Незваная
- -
- 100%
- +
Стало тихо.
— Нтары, — с бесконечной усталостью сказал человечек с папкой. — Прошу простить. Завелись года три назад, вывести не можем. Кто-то принёс на башмаках, а нам теперь всем от них мучиться.
Он поправил папку и оглядел кучку новичков, пересчитывая по головам.
— Так. Все целы. Уже неплохо: в прошлом году они увели троих в прачечную, и те два часа ждали там распределения. Меня зовут куратор Отт, я отвечаю за первый курс. Запоминать не обязательно: к концу недели вы будете звать меня «тот, которому вечно что-то от нас надо». За мной. Не отставать.
И он повёл — быстро, наискось, без единого лишнего слова. Точнее, слова были, но все по делу:
— Не отставать. Плиты с гербом не топтать. В левый коридор не смотрим. Если услышите пение — вы его не слышали.
— А что за пе…
— Нет никакого пения! Вопросы?
Вопросов не было.
— Вот и правильно, — сказал куратор Отт с чувством. — Вопросы тоже запрещены, к слову.
Айра шагала в середине кучки и вела два счёта разом. Первый — повороты: два налево, один направо, запомнить. Второй счёт был грустнее. Людей она читала на спор и без спора, по походке брала кошельки и по глазам — сдачу. А сегодня её обвели трое головастиков, стоявших друг у друга на плечах.
Список того, о чём она никогда и никому не расскажет, пополнился вторым пунктом. День шёл к полудню.
* * *В холле Корпуса их построили в очередь к столу, за которым сидел человек в серой мантии — немолодой, со стёртым от долгой службы лицом — и держал руку на кристалле, вправленном в медную подставку. Очередь шла через него, как нитка через игольное ушко: имя по бумагам, уголок к кристаллу, кристалл мигал ленивым белым, как сытый светляк, отметка в листе.
— В зал. Ждать вызова.
— В зал. Ждать вызова.
— В за-а-ал…
На Айре кристалл мигнул тем же сытым белым, что и на всех. Хорошая машинка. Честная. Ей бы такую — скупщиков проверять.
— В зал. Ждать вызова, — сказал человек, не поднимая глаз, и Айра пошла, куда велено, с приятным чувством, что здесь её проверили уже трижды, и все три раза она оказалась не она.
Ха. Дурачьё. А ещё лучшая академия.
Большой зал начинался с дверей — высоченных, дубовых, распахнутых настежь, — и с гула за ними. Гул был неправильный. Айра прикинула на слух, ещё не войдя: народу за дверями — сотня, не меньше. А слышалась эта сотня, как десяток человек за стеной.
Внутри выяснилось почему. Зал глотал звук. Колонны в два обхвата уходили вверх, к потолку, которого не было видно — там, наверху, свет голубоватых ламп просто сдавался, — и вся эта каменная глотка жрала шум толпы, не давясь. Людей вдоль стен стояло сотни полторы, не больше, — а зал был велик на добрую тысячу, и оттого люди в нём терялись, как горсть монет в чужом кошеле. Говорили в полный голос — а выходил всё равно полушёпот. Зато когда от центра зала кашлянул распорядитель — кашель пролетел из конца в конец, как брошенный кому-то в лоб камень.
Старшие стояли по стенам, разобранные по цветам, как товар на хорошем прилавке. Справа — красное: много, плотно, шумно. Слева — серебристо-серое: пожиже и потише. А в дальнем углу — тёмно-синее, почти чёрное: этого было совсем мало, и стояло оно так, что между людьми оставался нормальный такой зазор. Даже кучкуясь, эти люди умудрялись стоять поодиночке.
На возвышении вдоль торцевой стены сидели преподаватели — рядком, в мантиях, со скукой ежегодной повинности. Айра скользнула по ним взглядом и не стала задерживаться: начальство как начальство.
Задержалась она на другом. У дальней стены, в стороне и от цветов, и от возвышения, стоял кто-то высокий. Там, где он стоял, лампы почему-то работали, как Айра, когда ей доводилось получить какую-то настоящую работу, — вполсилы, и то если повезёт. Света от них едва хватало, чтобы разглядеть тёмный силуэт, руки за спиной. Стоял он неподвижно. Совсем. Так стоят либо очень скучающие люди, либо очень терпеливые. Ну или те, кому настолько скучно, что душа покинула тело и сейчас скользит где-то в облаках.
Айра отвела глаза и занялась делом: пересчитала выходы. Двери, в которые вошли. Двери за возвышением. Узкая дверца за колоннами слева. Итого три — и полный зал глаз на каждую.
Прекрасно. Если что — бежать некуда, зато у всех на виду. Умру знаменитой.
Посреди зала, на каменной тумбе по пояс высотой, стояла чаша. Тёмного металла, некрупная — с два кулака. Ни огня при ней, ни воды, ни жаровни: чаша на голом камне, и всё. При тумбе — распорядитель в серой мантии, помоложе и поживее давешнего, из холла, и писарь за конторкой: перо наготове.
Честно говоря, это была первая академия, в которую Айре удалось просочиться, но каким-то своим нутром она всё-таки ожидала от подобных штук большей… напыщенности? Важности? Чувства вершащихся судеб? А тут просто какой-то кубок и два мужика в сером.
Ну да боги с ними. Она не за тем сюда пробралась.
Новичков тем временем выстроили вдоль колонн. Распорядитель поднял руку, и зал — весь, разом — умолк без единого окрика.
— Чаша принимает, — сказал распорядитель. Негромко. Услышали все. — Знак ответит. Цвет решит.
И весь зал вполголоса пробормотал следом, вразнобой и наизусть, как бормочут молитву, которую выучили раньше, чем смысл:
— …Знак ответит. Цвет решит.
Сама она, конечно же, тоже попыталась повторить за всеми, но сбилась на втором же слове и дальше просто шевелила губами.
По коже, между лопаток, прошёл холодок. Она списала его на сквозняк. Сквозняка не было.
* * *Порядок Айра разобрала за три головы до себя. Подходишь по вызову. Снимаешь Знак. Кладёшь в чашу. Чаша вспыхивает. Распорядитель называет цвет, писарь скрипит пером, зал у нужной стены отвечает — каждый по-своему. Забираешь Знак. Идёшь к своим.
Просто. Быстро. Публично.
Ну-с, либо всё и тут пройдёт так же легко, как и с остальными проверками, либо она сейчас при всём честном народе опозорится, а после положит голову на плаху.
Ладони у неё были сухие. Бояться она умела аккуратно — внутрь, не наружу.
А пока — смотрела. Во-первых, полезно. Во-вторых, отвлекало.
Первым к тумбе вызвали здоровяка ростом с дверь. Знак он опускал в чашу двумя пальцами, бережно, как птенца в гнездо. Чаша полыхнула красным — густым, во весь зал, и в сердце этого красного дрожала оранжевая искра.
— Клинок, — сказал распорядитель.
Правая стена взревела. Не вежливо, не по протоколу — всерьёз, всей грудью, так, что лампы мигнули. Здоровяк просиял, будто цвет был его личной заслугой, и пошёл на рёв.
Так, ну красные — это определённо те, кто любят кулаками помахать. Могла бы ещё во дворе понять.
Где-то за спинами, у серой стены, деловито забормотали. Айра навострила ухо: там принимали ставки. «Два яблока на серебро для очкастого». «Три к одному, что рыжая — Клинок». Голоса были молодые, наглые и очень довольные жизнью.
Тотализатор на первокурсниках. И не стыдно им? Нет, окажись я по ту сторону, я бы первой начала ставки принимать, но я-то не по ту сторону! Я тут! Позор вам!
И за этим мысленным монологом Айра почти пропустила, что и на неё саму уже идут ставки. «Серая, тощая» шла один к восьми на Клинок и три к одному на Архив.
Серая?! Рубаха, между прочим, почти новая.
Кстати, о сером. Мантии здешней обслуги — распорядитель, писарь, давешний человек с кристаллом — были, если приглядеться, тем же серебром, что стена слева. Только вылинявшим за годы службы. Архив? Значит, туда идут те, кто поумнее. Запомним.
Дальше пошло вперемешку. Тонкая девочка — такие читают на ходу и врезаются в столбы — получила красный гуще, чем у здоровяка. Правая стена взревела с удвоенной силой, то ли от восторга, то ли от ужаса, и девочка близоруко пошла на рёв, как на читальный зал. Крепкий парень с мясницкими плечами вытянул серебро — спокойное, холодноватое. Красная стена подавилась гулом, у серебряной вежливо захлопали, а за спиной у Айры кто-то с треском порвал бумажку. Рослая девица с вертикальными зрачками и парой небольших рогов в тёмных волосах — от неё даже через две головы тянуло жаром, как от печки, — полыхнула красным во весь зал и на рёв правой стены рявкнула в ответ что-то радостное и невоспитанное. Красная стена приняла её как родную.
Сливочная (было бы забавно, если бы она втащила сундук и сюда, но нет — он, видимо, остался за дверью) вытянула серебро. Судя по лицу, серебро к её сундукам шло меньше, чем красное, — но кто ж спрашивает.
А потом случился сбой.
Щуплый парнишка — такого в толпе не заметишь, пока не наступишь, — положил Знак, и чаша задумалась. Секунду. Две. Три. Писарь занёс перо и держал его на весу. Распорядитель не двигался. И зал — весь, целиком — затих по-другому: не по протоколу, а по-живому, как затихают над упавшим канатоходцем.
На третьей секунде чаша выдала серебро — слабенькое, как разбавленное. Зал выдохнул. Писарь скрипнул пером с видимым облегчением. Парнишка отлип от тумбы и ушёл к серебряной стене так, будто его только что вернули с того света и не объяснили зачем.
Урок Айра усвоила целиком: когда чаша медлит — смотрят все.
Спасибо за репетицию, — подумала она в адрес парнишки. — Я бы предпочла без неё.
Близнецов вызвали одного за другим — фамилии у них, понятно, совпадали. Похожие не лицами — повадкой: одинаково серые, одинаково незаметные. Айра помнила их ещё по воротам, где страж срифмовал обоих оптом. Чаша оптом работать отказалась. Первый — тёмно-синий. Тишина: дальний угол не издал ни звука. Вторая — тёмно-синий. Тишина.
И под конец — один-единственный саркастический хлопок откуда-то из дальнего угла.
Весёлый факультет. Обзавидуешься. Не повезло вам, ребятки.
— Сол, Ренн, — сказал распорядитель.
Пошла она, как репетировала: скучная походка, скучное лицо — смотреть не на что, глядите дальше. Весь зал, разумеется, глядел прямо на неё.
Знак она сняла через голову одним движением. Цепочка зацепилась за ворот — нет, не зацепилась, показалось. Три года она таскала краденое в дом скупщика и ни разу — ни разу — не приносила сама, добровольно, на глазах у стражи.
Ты меня там не выдай, — напомнила она жетону. — Мы договаривались.
Знак многозначительно промолчал и лёг в чашу с тихим звяком. Металл о металл, самый обычный звук.
И ничего не произошло.
Секунда. Две. Три. Это нормально. У парнишки до неё тоже так было. Вот-вот покажет какой-нибудь слабый огонёк, и она пойдёт спокойно. Писарь занёс перо. Пять секунд. Где-то у серой стены оборвался шёпот тотализатора. Зал затихал — по-живому, над канатоходцем, и канатоходцем была она. Десять.
Сейчас меня будут бить.
Она стояла со скучным лицом. Двери — три. Свидетели — все до единого. Расклад — дрянь. Если чаша сейчас скажет всё, что думает, добежать она успеет разве что до писаря. И что это даст? Укусить его за лицо?
Чаша вспыхнула.
Тёмно-синим — густым, глубоким, темнее, чем у близнецов. И по краю света, по самой кромке, прошла тонкая чёрная кайма. Прошла и стёрлась — быстрее, чем Айра успела решить, была ли она. Показалось. Десять секунд зал ждал цвета — и дождался: синее как синее. Зал выдохнул и потерял интерес. В кромку не всматривался никто.
БОГИ ВСЕМИЛОСТИВЫЕ СПАСИБО ВАМ.
— Тень, — сказал распорядитель. — Зачислена. Следующий.
Тишина. Дальний угол не издал ни звука — в этот раз даже без саркастического хлопка. Даже крошечного.
А вот от красной стены отчётливо долетело сдавленное:
— Да чтоб тебя!..
Кто-то только что проиграл яблоки. Ставил, надо думать, на Архив.
Сочувствую. Я бы тоже на себя не поставила.
Айра забрала Знак — самый обычный, ничего не случилось, всё показалось — и пошла через зал к тёмно-синему углу. Шла и считала плиты: надёжное занятие, когда глаз на тебе больше, чем плит под ногами. На полдороге затылок ей всё-таки прожгло — коротко и точно. Она не выдержала и скосила глаза.
От дальней стены, из тени, где лампы не старались, на неё смотрели. Полсекунды. Светлые — до белизны — глаза на тёмном силуэте.
Полсекунды кончились. Силуэт уже смотрел мимо, на тумбу, на следующего, и стоял всё так же неподвижно, и было совершенно непонятно, смотрел ли он вообще.
Не выдумывай. Ты синяя. Ты как все. Иди.
У тёмно-синей стены её встретили так, как Тень, видимо, встречала всех: никак. Близнецы стояли рядом — зеркально, руки одинаково сложены. На неё они посмотрели одновременно, одинаково и недолго. Потом та, что слева, — сестра — молча подвинулась на полшага, освобождая место у стены.
По меркам этого угла, сообразила Айра, это был салют.
Она встала рядом, спиной к холодному камню, и досмотрела распределение уже из первого ряда. Рыжеватый парень с веснушками — такого хоть сейчас на вывеску булочной — вытянул тёмно-синий и пришёл к ним, улыбаясь, будто выиграл в лотерею, — тишина его ничуть не смутила. Следом синий выпал девушке с тугой косой — та шла к ним, как на приговор, — потом ещё одному, тихому и длинному. Красная стена ревела ещё дважды, серебряная хлопала, писарь скрипел. Чаша ни разу больше не задумалась.
Вот и всё. Ты внутри. Ты — Тень. Знак сработал, легенда сработала, никто ничего не…
— Так вот ты какая, — сказали над самым ухом.
Секунду назад там никого не было.
Глава 4. Семь утра
Рядом стояла девица с вертикальными зрачками. Та самая, что полыхнула на весь зал красным и рявкнула в ответ на рёв целой стены. Стояла вплотную, наклонившись к самому уху, и разглядывала Айру с ничем не прикрытым интересом.
Жар от неё шёл, как от открытой заслонки, — а дошёл до Айры только вместе с голосом. Сегодня её уже обвели нтары, трое в одном балахоне. Теперь вот девица, которую слышно через весь зал, подошла неслышно.
— Какая? — спросила Айра.
— Пока не знаю. Выясняю.
Девица неспешно обошла её кругом — прицениваясь, как к лошади на ярмарке. Даже голову набок склонила. Айра прикинула в ответ, по-своему: крупная — на голову выше, в плечах вдвое, из тех, кто в толпе идёт напролом и не замечает. Кожа медная, с красниной, будто под ней недоостыло железо. Из чёрных волос, закрученных небрежно, торчали два небольших рога, гладких, загнутых назад. В драке от такой не убежишь и такую не свалишь — хорошо, что она, судя по всему, набивалась в подруги.
— Десять секунд! Я считала. У всех раз — и готово, а у тебя она думала. О чём вы с ней разговаривали?
— Разговаривали?.. С кем?
— С чашей. — Она пожала плечами. — Все с ней говорят. Внутри. Кто молится, кто прощается, кто ругается. А ты что делала целых десять секунд?
Айра открыла рот. Закрыла. На такие вопросы у неё ответов не водилось.
— Торговалась, — сказала она осторожно.
— Так и знала! — просияла девица, и в улыбке блеснули клыки, чуть длиннее людских. — Я так и сказала нашим: с этой тощей надо дружить. Я Тай. Полностью — Тайэн, но полностью меня зовут, только когда я что-нибудь сожгла. Фамилия — Ру. Раньше, говорят, была длиннее, но половину оттяпали за какие-то грехи. А ты?
— Ренн.
Больше к этому ничего не пришло. Первый раз за весь день.
Айра поправила лямку сумки.
— Ренн, — повторила Тай с удовольствием, пробуя на вкус. — Неплохо. Неплохо.
Зал тем временем приходил в движение: распорядитель свернул ведомость, писарь посыпал последнюю строку песком, и полтораста человек вдоль стен разом вспомнили, что у них есть дела. Айра на всякий случай проверила своих: близнецы стояли, где стояли, тревоги никто не поднимал. Обычный конец обычного дня, если такие дни вообще бывают обычными.
— Слушай. — Тай понизила голос до заговорщицкого, то есть примерно до обычного человеческого. — Мне нужны знакомые на всех трёх факультетах. Это стратегия. Пока мы все никто и ниоткуда — знакомиться дёшево. Потом вы все станете дорогие и важные, и поди к вам подступись. Я вложилась в тебя первой, запомни это.
Айра даже на секунду растерялась. Это был комплимент? Или её только что назвали дешёвкой?
— КЛИНОК! — грянуло от красной стены так, что у Айры зазвенело в ухе. Невысокий жилистый человек в красном стоял там, где мгновение назад кипела толпа, и толпа при звуке его голоса сама собой становилась строем. — Новички — ко мне! Вещи потом! Всё потом!
— А. Это меня.
И не сдвинулась с места.
— Клинку, говорят, с первого дня дают плац, — сообщила она. — Настоящий. Я уточнила у троих старших — все трое соврали, конечно же, но я всё равно думаю, что дают. Люблю это место. — Она уже пятилась в сторону строя, тыча в Айру пальцем: — Найду тебя за ужином.
И утекла: шумно, жарко, насквозь через толпу, которая расступалась перед ней сама, вроде бы того не замечая.
У красной стены рявкали, строились и гремели. У серебряной кого-то уже выкликали по списку, вежливо и по алфавиту.
Тень не выкликал никто.
— Тень, — сказали рядом. Негромко, без выражения, и всем шестерым сразу, хотя стояли они вразброс.
Женщина в тёмном оказалась подле них — именно оказалась: только что её не было, и вот она есть, и по её лицу было ясно, что стоит она тут уже давно и никуда не торопится. Первым делом Айра проверила, не пытаются ли эти три головастика снова её провести. День приучил. По росту — непонятно. Походка — непонятно, женщина же просто стояла. Одежда плотная и закрытая — непонятно.
Но у неё было вполне человеческое лицо. Уже что-то. Хотя и с ним было что-то не так. Айра легко запоминала лица: приметы, шрамы, манеру щуриться — а тут глядела в упор и чувствовала, как лицо утекает из памяти быстрее, чем взгляд его собирает. Глаза, кажется, светлые. Или тёмные. К концу этой мысли она уже не помнила, какие.
— Я декан вашего факультета, — сказала женщина. — Пока этого будет достаточно.
Достаточно? Для чего?
Спрашивать Айра, разумеется, не стала. Пятеро остальных, судя по общему молчанию, пришли к тому же выводу тем же путём.
— За мной.
И пошла, не оглянувшись и не проверив. Отстанешь или замешкаешься — твои проблемы.
Шестёрка потянулась следом. Айра пристроилась ближе к хвосту, по привычке пересчитав напоследок выходы из зала. Всё ещё три. И все сейчас останутся за спиной.
Ну что ж. Внутрь так внутрь.
* * *Вела их декан долго: коридор, лестница, галерея, снова коридор. Корпус по дороге менялся, но не камнем — звуком. Сначала отстал гул зала. Потом стихли голоса и хлопанье дверей где-то по этажам. Потом кончились и шаги чужих, и на третьем повороте Айра услышала собственные: событие, которого с ней не случалось лет с шестнадцати. Она умела ходить тихо. Здесь было тише, чем она умела.
Шли молча. Все шестеро. Никто не спросил, куда ведут, никто не представился — даже не кашлянул никто.
У двери без вывески, тёмной и никак не отмеченной среди других таких же, декан остановилась.
— Крыло Тени. Комнаты — по списку у куратора. Остальное — завтра.
— А когда за... — начал рыжий парень с веснушками.
Он не договорил, потому что обращаться стало не к кому. Айра честно смотрела в оба, на этот раз нарочно, и всё равно не увидела, куда декан делась. Только что стояла. Теперь дверь, стена и шестеро первокурсников в пустом коридоре.
Полезное умение. Завидное даже. Нас ведь такому тоже научат?
— Хм, — рыжий оглядел место, где только что стояла декан. — Это было неожиданно.
За дверью без вывески обнаружился короткий тёплый коридор, а в коридоре — куратор Отт, всё с той же огромной папкой, зажатой под мышкой. Судя по лицу, он уже успел сегодня поискать кого-то в прачечной — и не исключал, что придётся ещё.
— Так, Тень, — он раскрыл папку на весу. — Все шестеро. Уже неплохо. Комнаты распределены, спорить о комнатах нельзя, меняться комнатами нельзя, спрашивать почему — тоже нельзя.
— А что можно? — не выдержал кто-то.
— Нельзя. А теперь расписывайтесь.
Отт извлёк из папки ведомость.
— Подходим по одному. Получаем: одеяло шерстяное, одна штука. Простыни, две штуки. Подушка, одна штука. Форма факультетская, комплект. За утрату — возмещение.
— Чем? — поинтересовалась Айра.
Отт поднял на неё глаза. Во взгляде его читался весь долгий, очень долгий опыт бесед с первокурсниками.
— Вопросы, — напомнил он, — запрещены.
Форма Тени оказалась тёмно-синим сукном, в сумерках почти чёрным, и выдавалась в двух размерах: «велик» и «мал». Айре достался «мал», который был велик. Она прикинула форму на себя, взвесила на руке. Сукно было плотное, новое, такого она не носила никогда. Подшить по фигуре она сумеет за вечер, дело нехитрое. Надо только у кого-нибудь стащить иголку с нитками.
Подходили по одному, Отт называл имена по ведомости. Так Айра узнала, что рыжего — того самого, которого она ещё в зале прочила на вывеску булочной, — зовут Тевром.
Комната ей выпала предпоследняя по коридору. Тевру — напротив.
— Соседи! — обрадовался Тевр.
— Да, — мило улыбнулась Айра, проскальзывая в свою комнату и закрывая дверь прямо перед носом Тевра, — соседи.
Комната была узкая: кровать, стол, табурет, полка, окно в локоть шириной. Айра первым делом подошла к окну. Второй этаж, карниз, водосток по правую руку. Если выдохнуть, пролезть можно. Особенно если последние несколько лет ты и думать не смел о нормальной еде.
В двери был замок. Простой, знакомый: она таких на своём веку открыла, наверное, сотню.
Айра заперла его. Отперла. Заперла снова.
С этой стороны замка она стояла впервые в жизни.
Так. Это просто замок. Прекрати немедленно.
Ещё раз отперла. Заперла. Отперла. Заперла.
— Так, всё. Хватит.
Она отложила ключ, села на кровать и произвела полную опись имущества. Сумка: смена белья, гребень, моток бечёвки, огарок — раз. Лезвие из манжеты — два. Бумаги Ренна — три. Знак с цепочкой — четыре. Всё её движимое состояние уместилось на казённом одеяле кучкой размером с кошку, и ещё осталось место.
Ещё позавчера такая кучка сошла бы за состояние. Сегодня к ней прилагались комната, замок и обещанный ужин. Она решила не привыкать. Потом передумала: а что бы и не привыкнуть?
Бумаги она пока оставила при себе, за пазухой. Щель за подоконником была неплоха: сухая, глубокая, снаружи не видать. Но щель это щель. Сперва надо пожить и понять, кто тут ходит, когда и зачем. Привычка надёжнее тайника.
А ещё в комнате было тепло. Непонятно откуда: ни печи, ни трубы, ни жаровни — голый камень. А грело сухо и надёжно, как от хорошо протопленной печки. Айра поискала источник, не нашла, потом поняла, что ищет, и бросила.
Тепло — даром. Просто так. Каждый день.
Форму она надела сразу, неподшитую: сливаться с фоном — первая заповедь улицы, а фон здесь был тёмно-синий.
Она сидела на своей кровати, в своей комнате, за своим замком, и ей понадобилось усилие, чтобы встать: где-то там, за коридорами, обещали ещё и ужин.
* * *Списки вывесили к вечеру, в холле Корпуса — три листа на тёмной доске, у которой уже топталась половина первого курса.
Красный лист был длинный, в два столбца. Серый — длинный, в полтора. Синий держался скромнее: шесть строк. Печать под ними была едва не больше самого списка — лиловая, с гербом, с надписью по кругу: «Утверждено. Обжалованию не подлежит».
Кто-то, стало быть, когда-то пробовал.
Айра нашла глазами свою строку. «Сол Ренн» — казённым почерком, прямым, как забор. Имя стояло в столбце как настоящее, между чужих настоящих, и ничем от них не отличалось.
Бумага — она такая: что написали, тому и верит. Ни вопросов, ни «а докажи». Золото, а не собеседник.
Под доской, на каменной приступке, сидела давешняя пегая кошка с заломленным хвостом и смотрела не на списки — на тех, кто читал. Проверка шла своим чередом.
Столовую Айра нашла по звуку. После крыла Тени, где собственные шаги казались до неприличия громкими, столовая обрушилась на неё всем сразу: гвалт, лязг посуды, пар над раздачей, запах горячего варева, от которого рот наполнился слюной быстрее, чем она успела соблюсти достоинство. Тут наконец гудело как положено. Как на рынке в обеденный час, только без карманов. То есть карманы были, но...
Мы это уже обсуждали. Руки за спину.
Давали густую похлёбку, ломоть серого хлеба и кашу, в которой блестело настоящее масло. Да и в похлёбке было мясо. Прямо настоящее мясо, а не нарисованное на дне миски.
Первую треть миски Айра не запомнила. Очнулась, когда обожгла нёбо. Цена была приемлемой.
Она бы и оставшиеся две трети так же проглотила, но тут рядом что-то грохнулось, бахнуло, её толкнули и обожгло неведомо откуда взявшимся жаром.
— Нашла, — сообщила Тай с такой гордостью, словно сдержала страшную клятву. — Ты не пряталась. Скучно с тобой.
Уселась она, не спрашивая, прямо за стол Тени — под тёмно-синие взгляды, которых не случилось: близнецы на дальнем конце даже не обернулись. Ели они так же, как стояли в зале: одинаково, молча, зеркально — один заканчивал движение, которое начал другой.