел.

– Ради любви к Богу, Хелен, – взмолился он, – не говорите так! Вы не верите в это! Я вижу по глазам. Вы знаете: я не убивал вашего отца.

– Мне ничего не известно, – ответила я. – Помню только: когда вошла в комнату, мой отец лежал мертвый с раной на голове, а вы стояли над ним с тяжелой тростью в руках.

Я подумала, что он потеряет сознание. Ахнув, почти всхлипнув, мистер Отвей опустился на стул, по его бледному лицу тек пот. Жалобное зрелище, но я не испытывала к нему сострадания. Я лишь хотела вырваться из сетей, в которые попала по его вине.

– Клянусь, я к нему не притрагивался! – продолжал он, задыхаясь. – Даю слово! Вам известно: я невиновен. Вы это говорите, только чтобы помучить меня. Вы сами не верите в собственные слова. Я же вижу!

– То, во что я верю, имеет очень мало значения, мистер Отвей, – холодно ответила я. – Решение зависит не от меня. На основании фактов вас будут судить другие.

Ответ последовал не сразу. Казалось, бедняга парализован ужасом: человек сидел, тяжело дыша и глядя на меня так, будто ожидал немедленной расправы. Наконец раздался хриплый, неотчетливый голос.

– Хелен, чего вы хотите от меня?

– Я требую расторжения брака, – ответила я.

– Но я уже объяснил: это неосуществимо. Его нельзя аннулировать в обычном смысле. Будьте разумны, Хелен. Давайте поговорим и попробуем договориться.

– О чем именно? – спросила я.

– Послушайте, – убедительно заговорил он, – я хотел бы удовлетворить ваши желания, насколько дозволяют обстоятельства. Я не безрассуден и понимаю: сейчас вы не хотите жить со мной как супруга. Мы не можем признать брак недействительным, но можем договориться о разъезде – временном, без ущерба для будущего, по взаимному согласию. Как вам такое предложение?

– Если аннулирование невозможно, раздельное проживание станет выходом. Правильно ли я понимаю, что вы согласны на подобный шаг?

– Да, – ответил он, – я согласен на врененный разъезд при соблюдении некоторых условий, как вы понимаете.

– Каковы ваши условия? – спросила я.

Он раз или два кашлянул, словно подбирая слова. Потом, не глядя мне в глаза, неуверенно начал, подобострастно, но пытаясь говорить убедительно:

– Точные обстоятельства прискорбной кончины вашего отца известны только вам и мне, больше никому. Как я вам сказал – и я убежден, что вы мне верите, – его убил сердечный приступ, когда мы боролись за обладание тростью. Смерть была вызвана возбуждением и яростным напряжением. Возможно, какое-то отношение имеет удар головой о край каминной полки, потому что почти сразу после этого ваш отец потерял сознание. Он отпустил трость и упал, оставив ее у меня в руках. С моей стороны не было никакого насилия. Я ни разу его не ударил и вообще не совершил ничего, способного повлечь за собой смерть. Это истинная правда, Хелен, и я убежден: вы мне верите, вопреки своим словам.

– У меня есть лишь ваше заверение в собственной невиновности, – сказала я.

– Совершенно верно, – согласился собеседник. – Но в глубине души вы мне доверяете. Вам известно состояние здоровья вашего отца, вы знаете – временами он впадал в неистовство. Поэтому вы не сомневаетесь в моих словах. Но другие, лишенные ваших знаний, могут не поверить.

– Я не говорила о доверии к вам, – вставила я. – Однако оставим эту тему. Продолжайте, пожалуйста.

Он помолчал, вытер лицо носовым платком и снова заговорил.

– По вашим словам, войдя в комнату, вы застали меня над телом вашего отца с оружием в руке.

– Да, я подтверждаю это.

– Я знаю, Хелен. Вы увидели у меня в руках тяжелую трость. Все так. Но… дело значительно упростилось бы, если бы данное обстоятельство… осталось для всех остальных тайной.

– Вы хотите, – сказала я, – чтобы я утаила, что видела вас стоящим над телом моего отца с тяжелой тростью в руке?

– Я бы не стал употреблять слово «утаила», Хелен, – ответил он, снова проводя платком по осунувшемуся лицу. – Я только прошу вас воздержаться… в интересах правосудия… и простой человечности… от упоминания некоторых фактов, допускающих неверное истолкование и способных привести к ложным выводам. Моя просьба вполне разумна. Несомненно, вы вините меня, считаете виновником трагедии… и я признаю: в определенном смысле так оно и есть. Но вы не должны быть мстительной, Хелен, или несправедливой. Вы не хотите моего появления на скамье подсудимых, а то и осуждения – подумайте о последствиях, Хелен. Меня могут признать виновным, хотя я чист перед Богом! Боже мой! Подобный исход ужасен! Вы же не желаете столь страшной судебной ошибки, которая тяжким грузом ляжет на вашу совесть.

– Моя совесть останется чиста, – холодно ответила я. – Не я выношу вердикт. К тому же в подтверждение вашей невиновности есть лишь ваши слова. Вы сказали их мне и сможете повторить другим, а уж они решат, верить вам или нет.

Мистер Отвей стиснул руки и с умоляющим жестом наклонился ко мне.

– Хелен! – воскликнул он. – Не будьте такой жестокой, такой холодной! Неужели у вас нет ко мне жалости? Подумайте о моем ужасном положении! Я не виноват, но обстоятельства против меня. И все сейчас в ваших руках. Вы не присутствовали, когда… когда это случилось. Вы должны только подтвердить мои показания, не добавляя ничего от себя, – тогда никакой судебной ошибки не будет. Я не прошу вас лгать. Я лишь прошу умолчать о мелких, не имеющих значения для расследования подробностях. Согласитесь на это, Хелен, и я обещаю исполнить любые ваши пожелания… по крайней мере на время.

Я ответила не сразу. Мистер Отвей был совершенно прав в одном отношении: я не считала собеседника убийцей своего отца. Думаю, подобная мысль мелькнула лишь на мгновение в ужасный момент открытия. Тревожный облик родителя, когда тот шел по дорожке с диким взглядом и необычным пятнистым лицом, заставил меня опасаться катастрофы. И когда беда разразилась почти немедленно, сознание закономерно зацепилось за очевидную версию, не ища иных, внезапных причин. Более того, рассказ мистера Отвея о трагедии звучал вполне убедительно и совпадал с известными мне фактами, в то время как гипотеза о совершенном им преступлении казалась крайне маловероятной.

Не нужно, однако, считать, будто в моем нынешнем состоянии я обдумывала проблему сознательно и методично. Тем не менее подсознательно и, возможно, смутно мозг не прекращал работать, беспрестанно выстраивая цепочку выводов. Все они сводились к одному: рассказ мистера Отвея о происшедшем – чистая правда. И все же в тот миг я не была готова признать его правоту; хотелось лишь избавиться от этого человека и остаться наедине со своим горем.

– Не могу вам сейчас ответить, мистер Отвей, – сказала я. – Я не в состоянии что-нибудь обсуждать. Хочу вернуться домой и молчать.

Он согласился с удивительной готовностью, несомненно, приободрившись моим отказом от обвинений.

– Конечно, идите, – произнес он. – Для вас это был ужасный шок. Идите домой и побудьте одна. В течение дня я узнаю от доктора Бери, что намерен предпринять коронер, и немедленно позвоню вам. И принесу вам проект соглашения, чтобы вы его прочли. Чем скорее мы договоримся, тем лучше. И, Хелен, позвольте еще раз попросить вас никому не говорить о… о том, что может осложнить наше положение. Вы понимаете, о чем я говорю.

Я устало кивнула и направилась к выходу. Надевать верхнюю одежду не пришлось, поэтому в долгих сборах не было нужды. Мистер Отвей открыл передо мной дверь, и я оказалась в коридоре. Однако прежде чем покинуть дом, я заглянула в темную гостиную: приподняв покрывало, поцеловала отца в уже ставшую холодной щеку.

– Прощай, дорогой, прощай! – прошептала я. Чувствуя, как слезы текут по лицу, снова поцеловала папу, опустила покрывало и выбежала из комнаты. Мистер Отвей ждал меня в коридоре, он выпустил меня из дома и робко предложил руку, но я быстро прошла мимо него, бегом спустилась по ступенькам и побежала к калитке, которая привела меня к катастрофе и смерти отца.

Глава 8. «Кого соединил Господь…»

Состояние человеческой психики в непредвиденных обстоятельствах порой поражает нас самих. Возвращаясь домой от мистера Отвея, я невольно поражалась собственному самообладанию. Худшее случилось. Беда, которой я так опасалась и ради предотвращения которой принесла огромную жертву, стала реальностью, и все же внутри царило относительное спокойствие. Сердце ныло – никогда прежде мне не доводилось испытывать подобного горя. Я остро ощущала непоправимую потерю, полное одиночество и опустошение, но под тяжестью этих эмоций таился некий не поддающийся определению мир.

Оглядываясь назад, сквозь призму прожитых лет и опыта, я легко нахожу объяснение тому состоянию. Внезапная смерть отца была страшным ударом, но вместе с ней рассеялся кошмар моих отношений с мистером Отвеем. Хотя тогда я не вполне отчетливо сознавала происходящее, теперь очевидно: уходя из дома человека, которого закон считает моим мужем, я навсегда от него избавлялась.

Более того, мои мысли устремились в другом направлении, и их вынести легче, чем тайны последних дней. Брак, казалось, покончил с моей жизнью. Он не предлагал мне ничего, кроме бесконечного несчастья, нескончаемого состояния, о котором даже подумать невозможно, не то чтобы его выносить. Но эта новая катастрофа была внезапной и окончательной. Удар обрушился; он поистине разрушил мое настоящее, но требовал немедленного принятия мер для обеспечения будущего. И в действиях, необходимость которых стала мне ясна еще до того, как я добралась до дома, я обнаружила если не спасение от горя, то по крайней мере временное отвлечение.

Когда я своим ключом открыла дверь, служанка встретила меня сообщением, что ланч уже ждет; она спросила, не знаю ли я, когда вернется отец.

– Мой отец мертв, Джесси, – ответила я. – Он умер в доме мистера Отвея час назад. Сейчас я ничего больше не могу сказать.

Я прошла мимо нее и поднялась к себе, оставив ее стоящей в прихожей, словно окаменевшей; но еще до того, как дошла до лестничной площадки, я услышала, как она с истерическими возгласами и жалобами убежала на кухню. Это было тяжело. Но в известном смысле подкрепило меня, напомнив о моем одиночестве и необходимости твердости и самообладания. Через несколько минут я снова спустилась вниз и, не обращая внимания на слезы и всхлипывания Джесси, занялась простыми формальностями ланча, чтобы взять себя в руки и показать пример; даже заставила себя немного поесть.

Во время тихого и одинокого ланча я думала о том, что мне предстоит сделать. Не на самом деле, разумеется: я хотела только тишины, хотела остаться наедине со своим горем, забыть обо всем, кроме своей страшной утраты. Однако это было невозможно. Я практически одна во всем мире, у меня нет близких родственников, и все, что предстоит сделать, должно быть сделано мной или под моим руководством. Нужно организовать похороны отца, передать или продолжить его бизнес, реализовать собственность – и еще оставался мистер Отвей.

Мои мысли вполне естественно возвращались к нему. Что касается его моральных притязаний на меня – они пусты и недействительны. Видел ли он, как я подозревала, письмо отца и оставил его нераспечатанным или просто не смотрел почту, не имеет значения. Письмо ему доставили, и таким образом наш договор перестал быть действительным. Но если моральных притязаний у него нет, то юридические права, безусловно, существуют, и их следовало принять во внимание. В случае если удастся убедить мистера Отвея поступиться ими, положение значительно упростится. И он готов пойти на этот шаг, но лишь на определенных условиях.

Мои мысли вновь и вновь возвращались к предложению мистера Отвея. Условие, которое он выдвинул, не было для меня неразумным; во всяком случае, мне оно таковым не казалось. Мой отец умер, когда они оставались одни. Они ссорились, и, возможно, на теле есть следы сильного удара, и мистер Отвей стоял над ним с тяжелой тростью в руке. Подобная улика позволяла предположить, что он убил моего отца. И тем не менее я была убеждена: крови на его руках нет. Я испытывала к нему глубокое отвращение как к источнику моих бед, но чувствовала, что в убийстве он не замешан. Простая справедливость требовала, чтобы человек не понес наказание за то, чего не совершал.

Каково же мое положение? Фактически я держала в руках чаши весов, и, пожалуй, лишь мне под силу было здраво оценить значимость произошедшего. В этом и заключалась моя дилемма. Я могла сообщить о случившемся судьям, но сумею ли я убедить их в ничтожности этого факта? Перспектива казалась сомнительной. Я тревожилась за отца и видела, в каком опасном состоянии он подходил к дому. Другие этого не видели. Они легко могли забыть о его слабом здоровье, столкнувшись со столь зловещим аргументом – тяжелой тростью. Короче, все сводилось к следующему: если я расскажу о том, что видела, мистеру Отвею грозит быть наказанным за преступление, которого он не совершал; если не расскажу – расследование придет к верному выводу.