Сон Безликой

Глава 8 Ростов. Плач по мерянам

Утро в Ростове встретило Петра крепким морозцем и перезвоном колоколов Успенского собора. В избе боярина Данилы Мещерского было жарко натоплено, пахло свежим хлебом и травяным взваром. За столом собиралась большая семья: сам хозяин, его жена, двое малолетних дочерей и сын.

Сына боярина звали Гринька. На вид ему было лет десять, но держался он с достоинством взрослого, лишь глаза выдавали детское любопытство. Весь завтрак он украдкой разглядывал Петра — молодой ярославский ратник, да ещё и ночевал в их доме, событие небывалое.

— Ты вчера про деятельное православие батюшке рассказывал, — вдруг подал голос Гринька, когда взрослые допивали взвар. — А про мерянских духов хочешь узнать?

— Григорий! — строго оборвала мать, но боярин Данила лишь усмехнулся в бороду.

— Оставь, мать. Пусть послушает. Молодому ратнику полезно знать, на какой земле он стоит.

Петр вопросительно посмотрел на хозяина.

До нас здесь меря жили. Народ тихий, лесной, по-своему богов чтили. А главная у них была богиня — может, Мать Сыра Земля по-нашему, а может, иная. Ей они озёра посвящали. Наше Неро-то озеро не простое. Меряне верили, что оно — её слезами наполнено.

— Слезами? — переспросил Петр.

— Было у них предание, — боярин понизил голос. — Когда первые наши князья пришли, меряне поначалу мирно жили. Креститься стали, обычаи перенимать. А потом, год за годом, начали они исчезать. Кто в леса уходил, кто в городах растворялся, кто хворями извёлся. И вот перед тем как последние мерянские семьи покинули эти берега, стала их богиня по ночам являться.

— Как являться? — Петр почувствовал, как по спине пробежал холодок, хотя в избе было жарко.

— Выходила она на середину озера, — вступил в разговор Гринька, забыв о строгости матери. — В белом платье, простоволосая, и плакала. Не как бабы плачут, а так, что вода в озере закипала. Рыба кверху брюхом всплывала. А кто видел её — тот через год сам на дно уходил.

— Григорий! — мать перекрестилась. — Типун тебе на язык! Не сказывай таких страстей при гостях!

Но Петр хотел узнать легенду до конца. Он видел, что мальчик не фантазирует, а пересказывает то, во что верят местные.

— И что, до сих пор является? — спросил он шёпотом.

Гринька опасливо покосился на окно, за которым серело утреннее небо.

— Когда туман над озером стоит, говорят, можно её силуэт разглядеть. Она не ушла. Она ждёт, пока последняя капля мерянской крови не уйдёт из земли. Или пока кто-нибудь не поклонится ей по-старому.

Боярин Данила хлопнул ладонью по столу:

— Будет байки травить! Мы люди крещёные, православные. Нет у нас других богов, кроме Господа нашего Иисуса Христа. А эти сказки — от невежества. Меряне теперь все в райских кущах, коли крещение приняли.

Но Петр заметил, что даже сам боярин перекрестился, договаривая эту фразу.

После завтрака, как и договаривались, пошли чинить дом скобаря Митяя. Домишко и правда стоял на семи ветрах — угол просел, крыша в одном месте провалилась, и сироты ютились в клети, потому что в избе дуло нещадно.

Петр работал топором наравне с Данилой. Тесал плахи, подгонял углы, конопатил щели мхом. К обеду управились с крышей, принялись за угол. Детишки Митяя — трое мальцов разного возраста — крутились под ногами, но не мешали, а с восхищением смотрели на взрослых, которые пришли им помочь.

Гринька тоже прибежал. Скинул тёплую шубу и, несмотря на протесты матери, таскал доски, пыхтел, краснел, но не жаловался. Петр смотрел на него и думал: «Вот она, земля русская. Одни строят, другие ломают, третьи байки про богинь рассказывают. А дети растут и впитывают всё — и веру, и сказки, и работу».

Когда стемнело, вернулись в тёплый дом. Гринька, утомлённый, но счастливый, сидел на лавке и смотрел, как огонь в печи пляшет на стенах.

— Дядька Петр, — позвал он тихо. — А хочешь, покажу, где её видели?

— Кого? — не понял Петр.

— Богиню. Я прошлым летом на озере был. Туман стоял. Дядька Спиридон рыбу ловил, а меня с собой взял. И вдруг как закричит: «Грехи наши тяжкие!» Я глядь, а на воде, шагах в двадцати от лодки, стоит баба. В белом. И не шевелится. Только ветер платье колышет. А лица нет.

— Как это — лица нет?

— Пустота, — прошептал Гринька, и глаза его стали огромными. — Белое, как снег, и пустое. Дядька Спиридон стал креститься и вёслами грести прочь. А я оглянулся — никого. Только туман клубится. А на том месте, где она стояла, вода кругами расходилась, будто кто камень бросил.

Петр молчал. Ему вспомнился его собственный сон — полёт над горами, огни внизу. Что, если там, в этих снах, тоже кто-то есть? Кто-то, кто смотрит на него?

— Гринь, а богиня та добрая или злая? — спросил он, помолчав.

Мальчик пожал плечами:

— Не знаю. Она же плачет. А плачут, когда больно. Наверное, ей больно, что её народ забыли. Мы теперь тут живём, а она всё помнит.

В этот момент в избу вошёл боярин Данила, хмурый и озабоченный:

— Собирайтесь, ратники. Князь ваш передал, что завтра чем свет выезжаете. Дорога дальняя, до Сарая ещё идти и идти.

Ночью Петр долго не мог уснуть. Лежал на лавке, смотрел в тёмный потолок и слушал, как потрескивает лучина. Гринька сопел где-то рядом, на полатях. В избе было тепло, пахло травами и сеном.

И вдруг сквозь дрёму Петру почудился звук. Будто далёкий женский голос. Не пел, не плакал — скорее, звал. Тонко, жалобно, как ветер в трубе.

Он приподнялся на локте. В избе было тихо. Только дрова в печи потрескивали, да за окном позёмка шуршала.

«Померещилось», — подумал Петр и провалился в сон.

И снова он летал. Но теперь не над горами. Снизу текла Волга, узнаваемая, родная, окруженная лесами. Над водой клубился туман. И в этом тумане, у самой воды, лежала женщина в прозрачном гробу. В непривычном одеянии. Лица было не разобрать, но он знал — она смотрит на него. Прямо в душу.

— Кто ты? — хотел крикнуть Петр, но голоса не было.

А женщина подняла руку, на ее ладони Петр увидел иноземные буквы, написанные кровью: Occiditis Deum.

Петр рванулся — и проснулся.

В избе было темно. Рядом похрапывал Андрей. А на лавке, где спал Гринька, никого не было. Петр вскочил, накинул шубу, выбежал во двор. Месяц стоял высоко, заливая всё вокруг мертвенным светом. Снег искрился.

Гринька стоял у калитки, босой, в одной рубахе, и смотрел в сторону озера.

— Гринька! — крикнул Петр, хватая мальчика за плечи. — Ты что, замёрзнуть решил?

Мальчик обернулся. Глаза у него были открыты, но смотрел он сквозь Петра.

— Она звала, — сказал он тихо. — Я слышал.

Петр схватил его в охапку и понёс в избу. Уложил на лавку, укрыл тулупом, растёр замёрзшие ноги.

Гринька мелко дрожал, но уже не от холода — от страха.

— Не ходи туда никогда, — сказал Петр строго. — Слышишь? Никогда. Что бы ни звало. Крестись и не оборачивайся.

— А она вернётся? — спросил мальчик, стуча зубами.

Петр посмотрел в окно. Там, за серебряной гладью озера Неро, занимался рассвет. И тишина стояла такая, будто весь мир замер в ожидании.

— Не знаю, Гринь, — ответил он честно. — Но мы утром уезжаем. А ты молись. Богородицу проси. Она защитит. А сам Петр поспешил перенести на бересту иноземные символы, увиденные им во сне.

Гринька кивнул и закрыл глаза. А Петр ещё долго сидел рядом, охраняя сон мальчика, и думал о том, что мир гораздо сложнее, чем кажется. И что не только татары и князья правят на этой земле. Есть ещё те, кто помнит — и ждёт.

Утром, когда поезд выезжал из Ростова, Петр оглянулся на озеро. Оно было спокойным, затянутым молодым ледком, подёрнутым снежной пылью.

Но ему почудилось — или на мгновение в туманной дымке над водой мелькнул белый силуэт?

Петр перекрестился, пришпорил коня и догнал уходящую колонну. Впереди была Владимисркая Земля, хранящая слишком много тайн.

Глава 9 Владимирская земля

Владимирская земля встретила ярославцев приветливо: первая зелень проступала под снегом, иногда ее было видно под копытами коней. Весеннее солнце поднимало настроение. Крестьяне с окрестных деревень относились к путникам с подозрением, но в воде и пище не отказывали. В докрепостные времена крестьяне не нищенствовали, могли себе позволить принять гостя и угостить ужином. После окончания пахотного сезона мужики могли охотиться. А мясо солили или вялили. Бабы же собирали коренья и травки, заваривали из них отвары, делали настойки душистые, медовые да хмельные. У многих была еще и домашняя животина, поэтому на каждом дворе было свежее молоко, свои сыры, яица.

А если уж случалось отведать медовухи хмельной с местными, то начинались задушевные разговоры. А время как раз было такое: последние дни перед пахотой, можно было и гульнуть на последок.

В пути Петр предавался своим мыслям, не давал ему покоя сон, который он увидел в Ростове. Кто эта девушка? Действительно богиня мери, или она не связана с ними? Почему она лежит в гробу, хоть и живая. Может это и не гроб сосвем, раз прозрачный? Может просто спит? И почему она ему казалась такой красивой, хоть и лица не видел? А если она просто спит, то может надо ее разбудить? А может и не стоит ее будить, мало ли что! Но больше всего его интересовал вопрос: увидит ли он ее еще раз? Петру очень хотелось увидеть ее еще раз, спросить о ее странном наряде, странной прическе и темных волосах. Но как говорить с ней, если во сне у него не было голоса?

Алекснадр и Борис особо не пытались вывести Петра из его игр разума. Либо понимали, что это сложно, либо считали, что молодой человек должен иногда предаваться философским размышлениям. Андрей тоже не решался. Вывел Петра из его задумчивости князь - он решил пообщаться с новым ратником, велел подозвать к себе.

- Звал, Василий Всеволодович? - Петр подъехал к коню князя

- Рад познакомиться, Петр Иванович! Прости, что раньше не поговорили, дел было вельми много.

- Ничего княже, ты тут главный, ты и распоряжайся.

- Как Иван Федорович поживает, как твоя матушка?

- Батюшка шлет вам благодраности за мое устройство в вашей дружине. Матушка здорова, слава Господу, - с этим словами Петр перекрестился.

- Петр Иванович, тебе наверняка батюшка сказывал про битву на Сити. Может расскажешь мне подробности, которых я не знаю?

- Как сказывал Батюшка, князь владимирский Юрий бежал с дружиной из Владимира, оставив там жену и детей на поругание. Но ему это не помогло. Татары нашли его у реки Сить на нашей земле Ярославской и перебили всех.

- Видимо не всех, раз твой батька жив, - с этим словами князь добродушно рассмеялся, - надеюсь и ты окажешься таким же славным бойцом как и твой отец!

Петр смущенно потупился, но в глазах мелькнула тень — князь, привыкший читать людей, это заметил.

— Что-то не так, Петр Иванович? Али обидел чем?

— Нет, княже, — поспешно ответил Петр. — Просто... батюшка много рассказывал про тот бой. Как князь Юрий Всеволодович не захотел уходить, хотя татары уже прорвали строй. Как стоял до последнего.

Князь Василий Всеволодович тяжело вздохнул, поправил поводья.

— Отец мой... царствие ему небесное. — Он перекрестился. — Сказывают, когда его нашли после сечи, опознали только по одежде княжеской. Голову отсекли и увезли с собой, поганые. — Князь помолчал, глядя на убегающую назад дорогу. — Я тогда молод был, в Ярославле оставался. Помню, как весть пришла. Матушка моя, княгиня, три дня не вставала с колен перед образами.

Они ехали молча. Слева тянулся лес, черный, зимний, кое-где припорошенный снегом. Справа, на взгорье, виднелась деревенька — несколько изб, церквушка с покосившимся крестом.

— А ты, Петр, — вдруг спросил князь, поворачиваясь в седле, — ты бы как поступил на месте дяди Юрия? Ушел бы во Владимир отсиживаться или остался?

Петр задумался. Вопрос был не простой, с подвохом. Он вспомнил свой недавний страх в Романове, вспомнил, как тряслись руки, когда сталкивал тело в яму.

— Не знаю, княже. — ответил он честно. — Мне кажется, бежать, когда твои люди гибнут — грех. А остаться и погинуть — может, и доблесть, но кто тогда о детях и земле позаботится?

Князь усмехнулся в усы:

— Мудро для твоих лет. Иные бояре до седин этого не понимают. Князь должен жить для земли, а не для славы. Слава — она тленна. А земля — вот она, — он обвел рукой заснеженные поля. — Ее детям передавать.

Впереди показался санный обоз, медленно ползущий навстречу. Купцы, наверное, или переселенцы. Охрана князя насторожилась, но разминулись мирно — мужики шапки сняли, поклонились, узнав княжеский стяг.

— Скажи, Петр, — князь понизил голос, хотя вокруг никого, кроме ближних дружинников, не было, — воевода Прошка мне сказывал, что ты в первый же день в Ярославле отличился. Правду говорит?

У Петра ёкнуло сердце. Он покосился на князя — тот смотрел спокойно, без гнева, скорее с любопытством.

— Правду, княже, — выдавил Петр. — Только... не за доблесть то отличие было, а за глупость.

— Ну-ка, ну-ка, — оживился князь. — Рассказывай. Я люблю, когда мне правду говорят, даже горькую.

И Петр рассказал. Все, как было: и про девку, и про ордынца, и про яму, и про то, как Александр с Борисом помогали следы заметать, и про бой на льду. Князь слушал молча, только брови нахмуривались все сильнее.

Когда Петр закончил, повисла тяжелая тишина. Слышно было только, как скрипит снег под копытами да поскрипывают сани с данью позади.

— Значит, говоришь, утопил в нечистотах? — переспросил князь наконец.

— Так вышло, княже. Я не думал, испугался.

Князь Василий Всеволодович вдруг коротко, резко рассмеялся. Но смех был не веселый, а какой-то надрывный.

— Эх, Петр, Петр... Ты хоть понимаешь, что если бы Джанибек прознал, мне бы пришлось тебя им выдать? Головой бы пришлось выдать, чтоб княжество спасти. А ты мне нравишься, парень. И батьку твоего я уважаю.

Петр побледнел, но сдержался, не отвел взгляда.

— Понимаю, княже. Потому и молчал.

— Молчал он... — проворчал князь. — Ладно. Прошка правильно сделал, что тебя с нами взял. Подальше от греха. И запомни: больше никакой самодеятельности. В Орде, если что-то подобное выкинешь — никто не спасет. Ни я, ни воевода, ни даже сам митрополит. Там свои законы. Жестокие, но простые: убил ордынца — умри сам. И хорошо, если только ты.

— Запомню, княже.

— То-то же. — Князь помолчал, потом добавил уже мягче: — А за девку — молодец. По-христиански поступил. Только в другой раз думай головой. И мечом орудуй аккуратнее. Или учись бить так, чтоб не насмерть, а для острастки.

— А как это — не насмерть? — удивился Петр.

Князь хитро прищурился:

— А вот приедем в Сарай, я тебя к одному человеку сведу. Он из половцев, крещеный, при ордынском дворе толмачом служит. Он научит, как бить, чтоб враг живым остался, но драться больше не мог. Полезное умение, когда кругом чужие и каждый труп — повод для резни.

— Спасибо, княже, — искренне сказал Петр.

— Не за что. Ты теперь мой человек. А я за своих горой стою. — Князь вдруг осадил коня и повернулся к Петру: — Но если еще раз такое учудишь без спросу — сам лично в прорубь спущу. Понял?

— Понял, княже, — Петр даже улыбнулся сквозь страх. — В прорубь не хочется.

— То-то же. — Князь снова тронул коня. — А теперь поехали. Вон уже Владимир виднеется. Там через день - два будем, а потом — на юг, в степи. Там другие порядки, другой воздух. Привыкай, ратник. Большая жизнь начинается.

Перед Владимиром остановились на ночь в небольшой деревеньке. Местные заранее прослышали про ярославцев, и ждали их с нетерпением. Угощения и хмельных напитков не пожалели.

Все с большим интересом слушали рассказы Петра про действенное православие. Для многих христианство открылось заново с реально привлекательной стороны - коллективизма и взаимопомощи. Поэтому после принятия хмельного все мужчины деревни дали клятву утром пойти в соседнюю деревню, чтобы построить там мельницу, т.к. в той деревне мужиков было мало для строительства мельницы, и бабы там вручную вынуждены молотить зерно.

Самого же Петра снабдили историей про Черное болото. Болото то было очень необычным. Оно могло завсети человека по своим тайным тропам и вывести где угодно. Один сосед ушел по грибы, а вышел под Рязанью. Пришлось ему неделю домой идти. И тут раздался всеобщий смех, люди хором вспомнили Ивашку:

- Да, было дело, Ивашка ушел, а вернулся через неделю, - сказал один из селян

- Завело его болото так завело, - поддержал другой

- Вернулся через неделю, так даже грибов не принес, - с хохотом проговорила женщина средних лет, видимо жена Ивашки

- Да взял он ведро браги у кузнеца, и неделю в лесу скрывался от жены, - с хохотом проговорил еще один селянин

Все дружно хохотали, Ивашка тоже смеялся. Когда темнота окончательно опустилась на землю, все вышли из избы, сложили большой костер,и сели вокруг него греться.

Ночь опустилась на Владимирскую землю тихо, как вор, но осторожно, как мать, укрывающая дитя. Дневной морозец, что щипал щёки и заставлял прятать нос в воротник, к ночи отпустил, словно передохнул перед новым ударом. Но стужа не ушла — она затаилась в снегах, в чёрных стволах деревьев, в каждом выдохе, превращавшемся в белое облачко, медленно тающее в неподвижном воздухе.

Небо над Владимиром было иным, чем над Ярославлем, — казалось более широким, более глубоким, словно сама земля здесь расступилась, чтобы человек мог увидеть всю бездну мироздания. Звёзды горели не мигая, крупные, редкие у горизонта и густые, как маковое зерно в просфоре, — в вышине. Млечный Путь пролег через весь небосвод серебряной перевязью, сотканной из тысяч и тысяч светильников. Казалось, если протянуть руку, можно коснуться этой небесной реки, и пальцы обожжёт холодом, который хранят звёзды с самого Сотворения мира.

Пётр знал, что над Владимиром небо особое. Здесь, на этой земле, правили великие князья, отсюда уходили рати на разные битвы и на Сить, сюда приходили татары, и, говорят, даже звёзды над Владимиром помнят всё. Они не мерцают, как над Мологой, где ветер с Волги гонит облака, — здесь они стоят неподвижно, как свечи перед иконой. Каждая — будто душа праведника, вознесшаяся к Господу.

Месяц, тонкий, как серп, только показался из-за леса, но его света хватало, чтобы снег заискрился миллионами алмазных искр. Снег лежал ровно, нетронутый, и в нём отражалось небо, и казалось, что земля и небо слились в одну бесконечную звёздную пустыню.

Пётр вспомнил слова митрополита: «Небо — это книга, в которой Бог написал закон свой, чтобы всякий, кто умеет читать, видел Его волю». Но Пётр не умел читать звёзды. Он смотрел на них и чувствовал только одно — величие. Такое, от которого замирает сердце и становится стыдно за свои маленькие страхи, даже за страх перед Ордой. Что значат его дела перед этой вечностью?

Где-то далеко, за лесом, должно быть, выл волк — или только почудилось. Тишина стояла такая, что слышно было, как снежинки падают на шапку, как дышит под снегом земля. И над всем этим — звёзды. Они не мигали, не гасли, не звали. Они просто были. Были всегда, когда русские князья резали друг друга за Киев и за Владимир. Были, когда на Сить падали от татарских стрел. Будут и после того, как никого из ныне живущих не останется.

Пётр поёжился, но не от холода. Ему вдруг показалось, что если замереть и долго-долго смотреть в это небо, то можно услышать, как оно говорит. Не словами — светом. Не звуком — тишиной. И в этой тишине — ответы на все вопросы, которые он задавал митрополиту и самому себе.

«Господи, — прошептал он одними губами, — прости меня, грешного. Вразуми. Сохрани землю нашу».

Звезда упала, прочертив небо огненной нитью и погаснув где-то за лесом. Пётр перекрестился. Говорят, на падающую звезду можно загадать желание — и сбудется. Но он не успел. А может, и не надо. Может, Господь и так знает, чего дать людям.

Из стойла донеслось ржание коня, кто-то кашлянул, затрещали сырые дрова в костре. Обычные, живые звуки. А небо над Владимирской землёй стояло всё то же — бескрайнее, звёздное, вечное. И казалось, что оно обнимает эту маленькую деревню, этих усталых от хмеля людей, эту землю, израненную усобицами и набегами, и обещает: «Я с вами от сотворения Мира, и до конца вечности».

Пётр повернулся и пошёл в избу, на теплое сено, к храпящему Андрею. Но всё время, пока он шёл, он чувствовал у себя за спиной это небо. Оно дышало ему в затылок, светило на плечи, укрывало, как пологом.

Он завернулся в тулуп, лёг на сено, подложенное под лавку, и закрыл глаза. А над ним всё так же горели звёзды. И одна из них, самая яркая, прямо над головой, казалось, смотрела на него с материнской заботой, как будто знала что-то, чего не знал он сам. Что-то о завтрашнем дне, о дороге в Орду, о той девушке, что осталась в Романове, о Гриньке, заснувшем с молитвой на устах, и о белой безликой богине, плачущей над озером Неро.

И в этой звезде, в её немигающем свете, смешались и языческое прошлое, и христианское настоящее, и надежда на будущее, которое никто не мог предвидеть. Но оно было. Оно ждало там, за горизонтом, за Ордой, за годами, за сотнями лет. И небо над Владимирской землёй хранило его, как хранит мать своё дитя в колыбели.

— Спи, Петр Иванович, — прошептал кто-то рядом, может, Андрей, может, ветер. .

Пётр уже не слышал. Он спал.

Глава 10 За други своя

Ночь на Чудском озере выдалась студёная, как сама вечность. Ветер, что днём рвал стяги и заставлял коней прядать ушами, к вечеру улёгся, будто притаился в камышах. Небо затянуло низкими тучами, ни звезды, ни месяца — только тьма, сырая, липнущая к лицам, да редкие огни костров на берегу, где встала русская рать.

Князь Александр Ярославич не спал. Он сидел у шатра, накинув на плечи тяжёлый плащ, и смотрел в ту сторону, где за несколько поприщ, собиралось немецкое воинство. Вокруг него, на раскисшем апрельском снегу, лежали, прижавшись друг к другу, дружинники. Не спалось и им — кто шептал молитвы, кто, затаив дыхание, слушал ночь, кто вполголоса говорил о доме.