Убийство на далеком астероиде

В коридоре было пусто и тихо — утренняя смена ещё не началась. Даже сосед-гидропоник не вышел вытряхивать свой несуществующий коврик. Я миновал три одинаковые двери и спустился в гараж. «Койот» завёлся с третьей попытки, кашлянул и загудел. Я выехал в транспортный коридор.

Утренняя колония просыпалась. На гидропонных ярусах зажигались фиолетовые лампы, и свет их отражался в металлических панелях потолка, создавая странный подводный эффект. Я проехал мимо открытой платформы, где агротехники уже возились с поливом, но не остановился. Не махал им. Не смотрел в их сторону.

У участка я припарковался и вошёл через служебный вход.

Мира сидела за пультом, прямая как струна. Когда она увидела меня, её лицо не изменилось — она никогда не выдавала эмоций на службе. Но пальцы, лежащие на клавиатуре, на секунду замерли.

— Вызов, — сказал я вместо приветствия.

— Официальный. — Она протянула мне планшет с открытым приказом. Административный сектор, кабинет Вейла, немедленно. Подпись — сам Вейл, не Корвин, не секретарь. — Он прислал это в шесть утра. Видимо, не спал.

Я взял планшет, пробежал глазами по строчкам. Ничего нового — стандартный формуляр вызова. Но под текстом, внизу, Мира приписала от руки три слова. Я узнал её почерк — убористый, без завитушек:

«Рейн там. Осторожно».

Я поднял на неё глаза. Она не отвела взгляда.

— Он знает, — сказала Мира тихо. — Не знаю, что именно, но знает. Вейл. Он был в ярости, когда подписывал вызов. Я слышала, как он кричал на Рейна через коммутатор. Слов не разобрала, но тон...

— Понял. — Я вернул планшет. — Спасибо.

— Будьте осторожны, шериф. — Она назвала меня так впервые после отстранения, и слово это повисло в воздухе между нами, как старая клятва, которую не отменить приказом.

Я кивнул и вышел.

Коридор к административному сектору был длинным и прямым, как ствол шахты. Лампы здесь горели ярче, чем в жилых модулях, и пол был вымыт до блеска — администрация любила чистоту. Я шёл и думал о том, что Вейл не спал. Что он кричал на Рейна. Что он подписал вызов лично, а не через Корвина. Это означало, что прокладки больше не нужны. Разговор пойдёт напрямую — и он не будет приятным.

Я знал Вейла девять лет. Мы не были друзьями, даже не были союзниками, но мы существовали в одной системе — он наверху, я внизу, — и до сих пор эта система работала. Теперь система дала трещину. Том мёртв. Жучок исчез. Маркус перешёл на нашу сторону. И Вейл, кажется, понял, что контроль ускользает.

У дверей административного сектора меня встретил охранник — молодой парень, которого я не знал. Он проверил мой пропуск (просроченный, но всё ещё действующий) и молча кивнул в сторону лифта. Я вошёл. Двери закрылись.

Кабина была зеркальной, и я увидел своё отражение. Осунувшееся лицо, щетина, которую я не брил уже три дня, красные глаза человека, который спал урывками и пил слишком много кофе. Я не был похож на шерифа. Я был похож на человека, который идёт в клетку к хищнику без оружия.

Лифт остановился. Двери открылись.

Административный ярус. Здесь пахло не машинным маслом и рециркулированным воздухом, а антисептиком и бумагой. Полы блестели, стены были выкрашены в спокойный серый цвет, и где-то играла тихая, почти неслышная музыка — корпоративная мелодия, которую, говорят, сочинил какой-то земной композитор специально для колонии. Она должна была успокаивать. Меня она раздражала.

Я пошёл по коридору. Кабинет Вейла находился в конце, за двойной дверью с голографической табличкой: «Элиас Вейл, глава администрации». Табличка мерцала синим — новенькая, без единой царапины.

У двери стоял Рейн.

Он был одет в стандартный серый костюм, при нём — планшет, которым он никогда не пользовался. Лицо неподвижное, глаза холодные, руки в тонких синтетических перчатках сложены перед собой. Он не смотрел на меня, но я знал: он отслеживает каждое моё движение. Когда я подошёл ближе, он чуть повернул голову и задержал на мне взгляд — ровно на секунду, не больше.

— Шериф, — сказал он без интонации. — Вас ждут.

Я не ответил. Я посмотрел ему в глаза — те самые, что смотрели на Тома в ночь убийства, — и прошёл мимо.

Дверь открылась автоматически. Я переступил порог.

Кабинет Вейла был большим — больше, чем мой жилой модуль, больше, чем кофейня Лин. Огромный стол из светлого пластика, мониторы на стенах, стеллаж с папками и — единственная личная вещь — старая карта колонии, подписанная от руки: «Элинор Вейл, 2201 год». Я видел эту карту раньше, на официальных приёмах, но сейчас она выглядела иначе — как будто её повесили здесь не для гостей, а для себя.

За столом сидел Вейл.

Он был одет в безупречный костюм земного покроя, волосы зачёсаны назад, спина прямая. Но что-то в нём было не так. Глаза красные — он действительно не спал. Желваки на скулах двигались, когда он сжимал зубы. На столе перед ним стояла банка растворимого кофе — та самая, дешёвая марка с Марса. И две чашки.

— Шериф Джон, — произнёс он. Голос был ровным, но я услышал в нём ту самую ноту, которую Мира описала как «ярость». Задавленную, спрессованную в ледяную вежливость. — Присаживайтесь.

Я сел.

Вейл взял банку, открутил крышку и зачерпнул ложкой серый порошок. Две ложки. Залил кипятком из термопота. Придвинул чашку ко мне.

— Кофе, — сказал он. — Угощайтесь.

Это не было гостеприимством. Я знал, что он знает, какой кофе я пью. Растворимый порошок в его руках был не напитком — он был утверждением. Демонстрацией того, что он стоит выше моих ритуалов, моих ценностей, моей жизни.

Я не притронулся к чашке.

Вейл заметил. Чуть дрогнул уголок рта — не улыбка, тень улыбки. Он отпил из своей чашки, поставил её на стол и сложил руки перед собой.

— Итак, — сказал он. — Вы, я полагаю, знаете, зачем я вас пригласил.

Я молчал. Молчание было моим единственным оружием, и я собирался использовать его до последнего.

— Я хочу решить нашу проблему быстро, — продолжал Вейл. — И без лишнего шума. Вы — разумный человек. Я — практичный. Давайте попробуем договориться.

Он сделал паузу. Я всё ещё молчал.

И тогда Вейл начал говорить — спокойно, весомо, как человек, который слишком долго репетировал эту речь перед зеркалом. Я слушал. И с каждым его словом понимал, что война, которую мы начали в кофейне, только что перешла в новую фазу.

Ту, где уже не будет переговоров.

Кабинет Вейла. Начало разговора

Джон сел. Чашка с растворимым кофе стояла перед ним нетронутой, и в тишине кабинета было слышно, как остывает напиток — или мне это просто казалось.

Вейл отпил из своей чашки и поморщился. Не от вкуса — отвкус его, кажется, давно не беспокоил, — а оттого, что я не последовал его примеру. Мелкий жест неподчинения, который он заметил, но решил пока не комментировать.

— Вы, должно быть, устали, шериф, — начал он, ставя чашку на стол. — Последние дни были для вас... непростыми. Отстранение от должности, обвинение в убийстве, домашний арест. Я сочувствую. Правда.

Я не ответил. Сочувствие Вейла стоило дешевле растворимого кофе, который он только что мне налил. Я просто сидел и ждал, когда он перейдёт к сути.

— Том был хорошим техником, — продолжил Вейл, и его голос стал чуть мягче — ровно настолько, чтобы имитировать искренность. — Я не знал его лично, но ценил его работу. Такие люди — основа колонии. Руки, которые всё держат. Когда они уходят, мы все теряем.

Он сделал паузу, ожидая моей реакции. Я не дал ему её.

— Я знаю, что вы с ним дружили, — Вейл чуть склонил голову. — И я понимаю, почему вы... скажем так, ищете правду. Это благородно. Но благородство в нашем положении — роскошь. Мы живём в замкнутом пространстве с ограниченными ресурсами. Если каждый начнёт копать там, где не следует, колония развалится не от нехватки воды — от нехватки порядка.

Он откинулся в кресле и сложил руки на столе. Костюм его сидел безупречно, ни складки, но я заметил, что запонка на левом манжете отличалась от правой. Старая, потертая, с потускневшей гравировкой. Правая была новой — дорогой, блестящей. Левая — чужой из другого времени. Я вспомнил слова базы о том, что у него есть такая деталь, и теперь видел её своими глазами. Интересно, почему он её носит.

— Я хочу решить нашу проблему быстро и без лишнего шума, — сказал Вейл. — Вы — разумный человек. Я — практичный. Давайте попробуем договориться.

Он налил себе ещё кофе. Порошок ещё не до конца растворился, и на поверхности плавали серые крупинки. Он посмотрел на них с лёгкой брезгливостью и отставил банку.

— Суть в следующем, — продолжил он. — Вы признаете вину в убийстве по неосторожности. Ссора вышла из-под контроля, вы не хотели убивать, трагическая случайность. Суд учтёт вашу многолетнюю службу, ваши заслуги перед колонией. Срок будет минимальным — возможно, даже условным. Через полгода вы сможете вернуться к нормальной жизни. Может быть, даже к работе. Я лично замолвлю слово перед советом.

Он сделал паузу. Я молчал.

— Взамен, — продолжил Вейл, — я гарантирую, что Лин и её кофейня останутся в полной безопасности. Никаких проверок, никаких проблем с поставками, никаких «несчастных случаев». Она продолжит варить свой кофе, как варила его десять лет, и никто её не тронет.

Он посмотрел мне прямо в глаза. Взгляд серый, холодный, оценивающий.

— Вы же не хотите, чтобы она пострадала из-за вашего упрямства, шериф? Она — хорошая женщина. Я слышал, у неё отличный кофе. Жаль, если с её заведением что-то случится.

Он произнёс это ровно, без угрозы в голосе, но именно это и делало слова такими весомыми. Я почувствовал, как внутри затягивается холодный узел. Лин. Он только что назвал мою единственную уязвимость, и он знал, что делает.

— И что вы хотите взамен? — спросил я. Мой голос звучал спокойно, хотя внутри всё сжалось.

— Ничего особенного, — Вейл пожал плечами. — Просто признание. И, возможно, информация о том, где находятся некоторые... скажем так, личные вещи, которые пропали со склада вещдоков. Вы понимаете, о чём я.

Жучок. Он хотел жучок и запись. И он думал, что я сдам их в обмен на жалкую иллюзию безопасности.

Я медленно выдохнул.

— Господин Вейл, — сказал я. — Я служил шерифом этой колонии девять лет. За это время я видел многое: драки, кражи, пьяные ссоры. Я знаю, как выглядит виновный человек. И я знаю, как выглядит невиновный. Вы предлагаете мне признаться в убийстве друга. Тома. Человека, который десять лет чинил кофемашины, и ни разу никому не отказал.

Я наклонился чуть вперед, не касаясь чашки, но приблизившись к столу.

— Я не стрелял в Тома. Я не подбрасывал улики. И я не признаюсь в том, чего не совершал.

Вейл смотрел на меня долго. Его лицо не изменилось, но пальцы на левой руке — той самой, с потертой запонкой, — чуть сжались в кулак. Он посмотрел на них, перевел взгляд на меня и медленно кивнул.

— Что ж, — сказал он. — Я надеялся, что мы сможем решить это цивилизованно.

Он помолчал, отпил ещё кофе и поставил чашку на стол с тихим стуком.

— Тогда давайте поговорим иначе.

Манифест Вейла

Вейл откинулся в кресле. Что-то неуловимо изменилось в его позе — плечи чуть опустились, руки перестали сжимать подлокотники. Он больше не выглядел как человек, который только что предлагал сделку и получил отказ. Теперь он выглядел как человек, который собирается произнести речь. Долгую, продуманную, возможно, не раз репетированную перед зеркалом в этом самом кабинете.

— Вы знаете, сколько стоит содержание одного гидропонного яруса? — спросил он без перехода.

Я не ответил.

— Девятьсот тысяч. В месяц. Один ярус. А их у нас шесть. — Он говорил спокойно, почти лениво, как учитель, объясняющий нерадивому ученику прописные истины. — Энергия, вода, питательные растворы, лампы, которые надо менять каждые полгода, потому что производитель с Марса экономит на качестве. Плюс зарплаты агротехникам — таким, как ваша миссис Грин и мистер Петросян, которых вы недавно мирили.

Он помнил о ссоре соседей. Он знал каждую деталь моей работы, каждого человека, с которым я пересекался. Это не было случайным упоминанием — это был сигнал. «Я слежу за тобой, шериф. Я знаю всё».

— Вы думаете, я не читал отчёты? — продолжал он. — Я их читаю. Каждую неделю. И каждую неделю вижу одно и то же: колония тратит больше, чем зарабатывает. Контракт с Марсом приносит ровно столько, чтобы покрыть две трети расходов. Ещё треть мы добираем за счёт частных инвестиций, которые я лично привлекаю. А инвестиции не идут туда, где нет прибыли.

Он встал, подошёл к стене, где висела старая карта колонии, и провёл пальцем по линии грузового маршрута.

— Вы когда-нибудь задумывались, почему Марс платит нам за воду втрое меньше, чем частные перевозчики? Потому что у них контракт, подписанный ещё при Элинор. Они держат нас за горло этим контрактом и знают, что мы ничего не можем сделать. Мы не можем поднять цену, не можем разорвать соглашение — тогда они обратятся к другому поставщику. А другого поставщика нет. Но и мы без них умрём.

Он повернулся ко мне.

— Я не крал воду, шериф. Я продавал её по рыночной цене тем, кто готов платить. А разницу пускал на то, чтобы колония не закрылась. Чтобы ваша кофейня не осталась без света, чтобы гравитация не отключилась посреди ночи, чтобы миссис Грин могла выращивать свои помидоры. Вы думаете, всё это держится на честном слове? Нет. Это держится на мне.

Я смотрел на него и молчал. Не потому что мне нечего было сказать — сказать было что. Но я хотел, чтобы он выговорился до конца. Хотел увидеть всю картину его самооправдания, прежде чем отвечать.

Вейл, кажется, понял это. Он вернулся к столу, но не сел. Вместо этого выдвинул верхний ящик и достал оттуда маленькую голографическую карточку — старую, с потёртыми краями. Я видел такую же у Маркуса. На ней были запечатлены два человека на фоне первых гидропонных саженцев: молодая женщина с резкими чертами лица и молодой черноволосый мужчина, в котором я с трудом узнал Маркуса. Женщина улыбалась.

— Элинор Вейл-старшая, — произнёс Вейл, ставя карточку на стол лицом ко мне. — Моя прабабушка. Основательница. Автор Тысячелетнего проекта. Женщина, которая сказала: «Мы берём деньги не у себя, а у детей наших детей». Красивая фраза. Вы слышали её?

— Слышал, — сказал я.

— Конечно, слышали. Её цитируют на каждом официальном мероприятии. Её именем клянутся, когда хотят доказать свою лояльность колонии. Маркус, я полагаю, тоже её цитирует. — Он чуть усмехнулся. — Я знаю, что он к вам приходил. Не делайте такое лицо — я не следил за вами, я следил за ним. Старик думает, что я не замечаю его маленьких интриг. Я замечаю всё.

Он не знал о встрече с Лин и Маркусом напрямую — иначе говорил бы иначе. Но он подозревал. Это было видно по тому, как он смотрел на меня, ожидая реакции. Я не дал ему её.

— Так вот, — продолжил Вейл, — Элинор была великой женщиной. Я вырос на её письмах. У меня их целая коробка — настоящих, бумажных, написанных от руки. Она писала их моему деду, когда колония только строилась. И знаете, что меня поразило, когда я их перечитывал уже взрослым?

Он провёл пальцем по краю карточки, не глядя на меня.

— Она верила. По-настоящему верила в то, что колония простоит тысячу лет. Что люди будут жить здесь поколениями, растить детей, пить кофе, ссориться из-за грядок. Что вода — это не товар, а дар, который нужно беречь для будущего. Она положила на это жизнь. А потом оцифровала сознание, чтобы присматривать за своим проектом вечно.

Он впервые упомянул Куратора. Я заметил, как дрогнули его пальцы. Элли. Он говорил о ней, не зная, что она — не абстрактный ИИ, а та самая женщина с голограммы. Живая мысль, слушающая его прямо сейчас.

— Вы знаете, что я понял, перечитывая её письма? — Вейл поднял на меня глаза. — Что она ошибалась. Не во всём, но в главном. Она думала, что мир можно построить на честности. Что люди будут верны завету просто потому, что он красив. А я получил в наследство не тысячелетнюю утопию, а колонию, которая трещит по швам. Где каждый второй хочет урвать своё, а каждый третий мечтает улететь на Марс при первой возможности.

Он обошёл стол и встал у меня за спиной. Я не обернулся, но кожей чувствовал его присутствие — тяжёлое, давящее.

— Я не предал её, шериф. Я спас её проект. Так, как она не смогла бы. Она мечтала — я действовал. Она верила в людей — я знаю, чего они стоят. Если бы я не создал параллельный поток доходов, колония бы закрылась десять лет назад. Не было бы ни кофейни, ни гидропоники, ни вашего патруля. Была бы только пыль и вакуум.

Он вернулся в кресло. Голографическая карточка всё ещё стояла на столе, и Элинор Вейл-старшая улыбалась мне с выцветшего снимка.

— Том был хорошим техником, — сказал Вейл тихо. — Я не хотел его смерти. Если бы он не полез в накладные, если бы он просто чинил свои кофемашины и не задавал вопросов... — он развёл руками. — Но он задал. Он увидел цифры и начал копать. А в нашем мире, шериф, те, кто копает слишком глубоко, находят не правду. Они находят смерть.

Он посмотрел на меня с чем-то, что почти напоминало сожаление.

— Космос не прощает слабости. Вы знаете это не хуже меня. Вы служили на Марсе. Вы теряли напарника. Вы видели, как гибнут те, кто колеблется, кто задаёт лишние вопросы, кто не может вовремя остановиться. Том не остановился. И заплатил за это.

Я почувствовал, как внутри поднимается холодная волна. Он говорил о Томе, как о неизбежной потере — как о цифре в отчёте, которую можно списать. И он говорил о моём прошлом так, будто имел на это право.

Вейл заметил моё молчание и, кажется, принял его за слабость. Он подался вперёд и продолжил — тише, но более настойчиво:

— Знаете, что Том сказал диспетчеру за день до смерти? «Надо Джону сказать». Он доверял вам. Он думал, что вы сможете защитить его. Но вы не смогли. И теперь вы здесь, без значка, без оружия, без власти. Но у вас есть выбор: последовать за ним или остаться и сделать что-то осмысленное.

Он откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Я предлагаю вам работу, шериф. Не сделку, не капитуляцию. Работу. Вы — лучший офицер в этой колонии, и я это знаю. Мне нужны такие люди. Сильные. Честные. Те, кто умеет держать слово и не боится испачкать руки. Оставайтесь. Служите колонии — по-настоящему, не с бластером на поясе, а с реальной властью. Вы сможете защищать людей. Всех этих миссис Грин и мистеров Петросян. Всех, ради кого вы пришли сюда девять лет назад.

Я молчал. Я смотрел на него и думал: он предлагает мне стать тем, кого я ненавижу. Стать Рейном, только с шерифским значком. Охранять систему, которая убила моего друга.

— Вы хотите, чтобы я работал на вас, — медленно произнёс я. — После того, что вы сделали с Томом.

— Я хочу, чтобы вы работали на колонию, — поправил он. — Том — это потеря. Я признаю. Но колония — это двенадцать тысяч живых людей, которые зависят от наших решений. От моих и, возможно, от ваших.

Пауза. Я смотрел на карточку Элинор. Потом на Вейла.

— А как же Лин? — спросил я. — Вы упомянули её раньше. Где она в этой картине?

Он чуть улыбнулся — холодно, одобрительно.

— Лин — хорошая женщина. Вы её цените, я вижу. И я ценю — её кофе, говорят, лучший в поясе. Я бы хотел, чтобы с ней ничего не случилось. Но я также хочу, чтобы она не лезла туда, куда не следует. Она, кажется, в последнее время работает допоздна. Новые рецепты? Ночные дегустации? Я слышал, у вас в кофейне теперь бывают интересные гости.

Он знал. Не всё — иначе он бы говорил конкретнее. Но он знал достаточно, чтобы подозревать, что Лин вовлечена.

— Лин печёт пироги по ночам, — сказал я ровно. — Это помогает ей думать.

— Пироги, — повторил Вейл с лёгкой усмешкой. — Что ж, надеюсь, она не перетрудится. Переутомление вредно для здоровья.

Угроза прозвучала так тихо, что её почти можно было не заметить. Почти.

Вейл взял со стола банку растворимого кофе, повертел в руках.

— Вы знаете, почему я пью растворимый кофе? — спросил он вдруг. — Не из экономии. Не из неприязни к вашей подруге. А потому что я не хочу привыкать к вкусу. Вкус привязывает. Кофе Лин, я слышал, вызывает привыкание. Вы уже не можете проснуться, не выпив чашку «Чёрного как космос». Это уязвимость. А я не могу позволить себе уязвимость. Я должен быть готов в любой момент отказаться от всего, что люблю. Включая кофе.

Он поставил банку обратно.

— Марс тоже не может позволить себе уязвимость. Им нужна стабильность. Они закроют глаза на что угодно — на потери в отчётах, на завышенные цифры, на списанную воду, — лишь бы не было публичного скандала. Публичный скандал — это угроза контракту. А контракт — это вода. Вода — это жизнь. Вы понимаете, о чём я?

Я понимал. Он только что раскрыл свой главный страх. Не суд, не совет, не Корвин. Публичность. Если запись с жучка и накладные станут достоянием не кучки чиновников в закрытом кабинете, а всей колонии — Марс будет вынужден отреагировать. И Вейл этого боялся больше всего.

— Понимаю, — сказал я.

Вейл кивнул. Он выглядел уставшим. Маска холодного прагматика дала трещину, и на секунду я увидел под ней просто немолодого человека с красными от недосыпа глазами и старой запонкой на манжете.

А потом свет мигнул.

Коротко, едва заметно — на долю секунды лампы под потолком дрогнули, и тени на стенах качнулись. Вейл поднял голову, нахмурился.

— Проводка, — сказал он с досадой. — Вечно одно и то же.

Я ничего не сказал. Но я знал: это не проводка. Элли была здесь. Заблокированная, безмолвная, но не побеждённая. Она слышала каждое слово. И мигание света в тот самый момент, когда Вейл солгал о своей заботе о колонии, было её безмолвным комментарием — единственным, который она могла себе позволить.

Я почувствовал, как уголок моего рта чуть дрогнул. Не улыбка — тень улыбки. Но Вейл этого уже не видел. Он смотрел на голографическую карточку прабабушки, всё ещё стоявшую на столе, и молчал. Молчал долго. Потом сказал тихо:

— Подумайте над моим предложением. У вас мало времени. Очень мало.

В этом «очень мало» было всё. И угроза, и усталость, и странная, почти человеческая горечь.

Ответ Джона и финал разговора

Я откинулся на спинку стула — старого, продавленного, в котором до меня сидели, наверное, десятки просителей, — и посмотрел на Вейла. Он ждал ответа. Чашка с растворимым кофе всё ещё стояла передо мной, и на поверхности напитка образовалась тонкая пенка-плёнка, подрагивающая в такт вибрации гравитационной станции.

— Вы закончили? — спросил я.

Вейл чуть склонил голову. Жест означал: говорите.

— Тогда слушайте. — Я не повысил голоса. — Вы говорите, что спасали колонию. Но Том нашёл расхождение в шестьсот двадцать литров с одного контейнера. За месяц это десятки тысяч. За год — внутреннее море. Вы не спасали колонию, вы её грабили. А когда техник, который десять лет чинил кофемашины бесплатно, заметил это, вы приказали его убрать. Не за преступление. Не за измену. За то, что он увидел цифры.

Вейл не шевельнулся. Но его пальцы — те самые, с потертой запонкой — чуть сжались на подлокотнике.

— Вы убили Тома, — продолжал я. — Вы подбросили мой значок и мой бластер. Вы сделали меня подозреваемым в убийстве друга. И теперь вы сидите здесь, пьёте растворимый кофе и предлагаете мне сделку.

Я наклонился чуть вперёд.

— Вы знаете, почему я не притронулся к вашей чашке? Не потому, что я сноб. А потому что кофе — это доверие. В этой колонии, если ты наливаешь кому-то кофе, ты говоришь: я тебе верю. Лин варит кофе людям десять лет, и за это время ни один человек не вышел из её кофейни врагом. А вы налили мне бурду, думая, что я сделаю глоток.

Я отодвинул чашку на край стола.

— Том был лучшим человеком в этой колонии. Он не был слаб. Он был сильнее вас — потому что он не боялся задавать вопросы. Вы убили его не потому, что он вам угрожал. Вы убили его, потому что он был лучше вас. И вы этого не вынесли.

Вейл молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но желваки на скулах задвигались быстрее.

— Я не знаю, верите ли вы сами в то, что сейчас говорили, — сказал я тише. — Про колонию, про прабабушку, про «грязную работу, которую кто-то должен делать». Может быть, верите. Мне всё равно. Вы убили моего друга. Вы угрожаете женщине, которая печёт пироги и называет седину лунной пыльцой. Вы предлагаете мне работу охранника при воровской схеме. И вы думаете, я соглашусь?