Незваная

Глава 5. Резерв

Проснулась Айра затемно, до всякого колокола, — по привычке, которую не отменишь одним указом. На улице кто спит крепко, тот однажды просыпается без сапог. Сапоги стояли, где поставила. Всё остальное тоже: стол, табурет, замок, тепло. Она полежала немного, привыкая к неслыханному — можно было не вскакивать.

Потом вспомнила, что нельзя, и утро сразу стало обыкновенным.

Умылась над тазом, влезла в форму. Неподшитый «мал» сидел на ней, как мешок на жерди, — рукава пришлось подвернуть в два оборота. Знак — под ворот. Бумаги Ренна — за пазуху, все до листка: комната комнатой, замок замком, а привычка надёжнее тайника. Три зимы носишь всё своё на себе — с одного казённого одеяла не переучишься.

Оставался пустяк: ректор назначил ей некий дисциплинарный резерв — и не назначил где.

Айра решила задачку по-уличному. Где тебе назначили, туда и приходи: назначали в арке. Заодно и проверим, статуя он там или всё-таки ходит спать.

Крыло спало. Коридоры стояли пустые, серые, утренние — камень ещё не согрелся, и холод из него тянул сквозь сукно, как сквозняк из-под двери. Собственные шаги были слышны до неприличия. Где-то очень далеко, за поворотами и лестницами, пахло хлебом — печи столовой работали с ночи, и запах шёл по пустым коридорам без всякой жалости к голодным. Айра задрала подбородок и пошла быстрее.

Лампы над аркой горели как ни в чём не бывало — в полную силу.

Ага. Значит, его тут нет.

Открытие тянуло на учёное: свет при ректоре линяет — было проверено уже дважды, в зале и вчера вечером. Работает лампа — гуляй спокойно. Такому в академиях, поди, не учат. А зря. Полезнее половины наук.

Где-то наверху, добросовестно и с чувством, колокол отбил семь раз.

Арка была пуста. Совсем. Айра стояла посреди неё, под исправными лампами, одна, как дура с сумкой посреди дороги, — и с каждым ударом колокола понимала это всё отчётливее.

У неё, между прочим, была заготовлена реплика. Со вчерашнего вечера лежала, тёплая: «Семь утра, господин ректор. Как договаривались». Реплика пропадала зря, и это злило едва ли не сильнее всего остального.

Из бокового коридора, шурша бумагами, выкатился человечек в сером — из того вылинявшего серебра, которое она уже научилась узнавать. Выкатился, увидел её и ничуть не удивился.

— Адептка Сол?

— Да.

— Вы опаздываете.

— Куда?

— В канцелярию.

Айра сосчитала про себя до двух. На большее времени не было.

— Мне не сказали, куда являться.

— Вам и не должны были. Место отбытия определяет канцелярия.

— А канцелярия определила?

— Определила. Вчера.

— А я?

— А вы опаздываете, — сказал человечек без всякого злорадства, тем тоном, каким сообщают погоду. И засеменил обратно, уверенный, что она пойдёт следом.

Она пошла. Спорить с бумагой Айра уже пробовала — вчера, в этой самой арке. Бумага выиграла всухую.

И ведь сама же вчера бросила ему вслед: «Не опаздывайте». Умница. Напророчила себе.

Канцелярия обнаружилась на первом этаже, в боковом коридоре за холлом, — и на двери у неё висела табличка. Настоящая, медная, начищенная: «КАНЦЕЛЯРИЯ». Айра мимоходом оценила: за два дня это была первая дверь во всей академии, которая созналась, что она такое. Крыло Тени — без вывески, ворота — без вывески, столовая — без вывески, ректор — без вывески. А эти — пожалуйста, медью по дереву.

Внутри пахло чернилами, сургучом и старой пылью — так пахнут все места, где решаются судьбы, от суда до ломбарда. Вдоль стен тянулись полки с томами: корешок к корешку, тесно и чинно, как зубы у богатых. Выходы Айра сочла с порога, по привычке: дверь за спиной да служебная дверца за конторкой. Небогато. За конторкой сидел сухой человек в сером, в нарукавниках, и писал. На неё он посмотрел один раз — коротко, как ставят точку.

— Адептка Сол. Явка.

Он достал из-под конторки журнал. Не с полки — из ящика. Журнал был новенький: переплёт хрустнул, открываясь, тем особенным хрустом, каким хрустят только нетронутые вещи. Этот звук Айра знала по чужим шкатулкам и уважала.

На первом листе, поверх граф, стояло казённым почерком: «Журнал дисциплинарного резерва». Ниже шли графы: явка, убытие, подпись. Первая строка была уже надписана: «Сол Ренн, адептка, первый курс, Тень».

Человек в нарукавниках поднял глаза на часы над конторкой — медные, с маятником, идущие с какой-то мстительной точностью — и вписал в графу «явка»: «7:06».

Шесть минут. Ей вписали шесть минут — чернилами, в книгу, навсегда. Айра смотрела, как сохнут цифры. Будто ей при всех записали в бумаги кривой нос.

— Распишитесь.

Перо у него было тяжёлое, чужое, писало жирно. Роспись «Сол» Айра выдумала вчера, на ходу, под ведомость куратора, — и теперь пришлось вспоминать собственную выдумку, изгиб за изгибом. Смешное дело: врать она умела с разбегу, а вот повторять своё враньё по памяти — это уже работа. Роспись вышла похожая. Во всяком случае, насколько Айра сама помнила (а она не помнила). Она отдала перо и позволила себе выдохнуть — внутри, где не видно.

— Что мне делать?

— Состоять.

— Где?

— Здесь. — Человек кивнул на табурет у стены, гладкий, отполированный до блеска чужими бедами. — До восьми.

— В чём состоять-то?

— В распоряжении.

И он вернулся к своим бумагам, ясно давая понять, что разговор окончен, не начавшись.

Айра села. Табурет был твёрдый, стена холодная, а на конторке, рядом с чернильницей, стояли песочные часы — толстенькие, на полчаса. Канцелярист перевернул их, не отрываясь от письма, и песок пошёл.

Так начался самый длинный час её жизни.

Ничего не происходило. Совсем ничего, никак, нигде. Канцелярист писал — перо шло со скрипом, мерно, страница за страницей. Айра сначала сидела скучно, как полагается. Потом сосчитала полки. Потом тома на средней — сорок один. Потом прикинула его выработку: строк тридцать в четверть часа, почерк чистый, без единой помарки.

Хороший почерк. На подделку такого у меня ушла бы неделя. Недели, к слову, теперь есть. Спасибо заботливому начальству.

Одно происшествие за весь час всё же случилось. Из служебной дверцы, никого не таясь, вышел нтар — деловитым шагом младшего писаря, у которого поручений больше, чем утра, — прошёл вдоль конторки, взял с края палочку сургуча и направился обратно.

— Одну, — произнёс канцелярист, не поднимая головы и не переставая писать.

Нтар, уже прихвативший вторую, положил её на место. И удалился с достоинством служащего, получившего законное довольствие.

Айра проводила его глазами до самой дверцы. Канцелярист писал. Песок сыпался. Спрашивать она ничего не стала: во-первых, не у кого, во-вторых — а что тут спросишь. Сургуч выдают по одному. Порядок.

Где-то на середине песка до неё дошло, в чём состоит наказание.

Ни работы. Ни розог. Ни нотаций. Сиди на табурете и состои. Час — с семи до восьми. Она погоняла эти цифры в голове туда-сюда, и они каждый раз складывались в одно и то же: с семи до восьми в этой академии кормят завтраком.

Он её не отчислил и не запер. Он отобрал у неё завтрак — вежливо, по пункту устава, с росписью в журнале.

Понятно, почему тебя никто не видел злым, господин ректор. Тебе незачем.

Есть хотелось уже всерьёз, с холодком под ложечкой. Айра выпрямила спину и стала думать о другом — этому улица тоже учит: о еде думают за столом, остальное время думают о деле.

Дело сидело напротив и скрипело пером.

Она ещё раз, теперь уже с толком, оглядела полки. Тома стояли семьями: «Прошения», год такой-то, — десятка полтора корешков, тёртых, захватанных. «Ведомости» — целая стена. «Входящие». У каждой книги были братья, полка и место. Её журнал, необмятый, чистый, канцелярист держал в ящике, отдельно ото всех. Сирота, а не журнал.

Выходило одно из двух. Либо дисциплинарного резерва тут не случалось так давно, что старые журналы успели списать и забыть. Либо его не случалось никогда, и книгу завели вчера — под неё, по мерке, как шьют мешок под покойника.

Оба варианта ей не нравились. Второй — как-то особенно.

Песок иссяк. Канцелярист, не глядя, пустил его по новой — такое за годы службы въедается в руку. Айра проводила песок глазами.

Колокол наверху ударил восемь. Канцелярист, не поднимая головы, развернул журнал к ней и подвинул перо:

— Убытие.

Она расписалась — уже увереннее, роспись запоминалась.

— Явка к семи, — сказал он в бумаги. — Ежедневно.

— Я запомнила.

— Все так говорят.

Айра открыла рот — спросить, кто это «все», если журнал у него новёхонький, только из ящика, — и закрыла обратно. Вопросы тут, как известно, запрещены. Да и человек с таким почерком просто так ничего не говорит.

В столовой ещё стоял гул, но уже на излёте, расходящийся: миски составляли в стопки, скамьи пустели, у раздачи никто не толкался. Айра взяла миску и заглянула в котёл.

В котле было дно. Чистое, гладкое, добросовестно выскобленное дно — на него любовались, надо думать, все опоздавшие этой академии за последние триста лет.

Полка, где вчера горой лежал хлеб, была пуста. «К концу разбирают. Я проверила. Дважды» — Тай не соврала ни в одной букве. Наука подтверждалась, наука работала. Есть от этого хотелось только сильнее.

— Ты! — рявкнули сзади так, что качнулись миски. — Ты не пришла!

Тай сидела за столом Тени, среди аккуратно составленных пустых мисок — двух, если быть точной, — и смотрела на Айру со смесью облегчения и обвинения.

— Я заняла тебе место. Вот тут. Я его держала. Восемнадцать минут держала, у меня чуть локоть не отсох. Потом я поняла, что ты не придёшь, и съела твою овсянку. Чтобы место не пропадало совсем уж зря.

— Логично, — оценила Айра.

— Я знала, что ты поймёшь! — просияла Тай и тут же посерьёзнела. — Где ты была? Только не ври. Ты бледная и злая, а завтрак тут не пропускают живые люди.

— В резерве.

— Где?

— Дисциплинарный резерв. Пункт сорок третий.

Тай молчала целых три секунды. Айра успела оценить: это, надо полагать, был её личный рекорд.

— Не знаю такого, — выговорила Тай наконец. С трудом выговорила, как признаются в долгах.

— Чего не знаешь?

— Такого слова. А я тут уже всё знаю, между прочим. Два дня собирала: где плац, где кухня, кто с кем, из-за чего дерутся вторые курсы и почему нельзя трогать белые деревья. Резерва — нет. Нигде. Ни у кого. — Она сощурилась, вертикальные зрачки сузились в две чёрточки. — Ты уверена, что он существует?

— Я расписалась. Дважды.

— Значит, существует, — с уважением признала Тай: против бумаги не попрёшь. Она побарабанила пальцами по столу — под ногтями на миг мелькнула оранжевая искорка — и Айра увидела, как в ней разгорается охотничий азарт. — Я узнаю. К ужину буду знать всё... нет. К обеду.

— Есть хлеб, — сказали сбоку.

Тевр стоял у стола со своей сумкой через плечо и разворачивал чистую тряпицу. В тряпице лежал ломоть — серый, утренний, честно взятый в свой час, когда хлеб на полке ещё водился.

Айра посмотрела на ломоть. Ломоть был прекрасен. Именно поэтому она сразу насторожилась.

— Почём?

— Да ни почём. — Тевр подвинул тряпицу ближе. — Бери. У меня лишний.

Лишнего хлеба не бывает. Бывает хлеб, за который потом попросят вдвое, — это Айра знала твёрже многого, чему её пытались научить. Кто даёт даром, тот либо чего-то хочет, либо чего-то ещё не сказал. А то и просто дурак. Но дураки до её угла с хлебом обыкновенно не добредали.

— В долг, стало быть. — Брать она не спешила. — Так и говори: в долг. Сколько потом вернуть?

Тевр глянул на неё с лёгким недоумением — как глядят на человека, который в подарке ищет ценник.

— Ничего не вернуть. Просто хлеб.

— Просто так хлеб не дают.

— Ну не знаю, — подумав, ответил он. — Я вот даю.

Крыть было нечем, а хлеб остывал. Айра взяла. Быстро, пока предлагают. Ломоть лёг на ладонь тёплый, пахнущий утренней печью, — радоваться бы, а радости не было. Было неловко, как в пальто с чужого плеча.

— Буду должна, — уточнила она. Для порядка. Чтоб хоть у неё в голове всё сошлось по-честному.

— Не будешь, — легко отозвался Тевр и сел рядом.

Должна всё равно, решила Айра про себя. Так спокойнее.

— А меня почему никто хлебом не кормит? — спросила Тай у мироздания.

Мироздание промолчало. Тевр — тоже, но развернул тряпицу и к ней.

К полудню на тёмной доске в холле, где вчера висели списки, появились расписания. Клинку — лист, убористый, в две колонки: плац, зал, снова плац. Архиву — лист. Тени — гвоздь.

Просто гвоздь. Хороший, крепкий, вбитый на совесть гвоздь, на котором ничего не висело.

Ну хоть гвоздь дали. Уже хозяйство.

В обед Айра наверстала своё: густые мясные щи да ломоть серого хлеба — всё горячее, всё взаправду, и она ела не спеша, со вкусом, назло всем пунктам всех уставов. Тай приземлилась напротив с грохотом и торжеством.

— Никто, — объявила она шёпотом, который слышали три стола. — Я спросила восьмерых старших. Двое даже соврали, что у них на курсе такое было, — я их поймала, они путались в показаниях. Ты понимаешь, что это значит?

— Что устав никто не читал?

— Что ты — единственная! — Тай сияла и глядела на неё, как на выигрышный билет. — Первый резерв на живой памяти. Я очень, очень удачно в тебя вложилась.

В дальнем конце стола одновременно поднялись близнецы.

Просто встали — разом, как один человек в двух экземплярах, — и пошли к выходу, не оглядываясь и никого не зовя. Тихая девушка с косой посмотрела им вслед, потом на Айру. Длинный парень — тоже. Тевр уже вставал.

Ах вот как в Тени выдают расписание. Никак. Кому надо — тем рассказали дома.

Полезная, должно быть, вещь — дом, где рассказывают. Ладно. За неимением дома у неё были близнецы.

Догнали их уже на лестнице — та вела вниз, в ту часть Корпуса, где Айра ещё не бывала: коридор без окон, потолок ниже, лампы реже. У двери — тёмной, гладкой, без ручки — близнецы остановились, и все остановились за ними.

Ручки не было вовсе. Даже дырки от ручки не было.

Дверь подождала, пока они переглянутся, и открылась сама — внутрь, беззвучно, как дверям не положено уметь.

Комната была невелика: круглый стол, стулья, одна лампа над столом — тусклая, и тени от неё стояли по стенам плотнее, чем положено теням. Потолок — низкий: длинный парень пригнулся в дверях и так до конца и не выпрямился. Пахло сухим — пылью, старой бумагой и травяной трухой, выдохшейся, как в аптеке, где давно всё продали. Выход отсюда был один — тот самый, без ручки. Айра отметила это привычно и без всякого удовольствия.

За столом сидела декан.

Никто не видел, как она вошла, — потому что она не входила: они входили к ней. Айра мимоходом оценила и это. Вчерашний фокус с исчезновением был, выходит, разминкой.

Стульев вокруг стола было семь. Айра пересчитала — привычка. Их шестеро, седьмая — декан... сходится. Впервые за этот день в мире что-то сошлось без обмана.

Расселись тихо. На столе не было ничего — ни бумаги, ни перьев, ни книг. Голое дерево, старое, тёмное, с чужими царапинами.

— Записывать не будете, — сказала декан вместо приветствия. Негромко, всем сразу. — Бумага запоминает не то, что нужно, и не тем, кому нужно.

Она обвела их взглядом — по кругу, по одному, не торопясь. Лицо её по-прежнему утекало из памяти, как вода из горсти: Айра держала, держала — и не удержала.

— Вы храпите, — начала декан с длинного парня. — Работаем над этим.

Парень побагровел так, что стало слышно. Кто-то — кажется, Тевр — издал короткий звук, задушенный в зародыше. То ли смешок, то ли дожёвывал хлеб.

— Вы не разобрали сумку, — это уже девушке с косой. — Разберите. Вы остаётесь.

Девушка вцепилась пальцами в собственные локти. Потом, по одному пальцу, отпустила. Что такое «вы остаётесь», Айра не поняла — а вот девушка, судя по лицу, поняла очень хорошо, и это было ей зачем-то очень нужно.

— Вы поменялись комнатами, — взгляд декана перешёл на близнецов. — Вернитесь каждый в свою.

Близнецы переглянулись — впервые на людях, коротким собственным взглядом, в котором было столько же удивления, сколько у обычных людей в крике. Меняться комнатами запрещалось. Они поменялись — и уличить их не мог никто: одинаково серые, одинаково тихие, они путали любого, кто брался их различать. Никто — кроме этой женщины с текучим лицом.

— Вы простучали стену, — сказала декан Тевру. — Три раза. Стены в крыле глухие, простенков нет.

Тевр открыл рот. Закрыл. Веснушки его побледнели, что при веснушках непросто.

Айра сидела со скучным лицом и считала. По факту на голову — как раздача. Считалка внутри шла холодная, быстрая: что у них есть на неё? Замок? Она перебрала вчерашний вечер по минутам и — боги всемилостивые — она же разговаривала. Вслух. С замком. Со Знаком. С пустой аркой, в полный голос, любезничала с ректором, которого там не было...

Взгляд декана дошёл до неё и остановился.

Пауза вышла длиннее, чем у всех. На полсекунды — но Айра мерила чужие паузы всю жизнь и цену этой полсекунде знала.

— Вы запираете дверь, — сказала декан. — Шесть раз.

Тишина. Тевр покосился — самым краем глаза, честно стараясь не поворачивать головы.

— Похвально, — закончила декан.

И всё. Взгляд ушёл дальше, к середине стола, и оставил её сидеть — снаружи пресную, внутри так и не улёгшуюся, — про замок, значит, слышали, а про остальное либо нет, либо приберегли. Она аккуратно, по одному пальцу, как та девушка с косой, отпустила край сиденья.

С разговорами вслух покончено. Со вчерашнего дня. То есть с сегодняшнего.