Наставления в диалектике. Комментарий к «Органону» Аристотеля

Глава XXI. Об унивокальных именах.

Унивокальное имя есть то, которое обозначает свои обозначаемые совершенно по одному и тому же основанию: как слово «человек» в отношении всех истинных людей — все ведь называются людьми, потому что суть разумные животные. Но следует заметить, что эквивокальные не так отличаются от унивокальных, чтобы никакое эквивокальное не было некоторым образом унивокальным. Ибо это имя «Gallus», которое мы назвали эквивокальным по случаю, также унивокально, если относить его только к галльским петухам, которых оно обозначает совершенно по одному основанию. Также это имя «человек», которое выше мы назвали аналогичным в отношении и истинных, и изображённых людей, теперь мы привели как пример унивокальных в отношении только истинных. Итак, мы различали это не как разные слова, а как разные наименования имён, как мы установили. Нет никакого неудобства, если по разным соображениям одному и тому же слову приписываются разные наименования. Если же имена рассматривать в отношении всех их обозначаемых, то почти никаких унивокальных не найдётся. Ибо, оставив в стороне эквивокальные по случаю, которых немало, почти все слова обыденная речь сделала аналогичными.

Глава XXII. Сравниваются между собой эквивокальные по случаю, аналогичные иунивокальные.

Далее, эквивокальные по случаю и унивокальные совершенно противоположны и как бы противны друг другу; аналогичные же суть среднее между теми и другими. Ибо эквивокальные по случаю обозначают свои [обозначаемые] по совершенно различным основаниям; унивокальные — совершенно по одним и тем же; аналогичные — ни совершенно по разным, ни совершенно по одним и тем же. Отсюда, поскольку всякое среднее между противоположностями некоторым образом противоречит обоим крайним и некоторым образом с обоими сходится, Аристотель справедливо говорит об аналогичных так, что иногда отвергает их от эквивокальных, иногда от унивокальных, и наоборот: иногда называет их эквивокальными, иногда унивокальными. Но поскольку аналогичные соответствуют своим обозначаемым по основаниям просто различным, а не просто одним и тем же, но некоторым образом одним и тем же, как сказали, — нет сомнения, что они имеют большее сходство с эквивокальными по случаю, чем с унивокальными; это и было причиной того, что у Аристотеля в начале «Категорий» они определяются тем же определением, что и эквивокальные по случаю, под общим именем эквивокальных, а не вместе с унивокальными под именем унивокальных.

Однако заметь: здесь мы рассуждаем об эквивокальных и унивокальных иначе, чем Аристотель: он ведь о вещах, мы — о словах. Эквивокальные вещи — те, которые обозначаются эквивокальными словами; унивокальные — те, которые унивокальными. Новейшие называют эквивокальные и унивокальные слова «эквивокатами эквивокирующими» и «унивокатами унивокирующими»; вещи же — «эквивокатами эквивокированными» и «унивокатами унивокированными». Но поскольку дело ясно, нет нужды пользоваться этими словами. Заметь мимоходом из греческих слов, что скорее вещи, чем слова, называются эквивокальными. Ибо и ὁμώνυμα, которые мы называем эквивокальными, и συνώνυμα, которые мы называем унивокальными, по самой силе слов называются как бы имеющими одно общее имя, что, без сомнения, понимается о вещах, от которых название переносится на слова. Итак, слова называются эквивокальными, потому что обозначают эквивокальные вещи, а унивокальными — потому что обозначают унивокальные вещи.

Глава XXIII. Об имени конкретном и абстрактном.

Конкретное имя есть то, которое имеет составной способ обозначения: как «белое», «человек». Ибо «белое» обозначает белизну как бы прилежащую какой-либо подлежащей вещи и таким образом некоторым образом обозначает и подлежащую вещь; а «человек» обозначает имеющего человечность, в каковом значении усматривается и некоторый способ составления. Абстрактное имя есть то, которое имеет простой способ обозначения: как «белизна», «человечность». Ибо «белизна» обозначает только белизну как бы саму по себе существующую вне подлежащего, а «человечность» обозначает только человечность как бы саму по себе находящуюся вне человека. Те называются конкретными, как бы составными, эти — абстрактными, как бы свободными от состава; и то, и другое усматривается в способе обозначения. Абстрактные называются главными, или первичными, потому что не выводятся из других, но сами суть как бы главы и источники других — если не в грамматическом рассмотрении, то, по крайней мере, в рациональном, почерпнутом из природы вещей. Конкретные же называются менее главными, поскольку выводятся из них: либо ближайшим образом, как «белое» из имени «белизна», либо отдалённо, как «беловатое», которое ближайшим образом выводится из «белого».

Глава XXIV. Об имени коннотативном и абсолютном.

Коннотативное имя есть то, которое обозначает нечто прилежащее как бы прилежащее чему-либо: как «белое», «одетое», «слепое», «не видящее». Ибо «белое» обозначает белизну, которая прилежит лебедю, папирусу и остальным белым вещам; «одетое» обозначает одежду, которая прилежит человеку; «слепое» — отрицание зрения, которое прилежит животному, способному видеть; и это одно слово «не видящее» — отрицание зрения, которое прилежит всем не видящим, существуют ли они или нет. Я принимаю в определении частицы «нечто» и «чему-либо» в широчайшем смысле, чтобы охватить не только всё сущее, но и не-сущее, и понимаю это как «обозначать нечто прилежащее чему-либо», что обозначает некоторую форму или как бы акцидентальную форму чего-либо. Далее, эти же слова обозначают свои обозначаемые не как бы существующие сами по себе, но как бы прилежащие, поскольку они так их обозначают, что по способу своего значения сказываются о тех, чему они прилежат. Ибо я понимаю «обозначать нечто как бы прилежащее чему-либо» так. Например, я сказал бы, что это имя «белое» обозначает белизну как бы прилежащую телу (или по способу прилежащего, как обычно говорят), потому что оно так обозначает белизну, что по способу своего значения сказывается о теле, которому прилежит белизна. И так далее. Однако каким образом имя «белизна» не обозначает белизну, ни «одежда» — одежду, ни «слепота» — отрицание зрения, ни «невидение» — отрицание видения абсолютно. Ибо они не сказываются о тех, чему это прилежит. Так получается, что коннотативные имена обозначают одно, а сказываются о другом. Ибо они обозначают формы или как бы формы и сказываются о вещах, которым те привходят. И не одно и то же — обозначать нечто и сказываться о чём-либо, потому что (как доказывает Аристотель) если бы это было одно и то же, то одно и то же обозначали бы «музыкальное», «белое» и «человек» (которые сказываются об одном и том же человеке), что нелепейше утверждать. Итак, коннотативные имена обозначают одно, а по способу своего значения сказываются о другом. Итак, прежде всего из определения отвергаются те имена, которые не обозначают нечто прилежащее чему-либо: как «Платон», «Алкивиад», «человек», «животное» и почти все слова первых и вторых субстанций. Говорю «почти», потому что некоторые из них обозначают нечто прилежащее чему-либо: как «медное» и «деревянное», поскольку они сказываются о фигурах. Ибо эти два слова обозначают медь и дерево как бы акцидентальные формы фигур; это можно усмотреть и в некоторых других. Затем отвергаются те, которые обозначают нечто прилежащее чему-либо, но не как прилежащее, или по способу прилежащего: как «белизна», «одежда», «слепота», «невидение».

Абсолютное имя есть то, которое обозначает нечто не как прилежащее чему-либо, но как бы само по себе существующее или (как говорят диалектики) по способу самого по себе стоящего; каковы все те, которые мы отвергли от определения коннотативных. Отсюда, по-видимому, названо коннотативное имя: потому что помимо того, что оно обозначает, оно отмечает и другое, о чём сказывается. Абсолютное же — потому что помимо того, что обозначает, ничего другого не отмечает, о чём сказывалось бы. Однако здесь нельзя опустить, что шире простирается наименование конкретного имени, чем коннотативного; и коннотативного, чем того, что у грамматиков называется прилагательным. Ибо хотя всякое прилагательное есть коннотативное и всякое коннотативное — конкретное (это легко заметит внимательный), однако не всякое конкретное есть коннотативное и не всякое коннотативное — прилагательное. Ибо эти слова — «Сократ», «человек», «животное» и почти бесконечное множество других первых и вторых субстанций — конкретны, по свидетельству даже теологов, и nevertheless не могут называться коннотативными. Также эти слова — «отец», «господин», «наставник» — коннотативны, но nevertheless не прилагательные, а существительные. Отсюда происходит, что эти наименования некоторыми ошибочно смешиваются и употребляются без разбора как одно и то же.

Глава XXV. Об имени деноминативном и деноминирующем.

Деноминативное имя есть коннотативное, которое выводится от некоторого предшествующего слова по звучанию и значению: как «белое», «справедливое». И то, и другое коннотативно, и первое выводится от имени «белизна», второе от слова «справедливость» по звучанию и значению. Под словом «выводится» не разумей здесь грамматическое производство (по нему скорее имя «справедливость» выводится из родительного «справедливого»), но рациональное, почерпнутое из природы вещей, о котором мы говорили выше. Итак, первой частью определения исключаются все абсолютные имена. Второй отвергаются те коннотативные, которые ни по звучанию, ни по значению не выводятся ни от какого предшествующего имени. Отсюда происходит, что это имя «ревностный», принятое в смысле «наделённый добродетелью», не есть деноминативное: потому что не выводится по звучанию и значению от какого-либо предшествующего имени. Ибо только по звучанию оно происходит от имени «усердие», а только по значению — от имени «добродетель». Отсюда также происходит, что эти имена — «бегун», «борец» и остальные подобные, поскольку они обозначают некие естественные силы, не суть деноминативные. Ибо ни от какого предшествующего и более простого слова они не выводятся по звучанию и значению. Ибо хотя по звучанию они и происходят от имён действий, как «бегун» от «бега», а «борец» от «борьбы», однако по значению ни от чего не выводятся, потому что для естественных сил, которые они обозначают, ещё не наложены никакие абстрактные имена. Из этого ясно, что шире простирается наименование коннотативного имени, чем деноминативного, поскольку из сказанного мы понимаем, что все деноминативные суть коннотативные, но не все коннотативные суть деноминативные.

Деноминирующее имя есть то, от которого деноминативное выводится по звучанию и значению. К этому роду могут относиться не только абстрактные слова, как «белизна», «справедливость», но и конкретные, как «белое», «огонь». Ибо от «белого» и по звучанию, и по значению выводится «беловатое», а от огня — «раскалённое». Те могут называться первично деноминирующими, эти — вторично. Отсюда происходит, что одно и то же имя может быть деноминативным и деноминирующим в отношении разных [вещей]. Ибо «белое», если сравнивается со словом «белизна», есть деноминативное; если с именем «беловатое» — деноминирующее. Но чтобы ты лучше понял сказанное, заметь, что в любом деноминативном требуется двоякое отношение: одно — к деноминирующему слову, от которого оно выводится по звучанию и значению; другое — к деноминированной вещи, которой оно обозначает нечто прилежащее, или чьим коннотативным является. По первому отношению всякое деноминативное называется деноминативным от некоторого деноминирующего; по второму — деноминативным некоторой вещи или определённых некоторых. Отсюда получается, что как всякое деноминативное есть деноминативное от некоторого определённого и обозначенного слова, так оно есть и деноминативное некоторой определённой вещи или определённых некоторых. Я это заметил для того, чтобы ты перестал удивляться, если увидишь, что деноминативные имена не обо всём, о чём сказываются, сказываются деноминативно. Ибо поистине «цветное» сказывается деноминативно о теле, чьим коннотативным является; о белом же, чьим коннотативным не является, деноминативно сказываться не может. Также эти имена — «благой», «мудрый», «справедливый» — сказываются деноминативно о людях, которым благость, мудрость и справедливость привходят акцидентально; о Боге же, в чьей простейшей сущности такого рода совершенства содержатся, сказываются не деноминативно, а сущностно. «Медное» также, «деревянное» и подобное сказываются деноминативно о фигурах, как о круге и треугольнике; сущностно же, не деноминативно — о вещах, составленных из фигуры и материи, как о медном треугольнике и деревянном круге. «Разумное», наконец, сказывается деноминативно о животном, сущностно — о человеке и Сократе.

Глава XXVI. Об имени общем и единичном.

Общее, или всеобщее, имя есть то, которое по одному и тому же основанию сказывается о многих: как «человек». Единичное же, или раздельное, или неделимое — то, которое не сказывается о многих: как «Платон», «Конимбра», «Бог». «Сказываться» здесь следует понимать точнее, чем выше, а именно как «истинно утверждаться»; ибо если понимать, как «утверждаться или отрицаться, истинно или ложно», как мы изъяснили выше, то единичные имена будут общими: ведь «Платон» в том смысле, в каком он обозначает Платона, наставника Аристотеля, сказывается о многих Платонах — и истинно, и отрицательно, и ложно, и утвердительно. Когда же в определении слышишь «о многих», под словом «многих» разумей многих по одному и тому же имени. Ибо чтобы какое-либо имя называлось общим, недостаточно, если оно сказывается о тех, которые называются многими по другому имени. Ибо так и единичные имена будут считаться общими. Ведь имя Платона, принятое в одном единственном основании, сказывается о многих атрибутах Платона, как о сыне Аристона, об этом философе, о наставнике Аристотеля. И имя «Конимбра» сказывается о многих атрибутах Конимбры: о городе, расположенном близ Монды, об этой возделывательнице добрых искусств. Также имя «Бог» сказывается о многих божественных лицах, и nevertheless оно единично, если только под именем Бога мы понимаем то, больше и совершеннее чего нельзя помыслить, каким образом теологи описывают понятие Бога. Ибо при таком значении Премудрый говорит: «Люди, служащие страсти или царям, наложили несообщимое имя» — разумеется, Бога — на камни и деревья. Наконец, «основание» принимается в определении общего имени в том же значении, что и в определениях эквивокальных и унивокальных. Итак, когда в этом определении говорится «которое сказывается о многих», исключаются все единичные имена, потому что ни одно из них не сказывается о тех, которые могли бы называться многими по нему самому, то есть потому, что имя Платона, поскольку оно единично, не сказывается о тех, которые могли бы называться многими Платонами, ни Конимбра — о тех, которые могли бы называться многими Конимбрами, ни Бог — о лицах, которые назывались бы многими богами. Когда же прибавляется «по одному и тому же основанию», исключаются все эквивокальные имена, кроме того, что аналогичные некоторым образом охватываются, поскольку они некоторым образом по одному и тому же основанию соответствуют многим. Это и есть причина того, что у Аристотеля многие аналогичные называются и общими, и всеобщими.

Заметь здесь два [обстоятельства]. Первое: общие имена у грамматиков называются «нарицательными», единичные же — «собственными». Второе: вместо собственных имён, которых мы по большей части лишены, употребляются преимущественно два рода описаний. Одно — когда к общему имени мы прибавляем указательное местоимение, как если скажу «этот человек», «этот конь»; такие речи называются единичными по указанию. Другое — когда общая речь по некоторой гипотезе приспосабливается к одной только вещи, как если скажу «сын Софрониска», «сын государя Иоанна». Ибо если предположить, что у Софрониска не было другого сына, кроме Сократа, а у государя Иоанна, сына Иоанна III, короля Португалии, — другого, кроме Себастиана, то, конечно, этими речами я обозначу философа Сократа и короля Себастиана. Но такого рода речи, поскольку они поистине общи и не одной только вещи, кроме как по гипотезе, соответствуют, называются единичными не просто, а по гипотезе. Опускаю здесь речи, построенные из общих имён и частных знаков, как «некий человек», «некий конь» (они называются единичными блуждающими), потому что сказываются не об одном, а о многих.

Глава XXVII. Разрешаются некоторыевозражения против определения общего имени.

Но против определения общего имени можно аргументировать. Все эквивокальные имена суть общие, по свидетельству Аристотеля, который, определяя эквивокальные вещи, говорит так: «Эквивокальны те, у которых имя общее»; но эквивокальные имена не сказываются о многих по одному и тому же основанию (ибо Аристотель добавляет: «А основание сущности различно», что ясно и из сказанного); следовательно, определение общего имени не охватывает все общие имена. Можно также аргументировать так: эти имена — «мир», «солнце», «луна», «Меркурий» и остальные подобные — общи (ибо физики и астрологи, которые рассуждают о мире, солнце и остальном подобном, имеют дело только с общими вещами, поскольку единичные по общему согласию всех философов изгоняются из дисциплин); но этим именам не подходит определение общего имени, потому что они не сказываются о многих (ведь мы не говорим истинно, что есть многие миры, или солнца, или луны, или Меркурии). Следовательно, определение общего имени не подходит всем общим именам; поэтому оно передано неправильно. На первое возражение ответишь одним из двух способов: имена могут называться общими либо только по звучанию, либо по звучанию и значению вместе; и эквивокальные имена — общие только по звучанию; мы же определили только те, которые общи и по звучанию, и по значению; поэтому неудивительно, если определение общего имени не охватывает общие имена первого рода. На второе ответишь, что те имена и суть истинно общие, как определённые нами, и сказываются о многих. Ибо поскольку это имя «мир» обозначает первично не этот обозначенный мир, но мир абсолютно и просто, каким образом философы рассуждают о мире, нет сомнения, что по способу своего значения оно может сказываться о многих мирах, которые могут быть apprehended и помыслены под миром, понятым абсолютно и просто. Итак, если умом apprehend три обозначенных мира, то о каждом в отдельности истинно выскажешь это имя «мир», хотя в природе вещей и нет многих. Это следует сказать и об остальных подобных именах.

Но пока я так отвечаю, кажется, что я явно распускаю то, что сказал выше, — что это имя «Бог» единично, а не общее. Ибо как это имя «мир» первично обозначает не этот мир, но мир абсолютно, под которым могут быть помыслены многие миры, так и имя «Бог», кажется, первично обозначает не этого Бога, но Бога абсолютно, под которым, следовательно, могли бы быть помыслены многие боги; поэтому если имя «мир», поскольку обозначает мир абсолютно, общее, то по равной причине и имя «Бог» будет общим. Но если ты внимательно рассмотришь, я ничего не беру назад. Ибо о имени «Бог» следует думать совершенно иначе, чем о имени «мир» и остальных подобных. Ибо эти обозначают вещи конечного совершенства, которые могут быть помыслены общим понятием и принять прибавление единичного совершенства; то же обозначает вещь бесконечного совершенства, которая, поскольку никоим образом не может допустить прибавления совершенства, не может быть помыслена иначе как обозначенная и единичная. Если же кто-нибудь ещё будет настаивать и скажет, что метафизик рассуждает о Боге, следовательно, если единичные, как сказано, изгоняются из дисциплин, имя «Бог» не единично, а общее, — возразишь: справедливо из этого правила следует исключить ту вещь, которая по причине своего совершенства не может быть apprehended общим универсальным понятием. Я не отрицал бы, однако, что это имя «Бог» и по звучанию, и некоторым образом по значению обще Богу и тем людям, которые в Священном Писании по причине достоинства суда или благодати, которой они подобны Богу, называются богами; но это общение аналогическое и не несходно с тем, которым имя Гектора Троянского сообщается храбрым мужам, Цицерона — красноречивым, Иова — терпеливым.

Глава XXVIII. Об имени трансцендентном и нетрансцендентном.

Трансцендентное имя, хотя и принимается у всех не в одном значении, однако по более общему употреблению может быть определено так: трансцендентное имя есть то, которое сказывается обо всех и только об истинных вещах. Говорят, что трансцендентных шесть: сущее, единое, истинное, благое, нечто и вещь; об их значении следует рассуждать в другом месте. Остальные, согласно этому мнению, — нетрансцендентные, среди которых числятся те, которые новейшие называют сверхтрансцендентными: как «мнимое», «мыслимое», «постижимое» и если есть другие, которые истинно утверждаются не только обо всех истинных вещах, но и о вымышленных.

Глава XXIX. Об имени положительном и отрицательном.

Отрицательное имя есть то, которое обозначает отрицание чего-либо. Оно двойственно. Ибо либо обозначает отрицание чего-либо в подлежащем, по природе способном [к этому], как «слепое», «тёмное»; либо не внося такого подлежащего, как «не видящее», «не освещённое», «неразумное». Ибо «слепое» обозначает отрицание зрения в глазах; «не видящее» же — отрицание зрения в любой подлежащей вещи, истинной или вымышленной. Отсюда происходит, что ложно кто-либо скажет, что камень слеп, а гиппокентавр [слеп]; истинно же — что камень не видит и гиппокентавр не видит; это же различие легко усматривается и в остальном. И первые из этих имён называются привативными, или лишающими; последние же, с сохранением общего имени, называются только отрицательными, или отрицающими. И почти все этого рода у Аристотеля называются бесконечными, потому что истинно утверждаются и о том, что есть, и о том, чего нет, то есть и об истинных вещах, и о том, что не суть истинные вещи: как «не-человек», «не-Химера». Ибо первое сказывается обо всём — и вымышленном, и истинном, — кроме человека; второе же одинаково обо всём, кроме Химеры. Те же из этого рода, которые reciprocantur либо только с истинными вещами, либо с тем, что не суть истинные вещи, как «не-ничто» и «не-сущее», поскольку они не столь широко простираются, не называются Аристотелем бесконечными.

Положительные имена — те, которые не обозначают отрицания чего-либо: как «человек», «Химера», «видящее», «разумное», «одетое» и подобные.

Глава XXX. Разрешаются некоторые возражения против определенияотрицательного имени.

Но против этого: это имя «отрицание» обозначает отрицание чего-либо (ибо обозначает отрицание); всякое же отрицание нечто отрицает; и nevertheless оно не есть отрицательное имя, поскольку не есть ни привативное, ни числится среди тех отрицательных, которые, напротив, отличаются от привативных (ибо оно не бесконечное и не reciprocatur только с сущими или с не-сущими). Следовательно, определение отрицательного имени подходит некоторому неотрицательному имени, что нелепо. Кроме того, это слово «не-человек» обозначает отрицание чего-либо, как достаточно ясно, и nevertheless не есть отрицательное имя, но речь, поскольку при его слышании в нас возникают два последних понятия: одно — частицы «не», другое — частицы «человек». Следовательно, определение отрицательного имени подходит некоторой речи, что также неудобно. То же яснее показывается на слове «ничто», которое мы причислили к отрицательным именам. Ибо оно составляется из слова «ничто», которое выше мы утверждали, что оно есть речь. Однако первое возражение легко разрешается, если скажешь, что это имя «отрицание» и не есть отрицательное, как доказано, и не обозначает отрицания чего-либо. Ибо хотя всякое специальное отрицание — как отрицание зрения, отрицание человека, отрицание сущего и отрицание гиппокентавра — отрицает нечто, то есть обозначаемое какого-либо имени, однако отрицание вообще ничего вовсе не отрицает. На второе возражение ответишь, что слово «не-человек» не есть речь, как Аристотель ясно признаёт. Ибо хотя частица «человек» и имеет собственные и особые значения вне целого слова, однако, соединённая в состав одного слова, она утрачивает такого рода значения, и само целое слово, составленное из обоих слов, обозначает отрицание той вещи, которую слово «человек» обозначает вне целого слова. И нет того следствия, которое кто-нибудь, может быть, построил бы: «не-человек обозначает отрицание человека, следовательно, обозначает отрицание и человека»; как нет никакого следствия, если так заключишь: «это имя "отец" обозначает отношение к сыну, следовательно, обозначает отношение и сына». А почему при слышании имени «не-человек» в нас возникают два понятия — отрицания и человека — причина в том, что специальное отрицание не может быть помыслено без того, чтобы не было помыслено то, что отрицается; не потому, что одна часть бесконечного имени внушает одно понятие, другая — другое. Не иначе ведь при слышании имени «отец» мы постигаем и отца, и сына; но не потому, что одна часть имени порождает одно понятие, другая — другое, а потому, что отец без сына не может быть воспринят никаким образом. На третье возражение ответишь, что слово «ничто» иногда значит то же, что «никакая вещь», иногда то же, что «не-сущее»; в первом смысле оно речь, во втором — отрицательное имя, обозначающее, конечно, не отрицание и сущее, как мы только что показали, но отрицание сущего, которое, без сомнения, может быть отрицаемо другим отрицанием. Отрицание же отрицания сущего обозначается словом «не-ничто».