Наставления в диалектике. Комментарий к «Органону» Аристотеля

Предисловие к «Наставлениям в диалектике»

Аргумент ко всем книгам.

Первая книга, изложив те [начала], из которых, как из оснований, возникает устройство всего искусства, и объяснив природу Имени и Глагола, которые у диалектика суть первые элементы речи, излагает те наименования имён и глаголов, которые употребляются чаще. Вторая располагает все имена и глаголы в некие как бы классы, называемые предикаментами, изложив сначала род, вид, различие, собственное и привходящее: без знания, которых предикаменты никоим образом нельзя понять. Третья трактует о речи и прослеживает её формы до соединённых высказываний; и вовсе не опускает те, которые нуждаются в изъяснении. Четвёртая вся посвящена способу деления. В пятой рассуждается об определении. Шестая, изъяснив прежде всего силу и природу следствий, рассматривает аргументацию и четыре первых её рода: силлогизм, энтимему, индукцию и пример. В этой части преподаётся не только опытность в суждении о подобающей и порочной аргументации, но и показывается некий общий путь к отысканию среднего термина и аргумента. Седьмая трактует о доказательстве и диалектическом силлогизме; ради них указывает места, из которых можно извлечь все роды аргументов. Затем рассуждает о порядке: ибо так Аристотель называет ту часть суждения, которая содержит расположение аргументов между собой. Восьмая, наконец, изъясняет обманные силлогизмы (Аристотель называет их «псевдографом» и «софистическим»), чтобы диалектик быстро понимал, как развязывать уловки софистов. Чтобы это удобнее произошло, она умеренно присоединила то, что новейшие полезно передали об употреблении имён, которое называют «суппозицией», и о некоторых других свойствах имён.

«Наставлений в диалектике».

Глава II. О том, что определениедиалектики, взятое из «Топики», не подходит ко всему этому искусству.

Но кто-нибудь, войдя недостаточно внимательно, тотчас на самом пороге обидится и скажет, что предложенное нами определение диалектики не должно быть одобрено аристотеликами, потому что обычно ходит другое, взятое из начала «Топики» Аристотеля таким образом: «Диалектика есть метод, или искусство рассуждать о любом предложенном вопросе из вероятного». Однако ты возразишь, что намерение Аристотеля не таково, чтобы из приведённого места извлекалось определение всей диалектики (поскольку он в другом месте утверждает, что к диалектике относится рассуждение обо всех силлогизмах, то есть чтобы она была неким общим искусством рассуждения — и из вероятных аргументов, и из необходимых), но чтобы оттуда было взято определение некоей части, которая, поскольку она наиболее употребительна, по своему как бы праву присваивает себе имя всего искусства как собственное. Итак, то определение, которое мы передали, должно быть принято, как бы общее определение всего искусства.

Глава III. О предмете диалектики.

Из этого легко поймёшь, что предметом отнесения диалектики (к которому, несомненно, относится всё её рассмотрение) является речь, которой неизвестное открывается из известного. Ибо на изложении и изъяснении этой одной исчерпывается вся мысль и забота диалектиков, как явствует из сказанного. Её Цицерон, как бы занимаясь другим, называет «речью философов» — по той причине, полагаю, что она близка философам и почти им свойственна. В другом же месте, держа лицо Варрона, чтобы отличить её от непрерывной и пространной речи ораторов, называет: «речью, заключённой разумом», — особенно потому, что ничто так не свойственно разуму, как переходить от известного к неизвестному. Не отсутствуют и среди новейших те, кто полагает, что её следует называть «способом познания». Но первые два наименования имеют некоторую тёмность; третье, если слово «познание» понимать в собственном смысле, теснее, чем вещь, которая обозначается. Ибо не всякая речь, которая открывает из известного нечто неизвестное, порождает знание, так как часто производит мнение или иное какое-либо познание. Итак, чтобы последующее согласовалось с предыдущим и само наименование было более открытым и ясным, вполне удобно можно назвать её «способом рассуждения». А каким образом аргументация или силлогизм правильно называются предметом диалектики — скажем немного позже.

Глава IV. О трёх общих способахрассуждения и трёх первых частях диалектики.

Итак, существуют общие способы рассуждения, которые затем дробятся на другие, более мелкие. Это, говорю, деление, определение и аргументация. Ибо этими тремя как бы орудиями приобретается всякое познание неизвестной вещи из известного и очевидного. Ибо деление, как бы некая старательная исследовательница, обходя все роды вещей и части каждого, изъясняет всю спутанность сущего; затем, когда всё так исследовано и как бы поставлено перед глазами, приступает определение, как свет для освещения каждого в отдельности; уча, что каждая вещь имеет общего с остальными, что своего и особого, оно ограничивает природу каждой её пределами; наконец, аргументация, гораздо действеннее предыдущих, заключает подобающим разумом, что ещё кому-либо присуще. Из этих трёх орудий, которым соответствуют три первые части диалектики, только два последних положил Аристотель в первой книге «Метафизики», когда сказал, что «всякая дисциплина приобретается доказательством», то есть аргументацией, «или определением». Деление же, хотя в другом месте и не отрицал, что оно есть некий способ познания, однако не счёл, что в нём столько значения, чтобы сделать его одним из самих по себе орудий приобретения дисциплины. Поэтому, по-видимому, он отнёс его к определению, которому оно доставляет материал. Яснее в этом деле высказался Платон, который деление как бы отличил от остальных как иной способ рассуждения. Отсюда Цицерон, уличая Эпикура в незнании, что он не коснулся ни одной части диалектики, ясно указал это же (переданное нами как общее) деление способов рассуждения: «Уже в другой части философии, которая есть часть искания и рассуждения, которая называется λογική, этот ваш, как мне по крайней мере кажется, совершенно безоружен и наг: он отнимает определения; ничему не учит о делении и разделении; не передаёт, каким образом создаётся и замыкается разум». Отсюда и Порфирий, чтобы показать, что его «Исагога» служит всей диалектике, сказал, что она содействует не только учению о категориях (в какой книге передаются первые элементы всех способов рассуждения), но и всякому способу определения, деления и доказательства. Отсюда и св. Августин, когда говорит о происхождении искусств, утверждает, что разум, определяя, разделяя, собирая, не только упорядочил грамматику, но и защитил её от всякого вторжения лжи, и что без помощи диалектики, которую он произвёл как бы первым рождением, он не мог этого сделать: как если бы в изложении этих трёх общих орудий рассуждения состояла образующая все искусства диалектика. Итак, пусть будет так, что общие способы рассуждения суть то, в изложении чего заняты три первые части диалектики.

Глава V. О том, что Аристотель по установлению передал только третью частьдиалектики.

Однако следует заметить, что Аристотель из этих трёх частей диалектики по установлению передал только третью. О делении ведь и определении он рассуждал лишь постольку, поскольку они полезны для нахождения аргументов. Сделал же он это либо потому, что в определении и делении, что касается диалектика, счёл меньше дела, чем чтобы они казались трактуемыми сами по себе, либо потому, что только в обработке аргументации (которую он присваивает себе как первому автору) счёл нужным потрудиться по установлению: часто ведь он утверждает, что учение об определении впервые передано Сократом. Способ же деления часто принижает как изобретение Платона. А знание умозаключений и силлогизмов (к которым сводятся остальные роды аргументации) до того настойчиво приписывает себе, что часто утверждает, будто ничего вообще не принял от других относительно силлогизма, но что ему первому, который нашёл его искусством великого труда, должна быть воздана великая благодарность. Итак, из трёх общих способов рассуждения только аргументацию и почти преимущественно её главную форму, называемую силлогизмом или умозаключением, взял на обработку Аристотель. Однако обработал её так, что проследил тщательнейше не только те умозаключения, которые подтверждают дело из необходимых аргументов, но и те, которые доказывают нечто из вероятного и правдоподобного. Отсюда происходит, что те, кто рассматривает диалектику только с той стороны, с какой она передана Аристотелем, справедливо утверждают, что предмет диалектики есть аргументация или, по крайней мере, силлогизм, к которому сводятся остальные формы аргументации. По этой же причине учение Аристотеля об изобретении не следует понимать так, будто диалектика делится на часть изобретения и часть суждения. Ибо изобретение (как определяют авторы этого деления) есть разум отыскания аргументов. Суждение же есть учение о приспособлении их к предложенному заключению; и то, и другое, очевидно, относится к обработке аргументации. Если же имена изобретения и суждения понимать шире, чем их изъясняют авторы этого деления, нет сомнения, что это деление можно применить ко всему искусству диалектики. Ибо без изобретения и суждения, взятых в общем значении, не только нельзя составить аргументацию, но и никакое определение или деление: это тщательно заметил Боэций. Но об этом, как и об остальном, что следует далее кратко затронуть, мы пространнее рассудим в другом месте.

Глава VI. О частях и порядке изложения диалектики.

Поскольку, итак, деление, определение и аргументация имеют то общее, что они суть речи, а части речи суть имя и глагол (ибо всё остальное, что усматривается в речи, либо сводится к имени и глаголу, либо скорее должно считаться восполнениями речи и связками её частей, чем частями), — сначала мы будем говорить об именах и глаголах, затем о речи, потом три тех рода речей — деление, определение и аргументацию — проследим так, чтобы в первом месте рассуждать о делении, в следующем об определении, в последнем об аргументации. Ибо так мы соблюдём и порядок природы, и порядок учения: первый постепенно идёт от менее совершенного к более совершенному, второй — от более лёгкого к более трудному. И пусть никто не думает, что это изложение следует начинать с букв, которые суть мельчайшие частицы речи, на том основании, что природа в произведении вещей идёт от мельчайшего к большему. Ибо чтобы в каком-либо искусстве соблюдался порядок природы, не нужно начинать с того, что вообще и просто мельчайшее, но с того, что мельчайшее в этом искусстве. Буквы же, хотя и суть просто мельчайшие части речи, однако их рассмотрение относится не к диалектике, а к грамматике. Так что нет причины, по которой изложение искусства диалектики следовало бы начинать с букв, а не с имён и глаголов. Итак, это рассуждение об именах и глаголах сделаем двойным. В первом месте следует сказать о различных наименованиях имён и глаголов, затем следует свести всё в десять как бы классов, которые Аристотель называет κατηγορίαι, то есть предикаментами, чтобы их легко можно было найти для построения всех родов речей. Об употреблении же имён и глаголов, которое новейшие называют «суппозицией», и о некоторых других их свойствах мы рассуждим в конце этих «Наставлений» (так как это удобнее отложить на то место).

Глава VII. О том, об именах и глаголах какого рода следует рассуждать.

Имён и глаголов три рода: одни созданы умом, другие — голосом, третьи — письмом. Ибо то, что есть в голосе, суть знаки того, что в уме; а написанное — того, что в голосе. Хотя всё это и относится к диалектике (ибо диалектика передаёт все способы рассуждения, которые совершаются не только внешней речью, но и внутренней), однако, чтобы столь многие роды имён и глаголов не произвели путаницы в дальнейшем, следует рассуждать только о голосовых: тем более что всякий способ рассуждения, который передаётся в голосах, легко может быть приспособлен к речам ума и письма. Но кто-нибудь возразит так: голосовая речь всю свою силу имеет от речи ума, по свидетельству Аристотеля, который это считает до того истинным, что признаёт: доказательство, которое есть прочнейшее из всех аргументаций, и вообще силлогизм, совершается не во внешней речи, а в той, что в уме; а это по равной причине необходимо признать и в остальных способах рассуждения. Итак, если кажется, что следует трактовать только один род глаголов и имён, то скорее следует рассуждать об умственных, чем о голосовых. Однако следует возразить: хотя голосовая речь всю силу имеет от умственной, однако, поскольку голоса гораздо более открыты и ясны, чем понятия, диалектику следует передавать скорее в голосах, чем в понятиях ума, и потому рассуждать скорее о голосовых именах и глаголах, чем об умственных: это сделали Аристотель и все остальные не только по этой причине, но и потому, что внутренней речью никто не может научить другого и открыть другому неизвестное из известного; а каким образом это следует делать — диалектик должен передать. По той же причине диалектики трактуют скорее голосовые имена, чем письменные, потому что голосовая речь гораздо яснее письменной; к тому же она гораздо более обща и употребительна. Итак, по этим причинам, намереваясь трактовать только голосовую речь, мы будем рассуждать только о тех именах и глаголах, которые состоят в голосе. Но поскольку будет весьма полезно сначала сравнить эти три рода имён и глаголов между собой в отношении обозначения, прежде всего следует сказать, что такое «обозначать» и сколь разнообразны роды знаков и значений; затем открыть, каким образом обозначают понятия, голоса и письмена; наконец, приступить к изъяснению тех имён и глаголов, о которых мы решили рассуждать.

Глава VIII. О знаках формальных и инструментальных.

Чтобы повторить способы обозначения с самого начала, «обозначать» есть не что иное, как представлять нечто познавательной способности. А поскольку всё, что нечто представляет, есть знак вещи, которая представляется, то получается, что всё, что обозначает какую-либо вещь, есть её знак. Поэтому, когда говорящий или пишущий называется обозначающим своё мнение или волю, это следует понимать не иначе, как когда тот, кто подносит огонь к дровам, называется жгущим дрова. Ибо как он называется жгущим, потому что прилагает то, что жжёт, так и тот, кто говорит или пишет, называется обозначающим своё мнение или волю, потому что являет знаки, которые означают, что он сам чувствует или хочет: каковы слова, письмена, кивки и другое подобное.

Далее, знаки разделяются двумя делениями: одно — на знаки формальные и инструментальные (пусть будет позволено так говорить), другое — на естественные и по установлению. Формальные знаки суть подобия, или некие виды обозначаемых вещей, запечатлённые в познавательных способностях, которыми воспринимаются обозначаемые вещи. Этого рода — подобие, которое запечатлевает в глазах поставленный перед ними предмет; также то, которое отсутствующий друг оставил в памяти о друге; также то, которое кто-либо создаёт о вещи, которую никогда не видел. Называются же они формальными знаками, потому что формируют и как бы образуют познавательную способность. Инструментальные знаки суть те, которые, будучи представлены познавательным способностям, ведут к познанию другой вещи: этого рода — след животного, отпечатанный в пыли, дым, статуя и другое подобное. Ибо след есть знак животного, которым он отпечатан; дым же — скрытого огня; статуя, наконец, — Цезаря или кого-либо другого. Они называются инструментальными знаками либо потому, что ими как бы орудиями мы обозначаем другим свои понятия, либо потому, что, как художник [пользуется] орудием, так и познавательные способности, чтобы познать этим родом знаков какую-либо вещь, необходимо должны воспринять эти знаки. Отсюда ты заключишь, что очевиднейшее различие между этими знаками и высшими: те ведь не необходимо должны быть нами восприняты, чтобы через их восприятие мы пришли к познанию обозначаемой вещи. А эти, если не будут восприняты, никого не приведут к познанию какой-либо вещи. Различаются они и в том, что первые не столь употребительно называются знаками и не вполне правильно называются представляющими; последние же — в высшей степени. Отсюда бл. Августин, как бы обнимая всё, что в народной речи называется знаками, так определил знак: «Знак есть то, что и само себя являет чувству, и помимо себя нечто являет уму».

Глава IX. О знаках естественных и по установлению.

Естественные знаки — те, которые у всех означают одно и то же, или, лучше, те, которые по своей природе имеют силу обозначать нечто. Так, стон — знак боли, смех — радости. Знаки же по установлению — те, которые означают по воле людей и как бы по некоему соглашению. Их, в свою очередь, два рода. Ибо одни означают по наложению, как голоса, которыми люди беседуют, и письмена, которыми отсутствующие сообщаются между собой; другие — по обычаю и общему употреблению, каким образом то, что вывешивается у дверей, означает продаваемые вещи. У тех же, которые означают по наложению, значение двойное: собственное и несобственное. Собственное — то, которое знаки присваивают себе по собственному наложению, каково то, которым слово «человек» означает истинных людей, а «лев» — истинных львов. Несобственное — то, к которому знаки переносятся по некоторому сродству вещей: таково то, которым «человек» означает изображённых людей, а «лев» — крепких мужей. Почти же все слова, перенесённые и изменённые некоторым образом (греки называют их τρόποι), имеют несобственное значение: как те, которые изменяются через метафору, катахрезу, металепсис и меронимию. Я сказал «почти», потому что по крайней мере те, которые означают через ономатопею, не кажутся употребляемыми несобственно. Ибо кто скажет, что слово «Clangor», созданное по подражанию вещи, несобственно означает звук трубы, а «Latratus» — голос домашней собаки? О синекдохе и антономасии пусть судят другие. Но это, что мы кратко коснулись собственного и несобственного значения, следует заимствовать у грамматиков. Из тех же, которые означают собственно, одни называются категорематами, другие — синкатегорематами. Категорематами, по свидетельству Цицерона, называются те, которые сказываются о ком-то одном или о некоторых: как «Крёз», «богатый» и подобные. Ибо это слово «Крёз» сказывается об одном некоем человеке, «богатый» — о многих. И неважно, что Цицерон под именем категоремата понимает обозначаемые вещи, а мы — сами знаки, наложенные для обозначения вещей. И то, и другое правильно называется категорематами, как бы «сказуемыми», потому что сказываются об одном или многих. Синкатегорематами же (как бы «содействующими категорематам») называются те, которые не сказываются ни о ком-либо, ни о чём-либо, но nevertheless привносят помощь категорематам, чтобы они производили определённый смысл речи: как «Крёза», «богатого», «учёно», «мудро», «всякий», «никакой», «если», «с», «или», «от» и остальное подобное. Этого о различных родах знаков и значений кажется достаточно. Следующее — сказать, каким образом обозначают понятия, голоса и письмена.