Убийство на далеком астероиде

А здесь, в «Свежевыжатом», гирлянда горела. Кофе закипал. И мы были на шаг впереди.

Союзники в игре

Колокольчик звякнул через полчаса после ухода Рейна. Лин как раз допивала кофе — тот самый, что заварила, пока я стоял в подсобке и слушал, как Рейн разворачивает список закупок. Я сидел за своим столиком у стены и проверял накладную Грегора — просто чтобы занять руки.

Вошёл Маркус. Он опирался на трость, но шаг у него был твёрже вчерашнего — словно старый агротехник сбросил несколько лет за ночь. Лин заметила это раньше меня.

— Добрый день, Маркус. Эспрессо?

— Да. И покрепче. Сегодня, кажется, всем нужен покрепче.

Он прошёл к своему обычному столику у окна, но не сел. Вместо этого оглядел кофейню — скатерть для дегустации, доску с меню, где «Оправдательный — СЕГОДНЯ» было подчёркнуто уже тремя линиями, — и удовлетворённо кивнул.

— Вы превратили её в зал заседаний, — сказал он. — Только уютнее.

— Это и есть зал заседаний, — ответила Лин, ставя перед ним чашку. — Просто с лучшим кофе.

Маркус отпил, прикрыл глаза — на две секунды, не больше, — потом открыл и посмотрел на Лин с чем-то похожим на уважение.

— Я получил ваше сообщение. Рейн был здесь?

— Был. Унёс муляж жучка и список закупок. Теперь он думает, что мы идиоты.

— Это хорошо. Идиотов не боятся. — Маркус поставил чашку. — А чего боятся?

— Тех, кто умнее их, — сказала Лин. — Поэтому мы должны быть умнее до самого вечера.

Она достала из-под стойки маленький пластиковый чип — резервную копию аудиозаписи. Тот самый, о котором говорила прошлой ночью. Положила на стол перед Маркусом.

— Что это?

— Страховка. Полная запись разговора Вейла и Рейна. Плюс накладные. Плюс координаты. Если мы не откроем кофейню к шести вечера — действуйте сами.

Маркус взял чип, повертел в пальцах. Его лицо оставалось неподвижным, но пальцы чуть дрогнули — он понял, что это значит. Что Джон и Лин могут не дожить до дегустации. И что они это знают.

— Вы серьёзно думаете, что Вейл…

— Мы думаем, что нужно быть готовыми ко всему, — перебила Лин. Голос её был ровным, почти будничным. — Если нас арестуют, если Рейн пойдёт дальше угроз, если что-то случится — вы единственный, кто сможет довести дело до конца. Маркус, вы были в совете восемь лет. Вы знаете, как это работает. Вы знаете всех. И вы знали Элинор.

— Элинор, — повторил Маркус. Он посмотрел на голографическую карточку, которую всегда носил с собой, — старую, с потёртыми краями, — и сунул чип во внутренний карман. — Хорошо. Если что-то пойдёт не так — я закончу то, что вы начали.

— Спасибо.

— Не благодарите. Я делаю это не для вас.

— Знаю. Для Элинор.

— Для неё. И для Тома. И для всех, кто молчал. — Он отпил ещё эспрессо и поднялся, опираясь на трость. — Я пойду. Анна ждёт меня в гидропонном. Она готовит речь.

— Речь? — я поднял бровь.

— Анна Матеус — глава гидропонного сектора. Моя ученица. — Маркус усмехнулся. — Она хочет сказать на дегустации несколько слов от лица всех, кто работает с растениями. О том, как нехватка воды из-за воровства сказывалась на урожаях. О том, что растения не лгут — они либо растут, либо нет. И о том, что колония, которая ворует воду у собственных помидоров, долго не протянет.

— Сильно, — сказал я.

— Она вообще сильная. Гораздо сильнее меня. — Он направился к выходу, но у двери обернулся. — Лин. Джон. Если что-то пойдёт не так… спасибо вам. За то, что разбудили старика.

— Вы не старик, — сказала Лин. — Вы просто долго ждали.

Маркус кивнул и вышел. Колокольчик звякнул и затих.

Лин взяла турку, налила воды, поставила на плиту. Руки её были спокойны, но я видел, как она сжала рукоятку турки чуть крепче, чем обычно.

— Один есть, — сказал я.

— Один есть, — эхом отозвалась она. — Теперь Олаф.

Олаф не заставил себя ждать. Он вошёл через десять минут после ухода Маркуса — грузный, большой, в неизменном рабочем комбинезоне с пятном машинного масла на рукаве. От него пахло озоном и сварочным аппаратом — видимо, только что из транспортного отдела. Он кивнул мне, кивнул Лин и опустился на стул у стойки.

— Кофе. С молоком и сахаром. Я и так горького в жизни хлебнул.

Лин взялась за турку, а Олаф повернулся ко мне.

— Маркус сказал, у вас есть доказательства. Но он не сказал какие.

— Запись разговора Вейла и Рейна, — ответил я. — Они обсуждают убийство Тома.

Олаф помолчал. Потом кивнул — коротко, по-деловому.

— Я два года ждал, когда смогу задать Вейлу вопрос. Про списанное оборудование в третьем доке. Два года. Он тогда сказал: «Технический брак, Олаф, не берите в голову». А я взял. Потому что оборудование было новое, я лично принимал его месяцем раньше.

— И что вы сделали? — спросила Лин, ставя перед ним чашку.

— Ничего. — Олаф взял чашку, сделал глоток, поморщился не от вкуса — от воспоминаний. — Я тогда промолчал. Думал: один голос погоды не делает. А теперь выясняется, что всё это было частью большой игры. Вода, оборудование, левые рейсы… — он покачал головой. — Я должен был догадаться.

— Вы догадались, — сказал я. — Просто некому было сказать.

— Теперь есть кому. — Он отпил ещё. — Что я должен делать?

— Когда прозвучит запись, — сказала Лин, — и когда появятся накладные, вы зададите Вейлу тот самый вопрос. Про оборудование. Громко. Так, чтобы все слышали.

— И всё?

— И всё. Этого хватит. Он начнёт оправдываться, запутается, соврёт. А когда он соврёт — Хелена Ким это заметит. Она финансист, она чувствует ложь в цифрах. И Маркус возьмёт слово. И Анна. Ваш вопрос — это искра.

Олаф допил кофе и поставил чашку на стойку.

— Я задам его. И ещё один.

— Какой?

— Про Тома. — Он посмотрел мне прямо в глаза. — Я знал Тома. Не близко, но знал. Он однажды починил мне обогреватель в кабине грузовика. Бесплатно. Сказал: «Пилот должен быть в тепле. Холодный пилот — мёртвый пилот». — Олаф отвёл взгляд. — Я не забыл.

Лин ничего не сказала. Просто положила ладонь на стойку рядом с его рукой — не касаясь, но достаточно близко, чтобы он заметил. Олаф кивнул ей и поднялся.

— Я вернусь к семи. С вопросами.

— С вопросами, — подтвердила Лин.

Он ушёл. Колокольчик звякнул. В кофейне снова стало тихо.

Лин взяла полотенце и принялась протирать стойку — в пятый раз за день, но теперь это не было нервным движением. Это была часть ритуала. Она готовила кофейню к вечеру так же, как готовила турку к варке свежего кофе: тщательно, методично, с любовью к деталям.

— Маркус и Олаф — двое, — сказал я. — Анна — третья. Хелена, если повезёт, четвёртая. Это уже большинство в совете.

— Большинство в совете, — повторила Лин, не отрываясь от стойки. — Кто бы мог подумать. Ещё вчера мы были опальный шериф и бариста. А сегодня…

— А сегодня мы — генералы.

Она фыркнула.

— Генералы с туркой и печеньем. Вейл бы не поверил.

— Вейл и не поверит. Именно поэтому у нас получится.

Лин отложила полотенце, подошла к доске с меню и провела пальцем по надписи «Оправдательный — СЕГОДНЯ». Буквы были выведены маркером, и она чуть смазала край, но не стала поправлять.

— Анна готовит речь, — сказала она задумчиво. — Олаф готовит вопросы. Маркус готовит правду. А мы?

— А мы готовим кофе, — ответил я. — И ждём.

— И ждём, — согласилась она. — Это самая трудная часть.

Планшет на стойке мигнул.

«Я тоже жду, — написала Элли. — Но в отличие от вас, я могу ждать и одновременно отслеживать передвижения Рейна. Он только что вошёл в административный сектор. Муляж у него в кармане. Он доложит Вейлу о находке через несколько минут. У нас есть время».

— Сколько? — спросил я.

«Достаточно, чтобы выпить ещё по одной чашке».

Лин взяла турку.

— Слышал? — сказала она. — Приказ Куратора. Пьём кофе.

Я не стал спорить.

Точка давления

Мира никогда не любила административный сектор. Здесь было слишком чисто, слишком тихо и слишком светло — лампы горели в полную мощность, без обычной экономии, и белые стены отражали этот свет так, что к концу смены начинали болеть глаза. Она предпочитала участок: тусклый жёлтый свет над пультом, запах остывшего кофе и перегретого пластика, гул гравитационной станции, к которому она привыкла за пятнадцать лет. Участок был живым. А здесь, в административном крыле, всё было стерильным, как в операционной. И таким же холодным.

Она шла по коридору с папкой в руке — обычная папка с пометкой «Баллистическая экспертиза. Дело № 7-Т. Копия». Ничего подозрительного. Ничего такого, на что мог бы обратить внимание случайный охранник или вездесущий Рейн. Обычная бюрократическая рутина: сержант доставляет документы инспектору.

В папке лежало два листа. Первый — тот самый баллистический отчёт, который Корвин запросил два дня назад и который уже должен был подписать. Угол выстрела: 27 градусов снизу вверх. Положение стрелявшего: стоя. Положение жертвы: сидя. Расхождение с версией Вейла: очевидное.

Второй лист был фотографией.

Мира достала её сегодня утром из архива. Старый снимок из личного дела Тома — такие делали всем сотрудникам технического сектора при приёме на работу. Том стоял у своего верстака, в синем комбинезоне с нашивкой «Технический персонал», и держал в руках отвёртку с синей ручкой. Он не улыбался — он вообще редко улыбался на снимках, — но выглядел спокойным и сосредоточенным. За его спиной, на стене над верстаком, висел листок бумаги с тремя правилами, выведенными от руки.

Первое: «Никогда не есть над открытой кофемашиной».

Второе: «Всегда запирать за собой дверь».

Третье — и его Мира обвела красным маркером этим утром, вспоминая протокол допроса Лин, — «Никогда не оставлять кружку на ночь дном вверх».

Она знала про эти правила из материалов дела. Когда Лин давала показания Корвину в первый день, Мира сидела за пультом, но слышала каждое слово. Лин рассказывала о трёх правилах Тома спокойно и чётко, как рассказывают о привычках близкого человека, которые уже стали частью собственной жизни. И про перевёрнутую кружку — что Том считал это плохой приметой и никогда, никогда не оставлял свою чашку дном вверх. Мира тогда записала это в протокол, но не придала значения. А сегодня утром, перебирая архивы, нашла фотографию и поняла: правила были не просто словами. Они были уликой. Уликой, которую Корвин обязан увидеть.

Она подошла к кабинету Корвина. Дверь была приоткрыта. Инспектор сидел за столом, подперев голову рукой, и смотрел в планшет с таким выражением лица, будто тот сообщил ему о смерти любимой собаки. Перед ним стояла чашка остывшего чая и стопка бумаг — та самая, которую он должен был подписать сегодня утром и передать Вейлу. Но стопка до сих пор лежала нетронутой.

— Господин Корвин.

Он вздрогнул и поднял голову. Глаза у него были красные — не от слёз, от недосыпа.

— Сержант Мира. Что вы хотели?

— Баллистический отчёт. Вы просили копию для дела. — Она положила папку на край стола, поверх стопки бумаг, так, чтобы Корвин не мог её не заметить, но и не мог открыть немедленно. — Здесь все материалы.

— Благодарю. — Он потянулся к папке, но Мира чуть задержала на ней пальцы.

— Там есть ещё кое-что. Фотография из личного дела техника Тома. Я подумала, вам может пригодиться. Для полноты картины.

Корвин замер. Его пальцы зависли над папкой.

— Фотография?

— С его рабочего места. Ничего особенного. Просто… — она сделала паузу, подбирая слова, — некоторые детали быта иногда говорят больше, чем отчёты. Вы сами увидите.

Она убрала руку. Корвин открыл папку. Первым выпал баллистический отчёт — он скользнул по нему взглядом, явно узнавая уже виденные цифры. Потом взял фотографию.

Мира наблюдала за его лицом. Она умела читать людей — за пятнадцать лет службы это стало её вторым зрением. Корвин не был глуп. Он был слаб, но не глуп. Он смотрел на снимок, и Мира видела, как его глаза останавливаются на правилах, как он перечитывает третье — обведённое красным, — и как его губы беззвучно шевелятся, проговаривая: «Никогда не оставлять кружку на ночь дном вверх».

Он вспомнил. Она знала, что он вспомнил. Чистая кружка на столе. Перевёрнутая. Он видел её на месте преступления и не придал значения. А теперь фотография кричала ему о том, что он упустил. И — она видела это по тому, как дрогнули его пальцы, — он вспомнил Лин, которая говорила ему ровно эти слова. Круг замкнулся.

Корвин поднял глаза на Миру. В них больше не было усталости. В них был вопрос — и страх перед ответом.

— Зачем вы это принесли?

— Я ничего не приносила, господин инспектор. Я просто доставила документы. — Она выпрямилась. — Если позволите, у меня ещё дела в участке.

Она развернулась и вышла, не дожидаясь ответа.

В коридоре она позволила себе выдохнуть. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо оставалось спокойным. Никто не заметил. Никто не остановил. Она прошла мимо охранника, спустилась на лифте в жилой ярус и только там, в пустом переходе между секторами, достала планшет.

Сообщение было коротким:

«Сделано. Он видел фотографию. Кажется, до него начало доходить».

Ответ пришёл почти мгновенно — не от Джона, от Элли. Куратор писала быстро, но с обычной своей суховатой элегантностью:

«Я зафиксировала, что Корвин не подписал финальный отчёт. Он отложил папку в сторону и уже пятнадцать минут сидит, глядя на фотографию. Вероятность того, что он передаст дело в трибунал до дегустации, снизилась до восемнадцати процентов. Хорошая работа, сержант».

Мира позволила себе слабую улыбку — первую за этот день. Она убрала планшет в карман и пошла обратно в участок. Смена продолжалась. До дегустации оставалось меньше десяти часов.

---

В кофейне планшет мигнул зелёным как раз в тот момент, когда Лин наливала мне третью чашку кофе. Я прочитал сообщение Элли вслух.

— Восемнадцать процентов, — повторила Лин. — Это много или мало?

— Это значит, что он скорее не подпишет, чем подпишет, — сказал я. — Для бюрократа это почти подвиг.

— Мира сделала своё дело.

— Как всегда.

Лин поставила турку на плиту и задумалась.

— Знаешь, что меня беспокоит? Мы используем всех: Маркуса, Олафа, Анну, Миру, Грегора. Они рискуют. Каждый из них. А мы сидим здесь, пьём кофе и ждём.

— Мы не просто ждём, — сказал я. — Мы — точка сборки. Если мы не откроем кофейню в семь вечера, всё рассыплется. Маркус не соберёт совет. Олаф не задаст вопрос. Грегор не даст показания. Мы — единственное, что держит всё это вместе.

— Это большая ответственность.

— Да. Поэтому пей кофе.

Она фыркнула и села напротив.

— Ты повторяешься.

— Я повторяюсь, потому что это работает.

Планшет мигнул снова:

«Пока вы пьёте кофе, я отслеживаю передвижения Рейна. Он только что вышел из кабинета Вейла. Доклад о находке занял четыре минуты. Я не смогла перехватить аудио — кабинет экранирован, — но по косвенным данным могу предположить: Вейл доволен. Рейн получил приказ не проводить повторных обысков до дегустации. Вы в безопасности. Пока».

— «Пока», — повторил я. — Мне нравится это «пока».

— Мне тоже, — сказала Лин. — Оно звучит обнадёживающе.

— Обнадёживающе и угрожающе одновременно.

— Как хороший кофе.

— Как хороший кофе, — согласился я и поднял кружку. — За Миру.

Лин подняла свою.

— За Миру. И за фотографию, которая говорит громче любого отчёта.

Мы выпили. Гирлянда мигала над окном. Где-то там, в административном секторе, Корвин всё ещё смотрел на снимок верстака Тома и не мог заставить себя подписать приказ. Где-то там Рейн крутил в пальцах мёртвый микрофон и думал, что он выиграл этот раунд. А здесь, в «Свежевыжатом», кофе был горячим, и до вечера оставалось меньше десяти часов.

И у нас всё ещё оставались козыри.

Тень в коридоре

Я возвращался через технический сектор.

Это был короткий путь от грузового дока до кофейни — тот самый, которым мы с Лин ходили на склад вещдоков и в диспетчерскую. Я знал здесь каждый поворот, каждый распределительный щиток, каждую лампу, которая мигала чаще остальных. В дневную смену технический коридор был пуст: механики работали в доках, электрики — на верхних ярусах, а здесь, в узком проходе между секторами, гулял только сквозняк от рециркуляторов и далёкий гул гравитационной станции.

Я думал о Мире. О том, как она вошла в кабинет Корвина с папкой в руке и вышла без неё. О фотографии, которая сейчас лежала перед инспектором. О трёх правилах Тома, обведённых красным. И о том, что где-то в этой цепочке событий мы все — Мира, Маркус, Олаф, Анна, Грегор, Лин и я — стали чем-то большим, чем просто люди. Мы стали системой. Не той, которую построил Вейл, — холодной, безликой, держащейся на страхе и растворимом кофе. А другой — живой, тёплой, пахнущей корицей и машинным маслом. Системой, в которой фотография старого техника могла остановить бюрократическую машину.

Я свернул за угол и остановился.

Впереди, в десяти шагах, стоял Рейн.

Он не прятался. Он стоял ровно посередине коридора, загородив проход, — серый костюм, планшет под мышкой, руки в тонких синтетических перчатках сложены перед собой. Поза была спокойной, почти расслабленной, но я видел, как его пальцы чуть сжимаются и разжимаются — единственное движение, выдававшее напряжение. Он ждал меня.

Лампы здесь горели через одну, и лицо Рейна наполовину скрывала тень. Но глаза блестели — холодные, немигающие, как у рептилии, которая слишком долго сидела в засаде и наконец дождалась добычу.

— Шериф, — произнёс он. Голос был ровным, без интонаций. — Гуляете?

Я не ответил. Я медленно, не делая резких движений, оценил расстояние между нами. Десять шагов. Коридор узкий — двоим не разойтись, не коснувшись плечами. Слева — глухая стена. Справа — распределительный щиток и аварийный выход на грузовой ярус, запертый на магнитный замок. Бежать некуда. Но бежать я и не собирался.

— Вы что-то хотели, Рейн?

Он чуть склонил голову. Жест был почти вежливым.

— Я хотел дать вам совет. Последний.

— Я уже получил сегодня совет. От господина Вейла. Он предлагал мне сделку. Я отказался.

— Я знаю. — Рейн не шевельнулся. — Господин Вейл — политик. Он верит в переговоры. Я — нет.

Он сделал шаг вперёд. Потом ещё один. Расстояние сократилось до пяти шагов. Я не двинулся с места.

— Вы умный человек, шериф, — продолжал он. — Вы знаете колонию, знаете людей, знаете, как работают правила. Но вы не знаете одного.

— Чего же?

— Как легко потеряться в космосе. — Он говорил тихо, почти вкрадчиво, и от этого его слова звучали ещё более жутко. — Здесь нет горизонта. Нет ориентиров. Нет никого, кто услышит, если вы позовёте. Один неверный шаг — и вы в техническом шлюзе. Или в неучтённом отсеке. Или просто… нигде.

Он замолчал. Тишина в коридоре стала плотной, как вакуум за переборкой. Я слышал только гул станции и собственное дыхание — ровное, спокойное, чёткое.

— Вы мне угрожаете, Рейн? — спросил я.

— Я даю вам совет. — Он сделал ещё полшага. Теперь между нами было три шага. — Бросьте это дело. Признайте вину. С вами ничего не случится. С Лин — ничего не случится. Кофейня продолжит работать. Колония продолжит жить. Всё останется как есть. Просто… без вас.

— Без меня, — повторил я. — И без Тома. И без правды.

— Правда, — Рейн впервые за весь разговор чуть изменил тон: в нём мелькнуло что-то похожее на презрение, — это роскошь. А в космосе за роскошь платят воздухом.

Я сунул руку в карман куртки. Рейн напрягся — едва заметно, но я увидел, как его пальцы сжались. Я достал накладную — потёртую, сложенную вчетверо, с жирным пятном в углу. Ту самую, что Грегор передал мне в портовом баре. Я развернул её и поднял так, чтобы свет лампы упал на строчки.

— Знаете, что это, Рейн?

Он молчал, но его взгляд метнулся к листку. Я видел: он узнал формат. Он сам составлял такие накладные десятки раз, подписывал, заверял, отправлял в архив.

— Это накладная на партию воды, которая ушла частному перевозчику, — сказал я. — Ваша подпись. Ваши цифры. И разница в шестьсот двадцать литров с одного контейнера. Знаете, что это такое?

Он молчал.

— Это ключ. От камеры, в которую вас посадят. — Я встряхнул листок. — Не магнитный, не электронный. Бумажный. Ему не нужно электричество, не нужна сеть, не нужен Куратор. Просто предъяви — и замок откроется.

Я сделал шаг вперёд. Теперь между нами было два шага.

— У каждого есть ключ, Рейн. У меня — вот этот. У Лин — от кофемашины, которую вы безуспешно обыскиваете. У Тома был доступ к терминалу, с которого вы стёрли файлы, но не до конца. У Корвина есть баллистический отчёт, который он почему-то до сих пор не подписал.

Я смотрел ему прямо в глаза. Он не отводил взгляда, но я видел, как дрогнули желваки на его скулах.

— А у вас, Рейн? Какой ключ у вас?

Тишина. Долгая, звонкая. Где-то за стеной, в грузовом доке, просигналил погрузчик. Гул станции стал ниже — вечерний цикл начинался.

— У вас есть только ключ от наручников, которые на вас скоро наденут, — сказал я. — И вы это знаете. Поэтому вы здесь. Поэтому вы меня пугаете. Потому что больше вам нечем меня достать.

Рейн отступил на шаг. Его лицо не изменилось, но я видел, как его правая рука — та, что сжимала планшет, — чуть опустилась. Он не привык, чтобы ему отвечали. Он привык, чтобы ему подчинялись.

— Вы делаете ошибку, шериф, — сказал он тихо.

— Я делаю свою работу. Разница в том, что я знаю, зачем.

Он смотрел на меня ещё секунду. Потом развернулся и пошёл прочь — не быстро, не медленно, той же размеренной походкой, какой ходил всегда. Его тень скользнула по стене и исчезла за поворотом.

Я остался один.

И только тогда я понял, что всё это время сжимал накладную в кулаке — так сильно, что бумага захрустела. Я разжал пальцы, расправил листок, бережно сложил его вчетверо и убрал в карман. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали.

Он не нападёт. По крайней мере, не сейчас. Но он только что подтвердил то, что я уже знал: Вейл дал ему добро на крайние меры. И если до дегустации мы не успеем — крайние меры станут последними.

Я убрал накладную и пошёл в кофейню. Ноги несли меня быстрее, чем обычно. До вечера оставалось меньше десяти часов.

---

Лин ждала у стойки. Она взглянула на меня, и я увидел, как её пальцы замерли на турке — она всё поняла по моему лицу.

— Рейн, — сказал я.

— Где?

— В техническом коридоре. Ждал меня.

— Что он хотел?

— Предупредить. — Я сел за свой столик, взял чашку — холодную, с остатками утреннего кофе, — сделал глоток. — Вейл отдал приказ. Если мы не одумаемся до дегустации, они пойдут на крайние меры.

Лин ничего не сказала. Она повернулась к плите, взяла турку и начала варить свежий кофе. Медленно, тщательно, как делала всегда, когда хотела успокоиться. Я смотрел на её прямую спину, на седые пряди у висков, на руки, которые не дрожали.

— Мы почти у цели, — сказала она, не оборачиваясь. — Ещё несколько часов. И всё закончится.

— Так или иначе.

— Так или иначе. — Она обернулась и встретила мой взгляд. — Но я предпочитаю «так».

Я поднял чашку — пустую, холодную, но всё ещё мою.

— За «так».

Лин слабо улыбнулась и разлила кофе. Вечер приближался.

Осада

К вечеру кофейня опустела. Лин перевернула табличку на двери ещё в четыре — «Закрыто по семейным обстоятельствам», — хотя семейных обстоятельств у неё не было уже много лет, если не считать меня, Элли и мёртвого техника, чей голос всё ещё ждал своего часа в буфере памяти Куратора. Я сидел за своим столиком у стены и смотрел, как она ходит по залу — проверяет замки, задёргивает шторы на окне в гидропонный сад, поправляет чашки на стойке. Движения точные, экономные, как у капитана перед долгой вахтой.