- -
- 100%
- +
Она сделала осторожный, маленький глоток отвара — горячая, пряная, чуть горьковатая жидкость обожгла горло и провалилась в желудок, распространяя по телу приятное, успокаивающее тепло, — и откинулась на подушку, закрыв глаза. Нити вероятностей за опущенными веками никуда не исчезли — они всё так же переливались и пульсировали в темноте, но теперь она хотя бы их не видела в прямом, визуальном смысле. Можно было попытаться отдохнуть, собраться с силами, а потом уже разбираться со всем этим.
Но отдохнуть ей не дали.
Сквозь закрытые веки и толщу деревянных стен она услышала шаги. Тяжёлые, грузные, уверенные — так ходят люди, привыкшие к тому, что их слово — закон, а их приказ должен быть выполнен беспрекословно. Эти шаги приближались к лазарету снаружи, со стороны главной улицы, и по звуку она могла определить не только направление, но и количество идущих, их примерный вес, их настроение. Трое. Один — тяжёлый, массивный, ступает с нажимом на правую ногу (старая рана в бедре, полученная в битве у Волчьего перевала двенадцать зим назад). Это Велимир, глава клана. Двое других — легче, проворнее, идут чуть позади. Стоян и Горислава. Совет старейшин в полном составе снова пожаловал к ней, и на этот раз она была почти уверена, что визит этот не сулит ничего хорошего.
Она не ошиблась. Через полминуты дверь лазарета, скрипнув несмазанными петлями, отворилась, и в палату, пригнув голову, чтобы не задеть притолоку, вошёл Велимир. За ним, как две тени, молча, не произнося ни слова, скользнули Стоян и Горислава. Ведана, пискнув что-то неразборчивое и испуганное, торопливо собрала свои склянки и вышла в соседнюю комнату, плотно прикрыв за собой дверь — старая знахарка была мудра и прекрасно знала, когда следует убраться с глаз долой, а когда можно остаться.
— Ты снова очнулась, — не спросил, а констатировал Велимир, усаживаясь на ту самую табуретку, где только что сидела Ведана. Табуретка жалобно скрипнула под его грузным телом, но выдержала — её делали на совесть, из горного дуба, с расчётом на то, что на ней могут сидеть и раненые воины в полном доспехе. — Мирослава сказала, что ты решила идти на север. Что ж, это твоё право, и я не стану тебя отговаривать. Но решение решением, а подготовка подготовкой. До солнцестояния осталось чуть больше пятидесяти дней, и провести их в постели, попивая травяной отвар, ты не можешь. Твоя новая сила — какой бы она ни была, — требует проверки. Испытания.
— Какого ещё испытания? — насторожилась Лиара, чуть приподнимаясь на локтях.
Вместо ответа Велимир сделал едва заметный, скупой жест рукой, и из-за его спины, из тени, выступил Стоян. В руках у мастера оружия было то, чего Лиара никак не ожидала увидеть, — её собственный лук, тот самый, из ясеневого ребра, и колчан, полный стрел. Он молча, с каким-то странным, почти ритуальным выражением лица, положил оружие на край койки, рядом с её ногами.
— Ты была лучшей лучницей в клане до того, как это всё случилось, — продолжил Велимир, и его выцветшие глаза, не мигая, буравили её лицо. — Посмотрим, осталась ли ты ею теперь. Посмотрим, что дала тебе эта золотая кровь, кроме горячки и светящихся ран. Встать сможешь?
Лиара посмотрела на лук, потом на старейшин, потом снова на лук. Испытание. Они хотят устроить ей испытание — здесь и сейчас, не дав толком прийти в себя, не дав отдохнуть, не дав осмыслить всё то, что на неё свалилось. Что ж, этого следовало ожидать. В Пограничном клане не принято было давать поблажки — ни женщинам, ни раненым, ни тем, в чьих жилах течёт легендарная кровь. Здесь выживали только сильнейшие, и если она хотела доказать своё право на жизнь, на защиту, на этот безумный поход на север, она должна была пройти проверку.
— Смогу, — коротко ответила она, отбрасывая одеяло и спуская ноги на пол.
Тело слушалось плохо, мышцы ныли и протестовали против каждого резкого движения, но она заставила себя встать. Медленно, держась за спинку кровати, выпрямилась во весь рост. Голова закружилась, перед глазами на миг потемнело, но она сжала зубы и переждала эту волну слабости. Затем, преодолевая дрожь в коленях, натянула через голову грубую шерстяную тунику, обулась в стоящие у койки сапоги из мягкой оленьей кожи и взяла лук. Пальцы привычно сомкнулись на отполированной рукояти, и это прикосновение — такое знакомое, такое родное, такое правильное — придало ей сил больше, чем все травяные отвары Веданы вместе взятые.
— Идём. Полигон у восточной стены, — бросил Стоян и первым вышел из лазарета, даже не оглянувшись, чтобы проверить, идёт ли она за ним.
---
Полигон Пограничного клана представлял собой обширную, вытоптанную сотнями ног утрамбованную площадку сразу за частоколом, с восточной, самой защищённой от ветра стороны холма. Здесь, под открытым небом, в любую погоду — в дождь, в снег, в зной и в стужу — тренировались воины и охотники. Вдоль дальней стены, сложенной из дикого камня, тянулся ряд грубо вырезанных из сосновых чурбаков мишеней — от простых, с намалёванными углём кругами, до сложных, движущихся, подвешенных на верёвках и противовесах. Чуть поодаль, под навесом, были свалены чучела для отработки ближнего боя, а ещё дальше, на самом краю обрыва, стоял древний, замшелый, почерневший от дождей помост для метания ножей — им, по слухам, не пользовались уже лет пятьдесят.
Когда Лиара, в сопровождении троих старейшин и неизвестно откуда взявшегося Ратмира (он, судя по запыхавшемуся виду, прибежал, едва заслышав о том, что её повели на полигон), вышла на площадку, там уже собралась небольшая, но внушительная толпа. Весть о том, что «золотую девчонку» будут испытывать, разнеслась по поселению быстрее лесного пожара, и теперь у частокола толпились десятки людей — мужчины, женщины, старики, дети. Они стояли молча, плотной стеной, и смотрели на неё — кто со страхом, кто с любопытством, кто с плохо скрываемой враждебностью. Лиара заметила и отца — он стоял в стороне от всех, у самой кузницы, сложив руки на груди, и лицо его было серым и замкнутым, как склеп.
— Начнём с простого, — сказал Стоян, выводя её в центр площадки. — Видишь те мишени? Пять чучел, разной дальности. Ближнее — двадцать шагов, дальнее — восемьдесят. Пять стрел — пять попаданий. Сделаешь — перейдём к следующему этапу.
Лиара кивнула, становясь на огневую позицию. Простое задание. То, что она делала сотни, тысячи раз, начиная с того самого дня, когда впервые взяла в руки детский лук. Двадцать шагов — это смешно, это расстояние, с которого она в десять лет без промаха била белке в глаз. Восемьдесят — сложнее, но всё ещё в пределах её обычных возможностей. Она натянула тетиву, проверяя натяжение, выбрала первую стрелу из колчана, приладила её к тетиве, подняла лук...
И замерла.
Потому что в тот самый момент, когда она поймала в прорезь прицела первое, ближайшее чучело, она увидела будущее. Траекторию полёта стрелы — ещё до того, как выпустила её. Она видела, как стрела срывается с тетивы, как летит, чуть подрагивая оперением в потоках воздуха, как вонзается в мишень — но не в центр, не в «яблочко», а на два пальца выше, в самый край намалёванного круга. Промах? Нет, не промах, но и не точное попадание. Почему? Она перевела взгляд и увидела то, чего не замечала раньше: нить вероятности, тянущаяся от цели вверх и вправо, искривлялась под воздействием едва заметного, микроскопического, но всё же ощутимого ветерка, который завихрялся у каменной стены и менял траекторию на последних метрах.
Не думая, на одних инстинктах, она чуть-чуть, на волосок, сместила прицел вниз и влево, делая поправку на этот невидимый ветер, — и выстрелила. Стрела пропела свою короткую песню и вонзилась точно в центр мишени. Идеальное попадание. Стоян, стоявший у неё за спиной, одобрительно хмыкнул, но ничего не сказал.
Вторая мишень — сорок шагов, качающееся на ветру чучело. Лиара увидела будущее ещё до выстрела: стрела попадёт в плечо манекена, если она выстрелит прямо сейчас, потому что через секунду чучело качнётся влево. Она подождала ровно одно биение сердца, выждала, пока манекен качнётся обратно вправо, — и выстрелила. Стрела вошла точно в голову, туда, где у живого человека находилась бы переносица. Толпа за спиной зашепталась — такого мастерства от неё не ожидал никто.
Третья, четвёртая, пятая — все стрелы легли одна к одной, с хирургической, нечеловеческой точностью. Она не просто стреляла — она знала, куда попадёт каждая из них, ещё до того, как отпускала тетиву. Она видела будущее каждой стрелы — и корректировала, подправляла, исправляла его на лету, делая то, что раньше казалось ей самой невозможным.
— Неплохо, — процедил Стоян, но в его голосе Лиара уловила нотки недовольства, смешанного с удивлением. Он явно рассчитывал, что она провалится или, по крайней мере, покажет результат хуже обычного. — Но это была статика. В бою мишени не стоят на месте. Переходим ко второму этапу.
Он махнул рукой, и из-за стены вышли двое молодых парней-охотников, держа в руках большие плетёные корзины. По команде Стояна они разом открыли их и вытряхнули содержимое на землю. Из корзин в воздух взвилась целая туча — не меньше трёх десятков — глиняных шариков размером с крупное яблоко, раскрашенных в яркие, кричащие цвета. Это были не простые шарики — они были начинены краской и мелом, и, падая на землю или ударяясь о мишень, разлетались облаком белой пыли.
— Тридцать мишеней, — объявил Стоян, и в его голосе прозвучало откровенное злорадство. — Они будут падать сверху, с разной скоростью и по разным траекториям. У тебя — пятнадцать стрел. Собьёшь десять — зачёт. Меньше — провал.
Лиара вскинула лук, и в тот же миг мир вокруг неё изменился — так резко и так радикально, что у неё на мгновение перехватило дыхание.
Она увидела всё. Все тридцать шариков одновременно — каждый как отдельную, чётко очерченную цель, со своей собственной траекторией, скоростью, временем падения. Она увидела, как каждый из них будет падать — не в общем, не приблизительно, а с абсолютной, математической точностью. Вот этот, синий, упадёт первым, через полторы секунды, вот здесь, прямо перед ней. Этот, красный, — через две секунды, но левее, на пять локтей. Этот, жёлтый, — через две с половиной, у самой стены. Её разум, её новое, обострившееся до невероятных пределов восприятие мгновенно просчитало всю эту сложнейшую, хаотическую картину падения, превратив её в стройную, упорядоченную, кристально ясную последовательность целей. Она знала, в каком порядке нужно стрелять, чтобы успеть сбить максимальное количество. Знала, в какой момент натягивать тетиву, на сколько смещать прицел, как долго ждать.
И она начала стрелять.
Первая стрела — синий шарик разлетелся вдребезги, не долетев до земли. Вторая — красный. Третья — жёлтый. Четвёртая, пятая, шестая — она выпускала стрелы одну за другой, с невероятной, нечеловеческой скоростью, практически не целясь в обычном понимании этого слова. Она не целилась — она знала. Знала, куда полетит стрела, знала, куда полетит мишень, знала точку их пересечения в пространстве и времени. Её руки двигались сами, как хорошо отлаженный механизм, — выхватить стрелу из колчана, наложить на тетиву, оттянуть, отпустить. Движения слились в один непрерывный, завораживающий танец.
Толпа ахнула. Никто — даже сам Велимир, повидавший на своём веку сотни битв и тысячи лучников, — никогда не видел ничего подобного. Пятнадцать стрел — и пятнадцать попаданий, одно за другим, без единого промаха. Тридцать шариков упало на землю и разбилось, но пятнадцать из них были сбиты в воздухе, превращены в облака цветной пыли ещё до того, как коснулись земли. Половина всех мишеней — результат, который в обычных условиях считался бы невозможным даже для самого опытного, самого одарённого стрелка.
— Этого не может быть, — прошептал кто-то в толпе, и этот шёпот, полный священного ужаса, был ясно слышен в наступившей мёртвой тишине.
— Может, — тихо ответила Лиара, опуская лук. Руки её дрожали от напряжения, сердце колотилось где-то в горле, а перед глазами всё ещё плясали серебристые нити вероятностей, показывая, как могли бы упасть несбитые шарики, если бы она промахнулась. — Ещё как может.
Стоян молчал. Его лицо, обычно выражавшее лишь скепсис и холодное неодобрение, сейчас было бледным, а губы плотно сжаты в тонкую, почти невидимую линию. Он переглянулся с Велимиром, и этот быстрый, тревожный взгляд не укрылся от Лиары. Старейшины были напуганы — напуганы не её провалом, а её успехом. Слишком большим, слишком неестественным, слишком нечеловеческим успехом.
— Достаточно, — тяжело, словно каждое слово давалось ему с трудом, произнёс Велимир. — Третий этап... отменяется. Мы увидели достаточно. Более чем.
— Что? — возмутилась Горислава, выступая вперёд. — Но, Велимир, испытание не закончено! Ты сам говорил, что нужно проверить её в ближнем бою, посмотреть, как она держит удар, как...
— Я сказал — достаточно! — рявкнул Велимир так, что толпа подалась назад. — Ты что, не видела? Не поняла? Она видит то, чего не видим мы! Она знает, куда упадёт шарик, ещё до того, как он начинает падать! Это не просто золотая кровь, Горислава, не просто обострённые чувства. Это — предвидение! Древний, забытый дар Золотого народа, которым, согласно летописям, владели только величайшие из их воинов.
Он повернулся к Лиаре и долго, изучающе смотрел на неё — не как на девушку, которую знал с пелёнок, а как на нечто совершенно новое, незнакомое, возможно, опасное.
— Твоя сила пробудилась полностью, — сказал он наконец. — И она сильнее, чем мы предполагали. Намного сильнее. Но сила без контроля — это катастрофа. Ты можешь видеть ближайшее будущее — то, что случится через секунду, через две. Но этого недостаточно, чтобы выжить там, куда ты собралась. Ты должна научиться видеть дальше. Глубже. Яснее. И у тебя есть меньше пятидесяти дней, чтобы это сделать.
— Я знаю, — ответила Лиара, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо. — Я чувствую, что могу видеть дальше — просто пока не умею. Эта сила, она как новая мышца, которую я никогда раньше не использовала. Она болит. Она ноет. Она устаёт. Но если её тренировать...
— Именно, — перебил её Велимир. — Тренировать. С завтрашнего дня ты поступаешь в полное распоряжение Мирославы. Она знает старые легенды о Золотом народе, она читала «Книгу Пепла», она, возможно, единственная, кто может помочь тебе обуздать эту силу и подготовиться к тому, что ждёт тебя на севере. Ты будешь заниматься с ней каждый день, от рассвета до заката. Никакой охоты, никаких дозоров, никаких других обязанностей. Твоя единственная задача теперь — учиться.
Он помолчал, потом шагнул ближе и положил свою тяжёлую, мозолистую ладонь ей на плечо. Этот жест — почти отеческий — был настолько неожиданным и нехарактерным для всегда сурового и замкнутого вождя, что Лиара вздрогнула.
— Ты — наш единственный шанс, девочка, — произнёс он тихо, так, чтобы слышала только она. — Единственный за тысячу лет. Я не знаю, почему судьба выбрала именно тебя и почему именно сейчас. Но я знаю одно: если ты не справишься — не справится никто. Запомни это.
Он убрал руку, повернулся и, не прощаясь, тяжело зашагал обратно к поселению. За ним, подобрав полы одежды, засеменила Горислава. Стоян на мгновение задержался, бросил на Лиару долгий, непроницаемый взгляд, в котором смешались страх, уважение и что-то ещё, чему она не могла подобрать названия, — и тоже ушёл, оставив её одну посреди опустевшего полигона.
Точнее, почти одну.
— Ну, подруга, — раздался сбоку знакомый, полный восхищения голос. — Ты это... это просто нечто. Я думал, у меня челюсть отвиснет и укатится в канаву, пока ты эти шарики сшибала.
Ратмир подошёл, широко улыбаясь, но в его глазах, обычно искрящихся весельем, Лиара заметила лёгкую тень тревоги. Он смотрел на неё — на её всё ещё бледное после болезни лицо, на дрожащие от перенапряжения руки, на лук, который она прижимала к груди как самую дорогую вещь в мире, — и пытался понять, кто перед ним: прежняя Лиара, его друг и напарница, или кто-то новый, незнакомый, изменившийся до неузнаваемости.
— Я сама не поняла, как это сделала, — призналась Лиара, и это была чистая правда. — Оно просто... происходит. Я смотрю на что-то — и вижу, что с этим будет через секунду. Или через две. Или через пять. Будто кто-то показывает мне картинку в голове, такую яркую, что не отличить от реальности.
— И как, помогает?
— Не знаю, — она пожала плечами и впервые за всё это долгое, бесконечное утро улыбнулась — слабо, устало, но искренне. — Пока только утомляет. Голова гудит, как после доброй кружки медовухи. Но... да, наверное, помогает.
— Тогда ладно, — Ратмир хлопнул её по спине — не сильно, но достаточно, чтобы она покачнулась. — Раз помогает — значит, будем учиться. А я, так уж и быть, составлю тебе компанию. Нельзя же доверять старухе Мирославе всё веселье.
Лиара ничего не ответила. Просто стояла и смотрела, как лучи заходящего солнца золотят вершины Ярого Хребта, как длинные тени от частокола наползают на полигон, как где-то в вышине, над горами, кружит одинокий орёл. Где-то там, на севере, за этими горами, за ледяными полями и Мёртвыми болотами, ждала её судьба. Древняя тьма, запертая тысячу лет назад. Колыбель Света, где, возможно, ещё жили такие, как она. Ответы на вопросы, которые она даже не знала, как задать.
Но пока — пока у неё была только эта площадка, этот лук, эта новая, пугающая сила, пульсирующая в венах, и меньше пятидесяти дней, чтобы научиться всем этим пользоваться.
Она вскинула лук, прицелилась в воображаемую цель где-то далеко за частоколом — и улыбнулась, увидев будущее своей ещё не выпущенной стрелы. Завтрашний день обещал быть долгим.
Глава 3. Танец клинков
Утро следующего дня выдалось хмурым, промозглым и ветреным — таким, какие часто случаются в предгорьях Ярого Хребта в самом конце месяца Травника, когда весна ещё борется с зимой за каждый клочок оттаявшей земли, а небо, затянутое низкими, тяжёлыми, свинцово-серыми облаками, висит над самой головой, давит на плечи и обещает дождь со снегом. Порывистый, злой северный ветер гнал по вытоптанной улице прошлогоднюю листву, мелкий сор и обрывки соломы с крыш, завывал в печных трубах и хлопал незапертыми ставнями, будто сама природа решила устроить генеральную репетицию перед тем, что должно было произойти на полигоне.
Лиара проснулась задолго до рассвета, хотя, если быть до конца честной, она почти не спала — лишь забывалась ненадолго коротким, тревожным, лишённым сновидений забытьём, от которого просыпалась ещё более уставшей, чем ложилась. Новые чувства, новая сила, новое восприятие мира не желали отключаться даже во сне — они продолжали работать, продолжали пульсировать где-то на границе сознания, показывая ей обрывки возможного будущего, обрывки вероятностей, обрывки того, что могло случиться с ней и с теми, кто её окружал. За эту бесконечную ночь она увидела двенадцать вариантов того, как Ведана споткнётся о порог лазарета (старуха так и не споткнулась — Лиара удержала её за локоть в решающий момент), семь вариантов падения догорающего полена из печи на пол (она успела пододвинуть железную заслонку до того, как это случилось), и тридцать четыре варианта того, как крыса, забравшаяся в подпол, украдёт остатки вчерашней каши (крыса всё же украла — этот вариант будущего Лиара сознательно решила не менять, потому что крыса была тощей, голодной и, кажется, кормящей, и каша всё равно пропала бы к утру).
Но главное, что не давало ей уснуть, — это ожидание испытания. Того самого, третьего этапа, который Велимир отменил вчера, но о котором, она была совершенно уверена, он не забыл и не передумал. Старейшина ясно дал понять, что её силы должны быть проверены до конца, до самого предела, до той черты, за которой начинается либо провал, либо победа. И если стрельба по неподвижным мишеням и даже по летящим шарикам была лишь разминкой, лишь прелюдией к основному действу, то можно было не сомневаться: сегодня её ждёт что-то гораздо более серьёзное.
Предчувствие её не обмануло.
Она только-только успела натянуть через голову свою видавшую виды кожаную безрукавку, усиленную нашитыми железными пластинами — стандартную броню пограничного охотника, не слишком тяжёлую, чтобы сковывать движения, но достаточно прочную, чтобы выдержать удар когтей или клыков, — и затянуть ремни на запястьях, как в дверь лазарета громко, требовательно постучали. Стук был знакомый — три размеренных, тяжёлых удара, один за другим, без малейшей паузы. Так стучал только один человек во всём поселении.
— Вставай, наследница, — раздался из-за двери сухой, как треск сучьев, голос Стояна. — Совет ждёт. И не забудь захватить свой лук — хотя, подозреваю, сегодня он тебе не понадобится.
Лиара сглотнула тугой, неприятный ком, мгновенно подкативший к горлу, и вышла наружу, в серый, неуютный рассвет. Её действительно ждали — но не так, как она ожидала. На этот раз никакой толпы у частокола не было. Не было любопытных зевак, не было испуганных женщин, не было хмурых охотников, пришедших поглазеть на чудо-девушку с золотой кровью. Полигон был пуст, если не считать пяти фигур, застывших у каменной стены в дальнем его конце, там, где обычно тренировались мечники. Пять фигур — и в их позах, в их молчании, в самом воздухе вокруг них чувствовалось что-то зловещее, что-то окончательное, что-то, не предвещавшее ничего хорошего.
Первым, кого она узнала, был, разумеется, Велимир. Он стоял в центре, как и подобало вождю, — грузный, неподвижный, как скала, с неизменным посохом из чёрного дуба в одной руке и с Северным Когтем, висящим на поясе, — и смотрел на неё всё тем же тяжёлым, изучающим, ничего не выражающим взглядом. Рядом с ним, чуть позади, как две бессменные тени, замерли Горислава и Мирослава — последняя выглядела ещё более усталой и осунувшейся, чем накануне, и куталась в свою бесформенную серую шаль, несмотря на относительно тёплое утро. Чуть поодаль, скрестив руки на груди и прислонившись плечом к стене, стоял Стоян — мастер оружия, чьё лицо сегодня было особенно мрачным и сосредоточенным. И с ним, плечом к плечу, выстроившись в ряд, как три мрачных изваяния, стояли ещё трое.
Этих троих Лиара знала с детства. И от этого знания внутри у неё всё похолодело и сжалось в тугой, болезненный комок.
Первый — Добрыня по прозвищу Медведь, старший среди мечников клана, огромный, кряжистый мужчина лет сорока с лишним, с широченными плечами, бугрившимися мышцами под кожаной бронёй, и руками, похожими на две кувалды. Его лицо, изрезанное глубокими шрамами — следами бесчисленных схваток с нечистью, — было спокойным и даже, как ей показалось, чуть печальным. В руках он держал свой знаменитый двуручный меч — «Скалоруб», клинок такой длины и тяжести, что обычный человек не смог бы его даже поднять, не то что сражаться.
Второй — Ждан по прозвищу Куница, полная противоположность Добрыне: невысокий, худощавый, вертлявый, как угорь, с быстрыми, нервными движениями и вечно бегающими по сторонам глазами навыкате. Он был лучшим фехтовальщиком во всём Северном пределе, и его излюбленным оружием были два длинных, узких, похожих на жала ос кинжала, которыми он мог фехтовать одновременно, с одинаковой ловкостью и точностью.
Третий — и вот это уже было совсем худо — Ратмир. Её Ратмир. Её друг, её напарник, её верный Волчонок, ещё вчера вечером клявшийся, что пойдёт с ней на край света. Сейчас он стоял в одном ряду с двумя лучшими мечниками клана, и в руках у него был его верный меч — простой, без изысков, но выкованный из отличной стали клинок, которым он владел едва ли не лучше, чем она — своим луком. Лицо у него было бледное, напряжённое, и он старательно избегал встречаться с ней взглядом, глядя куда-то в землю, себе под ноги.
— Что это значит? — спросила Лиара, и голос её, вопреки внутренней дрожи, прозвучал ровно и холодно. Она остановилась в десяти шагах от старейшин, не доходя до них, и стояла, выпрямившись, сжимая в одной руке лук, а другую держа на поясе, рядом с ритуальным ножом.