Танец любви

— У моего брата глаза видят только то, что мозг готов интерпретировать как угрозу, — Агнес слабо улыбнулась. Уголки ее губ дрожали от напряжения последних дней. — Стража видит туман. Обычный вечерний туман, ползущий от реки. Они кутаются в плащи и проклинают сырость. Их магические сканеры показывают норму влажности. Чтобы обмануть Светоносцев, не нужен огонь. Нужно просто убедить их разум, что ничего необычного не происходит. Иллюзия покоя сильнее иллюзии страха.

Она обвела рукой пространство вокруг них. Действительно, у самой земли клубились белесые пряди, скрывающие их ноги. Плотность тумана нарастала по мере удаления от центра, где стояли они, создавая идеальный звуковой и визуальный пузырь радиусом в десять шагов. Внутри этой сферы мир перестал существовать. Остались только двое, запах мокрой листвы и оглушительная пульсация крови в висках.

Дрейк притянул ее к себе, зарываясь лицом в изгиб шеи. Он вдыхал ее запах — лаванда, которая росла в кадках у нее в комнате, и тот самый металлический привкус измененной физики, который теперь преследовал его во сне.

— Шесть дней, — прошептал он ей в ключицу. — Шесть дней я просыпаюсь и тянусь к тебе через коридоры, но там лишь пустота. Я начинаю забывать цвет твоих глаз, Агнес. Это похоже на медленное безумие.

— Не говори так, — она вцепилась пальцами в его плечи. — Если ты произнесешь слово «проклятие», я поверю в него. А мы не прокляты. Мы… перенастроены.

— Перенастроены на страдания, — горько усмехнулся Дрейк, отстраняясь ровно настолько, чтобы видеть ее лицо. Лунный свет нашел прореху в кронах и упал на ее щеку, высветив свежую татуировку на ключице — черное солнце. Символ, который должен был убить их обоих эстетическим диссонансом, смотрелся на ней пугающе органично. — Мой отец посадил меня под домашний арест. На хлебе и воде. Будто пост поможет вернуть мне искру. Он вызывает экзорцистов Огня. Они мажут мне лоб пеплом сожженных еретиков и читают литании о чистоте дара. Чистая ложь. Дар никогда не был чистым. Он всегда хотел тянуться к твоему.

Агнес провела ладонью по его щеке, заросшей жесткой щетиной. Прикосновение заставило Дрейка закрыть глаза.

— Мой отец делает то же самое, — тихо призналась она. — Только со стороны льда. Мне приносят ванны с освященной водой, которая должна «смыть чужеродный жар». Вода превращается в пар, едва касаясь моей кожи, потому что твое присутствие выжжено внутри меня, Дрейк. Ты стал частью моей базовой температуры. Если твой огонь погаснет окончательно, я рассыплюсь кристаллами соли.

Он открыл глаза. В их серой глубине плескалось отчаяние дикого зверя, пойманного в капкан.

— Я не могу войти в твой дом. Эти новые печати Равновесия на наших телах… они резонируют. Когда я подошел к главным воротам ближе чем на сто ярдов, охранные руны Маркуса начали выть сиреной. Наша связь работает как антенна. Мы притягиваем внимание всей метафизической полиции континента.

— Поэтому мы встречаемся здесь, — кивнула Агнес. — В саду. Между землей и небом. Нейтральная территория.

Она отпустила его и сделала шаг назад. Дрейк почувствовал мгновенный укол холода — физического холода ночи, пробравшегося под одежду.

— Что ты делаешь? — спросил он, наблюдая, как она опускается на колени прямо в мокрую траву.

— Исправляю несправедливость, — ответила она.

Ее руки легли на землю ладонями вниз. Агнес закрыла глаза. Это не было зрелищной магией. Никаких вспышек, никаких громовых раскатов. Лишь легкое изменение давления воздуха.

Земля под ее руками начала меняться. Чернозем просел, формируя неглубокую чашу. Корни старой липы медленно, со скрипом, расступились, освобождая пространство. Из глубины почвы начал подниматься металл.

Это не была жила руды. Это был самородок чистого антрацита, черный, блестящий, размером с куриное яйцо. Он выплыл из земли, подчиняясь воле девушки, и завис в воздухе перед ней.

Дрейк сглотнул. Магия Земли. Дом Люминар владел ею опосредованно, через контроль света, преломленного в почве, но такое прямое управление материей…

— Ты копируешь мой дар, — выдохнул он.

— Я учусь говорить на языке своего мужа, — поправила Агнес. Она нахмурилась, концентрируясь. Поверхность угля дрогнула. Внутренняя структура минерала перестраивалась на атомарном уровне.

Уголь пылал. Но это было холодное горение. Внутри черного камня разгоралось маленькое, ровное солнце цвета расплавленной меди. Оно не излучало жара вовне — Дрейк не чувствовал повышения температуры, — но само вещество камня вибрировало, испуская волны глубокого, обволакивающего тепла.

Агнес осторожно взяла «уголек» двумя руками. Камень оставлял на ее бледных пальцах следы золотистой пыльцы.

— Держи, — она протянула артефакт Дрейку. — Я собрала его из недр, где давление рождает алмазы, но добавила структуру твоей плазмы. Это не костер, милорд. Это очаг. Он не даст тебе взлететь и сжечь город, но он не позволит твоему сердцу остыть. Пока он с тобой, твоя кровь будет помнить, каково это — быть жидким огнем.

Дрейк принял подарок. Его ладони сомкнулись вокруг камня. Эффект был мгновенным и сокрушительным. Ледяной панцирь, наложенный Инквизитором и молитвами отца, дал трещину. По венам прокатилась горячая волна. Не агрессивная, требующая разрушения, а мягкая, базовая. Тепло выживальщика. Он пошатнулся, чувствуя, как возвращаются силы. С пальцев сорвалась одинокая красная искра и упала в траву, тут же затухнув. Но она была.

— Агнес… — голос сел. — Сколько энергии ты вбила в этот камень? Если Маркус узнает, что ты работаешь с первоматерией вне лаборатории…

— Пусть попробует узнать, — она поднялась, отряхивая колени. — Кроме того, это компенсация. За те ожоги на паркете. Баланс должен быть соблюден.

Дрейк спрятал уголек за пазуху, прижимая его к груди. Тепло начало растекаться по ребрам. Впервые за неделю он смог сделать глубокий вдох, не чувствуя спазма в легких.

— Боюсь, баланс нарушен навсегда, — сказал он, снова притягивая ее к себе. — Теперь я твой должник. А долги в нашем роду принято отдавать жизнями или королевствами. Королевство у тебя уже есть — половина моего. Значит, остается жизнь.

— Размен неравноценный, — Агнес позволила себе уткнуться лбом в его плечо. Всего на секунду, прежде чем страх быть пойманными снова возьмет верх. — Моя жизнь стоит дороже половины твоих угольных шахт.

— Тогда я добавлю свои легкие, — серьезно ответил Дрейк. — И печень. Кажется, она единственная осталась нетронутой святой водой моих тюремщиков.

Она тихо рассмеялась. Звук был похож на звон разбившегося хрусталя — такой же прекрасный и болезненный в своей неуместности посреди вражеского сада.

Смех оборвался так же внезапно, как начался. Где-то далеко, у оранжерей, хлопнула дверь. Послышались тяжелые шаги и недовольное ворчание садовника. Реальность напомнила о себе запахом дешевого табака и скрипом гравия.

— Время, — прошептала Агнес.

— Еще рано, — Дрейк впился пальцами в ее куртку. — Прошло три минуты. Я пересек стену, убил двух часовых иллюзией падения моста, чуть не замерз насмерть и получил свой первый нормальный вздох за неделю. Три минуты, Агнес. Я хочу хотя бы десять.

— Десять минут — это обнаружение, — она покачала головой, глядя на него снизу вверх. В карих глазах отражался холодный свет ее собственного подарка. — Нас начнут искать. Если нас найдут вместе, Инквизитор вернется. И в следующий раз он не станет ставить клейма. Он проведет Диффузию. Выкачает суть из обоих, превратив нас в послушных големов для нужд короны.

— Пусть приходят, — прорычал Дрейк, наклоняясь к ее губам. — Я поцелую их до смерти.

Поцелуй был коротким, хищным, отчаянным. Это был акт маркировки территории. Заявление прав собственности в мире, который объявил их брак незаконным биологическим экспериментом.

Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали.

— Уходи первым, — велела Агнес. — Через северную калитку у розария. Там спит старый пес, он не поднимет лай. Иди вдоль ручья, вода скроет тепловой след.

— А ты? — спросил Дрейк, нехотя отпуская ее. Мысль о том, что ему придется шагнуть обратно в ледяной мрак коридоров замка Игнис, вызывала физическую тошноту.

— Я растворюсь в тумане, — она коснулась его лица кончиками пальцев. — Потом превращусь в ночную птицу. Просочусь сквозь решетку окна своей спальни. Скажу брату, что молилась Луне о ниспослании смирения. Он проверит мои каналы силы, увидит истощение, пожалеет бедную девочку и даст горячего чая. Система идеальна.

— Слишком идеальна, — Дрейк нахмурился. — Ты тратишь больше сил на заметание следов, чем на саму встречу.

— Потому что эта встреча — единственное топливо, которое у нас осталось, — твердо сказала она. — Если мы перестанем рисковать, мы начнем сходить с ума от изоляции. Сумасшедшие маги стихий оставляют воронки вместо городов. Я предпочитаю рисковать шеей, спасаясь из окна, чем случайно испарить половину столицы, когда мое сознание не выдержит одиночества.

Логика была жестокой, но безупречной.

Дрейк кивнул. Он наклонился, поднял с земли несколько лепестков белой лилии, упавших с ветки, и вложил их в руку Агнес.

— Завтра? — спросил он. — В это же время?

— Если туман сгустится, — ответила она ритуальной фразой разведчиков. — Если звезды будут скрыты.

— Я люблю тебя, — сказал он вдруг. Просто, буднично, словно сообщал прогноз погоды. В этом признании не было пафоса первого вальса, только тяжелая, свинцовая уверенность человека, стоящего на эшафоте.

Губы Агнес дрогнули в улыбке.

— Я знаю, — сказала она. — Иначе зачем бы ты лез сюда, рискуя получить арбалетный болт между лопаток? Беги, Первый Рыцарь. Твоя принцесса приказывает вам исчезнуть.

Она отступила в самую густую часть созданного ею тумана. Силуэт начал размываться, терять плотность, сливаясь с белыми волокнами.

— Агнес! — окликнул он, понимая, что теряет ее снова.

Она замерла на границе полного растворения. Лицо проступило сквозь дымку на одно мгновение.

— Подожди, — она зашарила свободной рукой в кармане куртки. — Почти забыла. Долг платежом красен.

Она вытащила нечто, сжатое в кулаке. Разжала пальцы.

На ее ладони лежал цветок.

Обычная полевая гвоздика. Алый, с зубчатыми краями лепестков. Любой ботаник сказал бы, что цветок сорван недавно — стебель сочился соком, листья были упругими. Но Дрейк видел истину. Цветок не имел запаха. Его молекулы не двигались. Время внутри этого красного комочка ткани остановилось.

Иллюзия абсолютного порядка. Вечный объект.

— Настоящие цветы вянут от твоего присутствия, — тихо объяснила Агнес. — Твой нестабильный эфир сжигает хлорофилл. А этот… он живет в петле времени. Я заморозила момент его расцвета. Он никогда не умрет. Даже если наступит конец света, кто-то найдет эту гвоздику среди пепла, и она все еще будет красной.

Она аккуратно, самыми кончиками пальцев, заправила цветок за ухо Дрейка, пропустив стебелек сквозь темные пряди волос. Холодный пластик вечности коснулся его горячей кожи.

— Чтобы помнил, — сказала она. — Что я существую вне зависимости от того, видишь ты меня или нет.

Дрейк поймал ее руку и прижался к ней губами, целуя ладонь.

— Я помню каждый атом твоего существа, — прошептал он.

Он сделал шаг назад. Затем еще один. Туман жадно поглотил его фигуру. Спустя пять секунд на дорожке не было никого, кроме молодой женщины в мужской куртке, которая стояла совершенно неподвижно, глядя в пустоту, и сжимала в руке мертвые лепестки настоящей лилии.

Путь назад занял у Дрейка меньше времени, чем он рассчитывал. Тепло подаренного угля бодрило мышцы, разгоняя застывшую лимфу. Он перемахнул внешнюю стену в том же месте, где перелезал внутрь, и оказался в переулке за казармами городской стражи.

Здесь воняло потом, мочой и кислым вином. Грубая реальность ударила по обостренному восприятию, как мокрая тряпка по лицу. Контраст между стерильным, математически выверенным ужасом дома Люминаров и грязной, хаотичной жизнью нижнего города был почти невыносим.

Дрейк плотнее запахнул плащ. Уголек за пазухой пульсировал в такт шагам. Каждый удар сердца отдавался в камне приятной вибрацией. Это было похоже на то, как если бы рядом постоянно спал ручной кот, согревая бок.

Главный вход в особняк Игнис встретил его заблокированными вратами. Отец усилил охрану вдвое. У дверей дежурили не обычные гвардейцы, а Храмовая Гвардия — фанатики в красных робах, вооруженные клинками из метеоритного железа.

— Стоять, — лениво бросил старший караула, опираясь на алебарду. — Кто таков? Почему смердишь речной сыростью?

Дрейк вышел из тени. Лунный свет упал на его лицо, освещая свежий синяк под глазом — последствие неудачного спуска со скользкой черепицы — и алую гвоздику за ухом.

Гвардейцы ахнули. Один перекрестился. Другой попятился, выставляя вперед лезвие.

— Милорд? — прохрипел старший, бледнея. — Но нам сказали… вас держат в Высоком Шпиле. Без окон. Без еды.

— Приказ изменился, — ровным голосом произнес Дрейк. — Открывайте.

— Мы не можем… Патриарх благословил засовы. Сказал, демоны могут использовать вашу оболочку как сосуд, если вы попытаетесь войти без очистительного…

Дрейк глубоко вздохнул. Усталость брала свое. Неделя унижений, неделя ощущения собственной неполноценности, неделя голода по жене — все это сжалось в тугой горячий комок под ребрами.

Он посмотрел на центральный замок ворот. Массивный брус мореного дуба.

Дрейк вытянул вперед правую руку. Он не пытался призвать пламя. Он просто позволил теплу от уголька Агнес течь дальше, по венам, к кончикам пальцев. Он представил не взрыв, не пожар. Он представил температуру человеческого тела. Нормальную, здоровую температуру.

Замок покрылся тонкой пленкой влаги. Морозный узор, точь-в-точь такой, какой рисовала Агнес своим дыханием на стеклах, пополз по старому дереву. Железо лязгнуло. Древесина ссохлась и потеряла прочность. Замок осыпался на камни мостовой кучкой серебристой пыли, напоминающей утренний иней.

Брус толщиной в ногу взрослого мужчины рухнул внутрь двора, перерезанный невидимой хирургической нитью абсолютного нуля.

— Передайте отцу, — Дрейк перешагнул через порог, проходя мимо парализованных ужасом фанатиков, — что если завтра на моем столе не будет горячего мяса, я заморожу кухню. Всю. Вместе с поварами. И скажите лекарям, что утром я буду практиковать дыхание дракона. Если им дороги брови, пусть принесут асбестовые маски.

Он пошел к центральной башне, оставляя за собой цепочку следов, которые слегка дымились, мгновенно высыхая на холодных плитах.

Поднимаясь по винтовой лестнице в свои покои, он коснулся цветка за ухом. Алая гвоздика была твердой и холодной, как стекло. Абсолютно неживой. И именно поэтому она давала ему больше надежды, чем все молитвы всех святых отцов королевства.

Если человек способен создать вещь, неподвластную времени, значит, законы природы — это всего лишь рекомендации. А любую рекомендацию можно переписать, если обладать достаточной наглостью и правильным углом приложения силы.

Войдя в свою комнату — аскетичную келью с голыми стенами, где единственным украшением был фамильный меч, — Дрейк запер дверь на тяжелый дубовый засов. Только теперь, в безопасности, он позволил себе слабость.

Он опустился на край кровати, достал из-за пазухи теплый камень и сжал его в кулаке. Закрыл глаза.

Тепло Агнес текло сквозь его кожу, проникая в самые кости. Он видел ее так ясно, словно она сидела напротив. Видел складки простой рубашки, выбившуюся прядь волос, сосредоточенно закушенную нижнюю губу, когда она творила свой вечный цветок.

Они были разделены стенами, политическими фракциями, религиозными догмами и самой структурой пространства-времени, которую пытались перекроить под себя два враждующих бога.

Но у него был ее огонь, принявший форму угля. А у нее — его порядок, принявший форму бессмертного растения.

Дрейк улыбнулся в темноте. Это была жестокая, счастливая улыбка загнанного зверя, который наконец понял правила охоты.

— Первое свидание состоялось, — прошептал он в пустой комнате. — Осталось пережить тысячу двести четырнадцать таких же. До тех пор, пока ваши храмы не падут, святоши.

Он лег на кровать, не раздеваясь, продолжая сжимать источник жизни. Сон пришел мгновенно, тяжелый и глубокий. Впервые за долгие дни ему снился не кошмар о сгоревших деревнях и не ледяные объятия инквизиции. Ему снился туман, белые лилии и тихий смех женщины, которая научила огонь не жечь, а любить.

Глава 4. Огонь и Тень

Утро в замке Игнис пахло гарью, ладаном и отчаянием. Дрейк проснулся не от пения птиц за окном — их гнезда давно были сожжены магическими тренировками наследника — а от того, что его собственная кожа начала зудеть. Это был странный зуд, не похожий на раздражение или аллергию. Словно под эпидермисом ползали крошечные искры, пытаясь пробиться наружу.

Он сел на кровати, сжимая в кулаке теплый уголек Агнес. Тот уже остыл до комнатной температуры, но память о его жаре все еще жила в пальцах. Дрейк посмотрел на свои руки. Кожа была бледной, почти прозрачной, с проступающими голубоватыми венами. Он выглядел как человек, который неделю провел в ледяной пещере. Ирония заключалась в том, что так оно и было.

В дверь постучали. Три раза — короткий код слуг, пять раз — личный секретарь отца. Стук прозвучал трижды.

— Войдите, — буркнул Дрейк, натягивая одеяло до подбородка.

Дверь распахнулась. На пороге стоял не лакей, а сам лорд Корнелий Игнис. Глава дома вошел без приглашения, заполнив собой весь дверной проем. Его мантия цвета запекшейся крови шелестела при каждом шаге. За спиной маячили двое гвардейцев в полном боевом облачении.

— Встать, — голос отца был подобен скрежету камня по стеклу. — Ты выглядишь как труп, поднятый некромантом. Едва ли это подобает наследнику рода.

Дрейк медленно поднялся. Одеяло сползло, обнажая голые ноги. Он не чувствовал стыда. После недели унижений и молитв экзорцистов чувство собственного достоинства стало хрупким, как яичная скорлупа.

— Я болен, отец, — сказал он ровно. — Магическое истощение после инцидента на балу. Лекари говорят, что мой дар нестабилен.

Корнелий подошел к окну, раздвинул тяжелые бархатные шторы одним резким движением. Солнечный свет хлынул в комнату, заставив Дрейка сощуриться. Отец долго молчал, глядя на двор замка, где тренировались новобранцы.

— Инцидент? — переспросил он наконец, не оборачиваясь. — Ты называешь предательство крови «инцидентом»?

— Я называю любовью то, что произошло между мной и дочерью Люминаров, — ответил Дрейк, и слово «любовь» повисло в воздухе тяжелее любого проклятия.

Корнелий резко обернулся. Его лицо, обычно напоминающее маску из пергамента, пошло пятнами.

— Любовь? — он рассмеялся — короткий, лающий звук, больше похожий на кашель. — Не смей пачкать это слово своим ртом. То, что ты испытал, мальчишка, — это болезнь. Заражение. Светоносцы веками совершенствовали искусство ментальной магии. Они отравляют разум наших юношей иллюзиями, чтобы ослабить нас изнутри. Она залезла тебе в голову, пока вы танцевали свой грязный вальс.

Дрейк сжал челюсти. Внутри закипала ярость — та самая, привычная, горячая. Но сегодня она была похожа на пар над чайником: давление есть, а огня нет.

— Она дала мне тепло, когда твой огонь меня покинул, — произнес он тихо, но каждое слово падало свинцовым грузом. — Если это яд, то самый сладкий из всех, что я пробовал.

Лицо Корнелия исказилось. Он сделал два быстрых шага вперед и ударил сына по лицу тыльной стороной ладони. Звук пощечины эхом отразился от каменных стен.

— Забудь ее, — прошипел отец, нависая над ним. Глаза главы дома Игнисов горели фанатичным огнем. — Выброси из головы эту ведьму из дома лжи. Дом Люминар — это змея, которая притворяется цветком. Их сила — ложь. Они заставляют тебя видеть то, чего нет. Иллюзии, миражи, фантомы.

— А наш дом? — спросил Дрейк, касаясь пальцами горящей щеки. — Наш дом сжигает правду дотла. Мы верим только в то, что можем испепелить. Может быть, это мы живем во лжи, отец? Может быть, истина всегда находится там, куда мы боимся направить пламя?

Корнелий отступил на шаг, словно получил физический удар. Он смотрел на сына так, будто видел перед собой незнакомца. Или чудовище.

— Ты богохульствуешь, — выдохнул он. — Патриарх требует твоего присутствия в Храме Огня через час. Тебе предстоит обряд очищения. Возможно, если ты искренне раскаешься, стихия вернется к тебе.

— Стихия не вернется, потому что она никогда не уходила, — возразил Дрейк. — Она просто нашла себе пару. Как вода ищет океан, а воздух — небо. Ты пытаешься запереть ветер в бутылке и удивляешься, почему он затихает.

— Молчать! — взревел Корнелий, теряя терпение. — Ты отправишься в Храм. И если понадобится, я привяжу тебя к алтарю и лично прочитаю экзорцизм, пока твоя плоть не начнет отслаиваться от костей!

С этими словами он развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что с потолка посыпалась штукатурка. Два гвардейца остались стоять у входа, буравя Дрейка взглядами, полными плохо скрытой ненависти. Для них он был осквернен. Опасен.

Когда шаги в коридоре стихли, Дрейк позволил себе рухнуть обратно на кровать. Щека пульсировала болью. Уголек Агнес снова начал теплеть, реагируя на всплеск адреналина хозяина. Тепло потекло вверх по руке, успокаивая нервы.

«Ты в порядке?»

Голос возник в голове внезапно, чистый и звонкий, как хрустальный колокольчик. Дрейк замер. Это не было галлюцинацией. Это было послание. Телепатическая связь, которую они обнаружили случайно три дня назад, когда пытались поговорить мысленно во время очередного сеанса «лечения» у лекарей.

«Да», — ответил он, закрыв глаза. «Отец приходил. Требует забыть тебя».

«Я знаю», — пришел ответ. В нем слышалась усталость, смешанная с решимостью. «Мама тоже приходила ко мне. Спрашивала, почему я перестала носить жемчуг и смотрю в окно вместо того, чтобы изучать брачные контракты».

Агнес находилась в своей спальне, в восточном крыле замка Люминар. Ее комната выходила окнами на сад, где они встречались прошлой ночью. Сейчас, судя по ощущениям, она сидела у окна, расчесывая волосы и глядя на пустую дорожку, ожидая знака.

«Они думают, что это болезнь», — продолжил Дрейк. «Что ты околдовала меня».

«Пусть думают», — ответила Агнес. «Главное, что мы знаем правду. Правда не нуждается в свидетелях, милый. Ей нужен лишь тот, кто готов ее нести».

Дрейк улыбнулся. Впервые за долгое время улыбка вышла искренней.

«Сегодня вечером», — отправил он мысль. «Туман будет густым. Я принесу уголь. Приготовь цветок».

«Буду ждать», — отозвалась она, и ментальная нить связи оборвалась, оставив после себя ощущение тепла на кончиках пальцев.

Тем временем в другом конце города, в особняке Люминар, царило не меньшее напряжение. Мать Агнес, леди Элеонора, сидела в своем будуаре, окруженная зеркалами в полный рост. Каждая поверхность отражала идеальную женщину: безупречную осанку, фарфоровую кожу, уложенные в сложную прическу волосы цвета воронова крыла. Но отражение не могло скрыть тени под глазами хозяйки.

Она смотрела на свою дочь, которая стояла посреди комнаты, одетая в простое домашнее платье, и бессмысленно перебирала стопку пергаментов с гербовой печатью.

— Агнес, — голос Элеоноры звучал мягко, но в нем звенела сталь. — Ты перечитываешь одно и то же письмо уже пятый раз. Что случилось с твоей концентрацией? Еще месяц назад ты могла запомнить состав торгового договора с Западным Пределом с первого прочтения.

Агнес вздрогнула и подняла взгляд. Ее карие глаза казались огромными и темными, как ночное небо.

— Прости, матушка, — сказала она, возвращая письмо на столик. — Боюсь, мои мысли заняты другим.

Элеонора встала и подошла к дочери. Она была высокой женщиной, привыкшей смотреть на людей сверху вниз, даже когда они стояли. Сегодня она наклонилась, чтобы заглянуть Агнес прямо в глаза.