Наставления в диалектике. Комментарий к «Органону» Аристотеля

Глава X. Каким образом обозначают понятия, голоса и письмена.

Во-первых, понятия суть формальные знаки; голоса же и письмена числятся среди инструментальных, как замечают новейшие. Ибо понятия суть некие подобия обозначаемых вещей, запечатлённые в intellectus, которые не необходимо познавать, чтобы через их посредство были познаны обозначаемые вещи; голоса же и письмена суть внешние знаки, которые, если не будут представлены познавательным способностям, никого не приведут к познанию обозначаемых вещей. Затем понятия суть естественные знаки тех вещей, которые обозначают; голоса же, которыми мы беседуем, и письмена, которыми сообщаемся с отсутствующими, суть знаки по установлению. Ибо понятия, как говорит Аристотель, по своей природе у всех одни и те же, то есть у всех означают одно и то же; голоса же и письмена — не так, как достаточно ясно. Наконец, понятия обозначают вещи непосредственно, то есть без всякого иного посредствующего знака; голоса же — при посредстве понятий вещей, ближайшими знаками и заметками которых они являются, как говорит Аристотель; письмена же — не только при посредстве понятий вещей, но и при посредстве голосов. Ибо то, что письмена ближайшим образом представляют уму, суть голоса. Многие ведь при чтении произносят голоса, которые обозначают письмена, не образуя при этом никакого понятия обозначаемых вещей, как ясно на тех, кто читает латинские буквы, но не понимает.

Замечание.

Однако не необходимо, чтобы, когда я слышу обозначающий голос какой-либо вещи, во мне возникали два понятия: одно — самого понятия вещи, другое — обозначаемой вещи. И также, когда я читаю какое-либо слово у Аристотеля, нет нужды, чтобы я постигал три [вещи]: голос, который обозначает вещь и соответствует слову, понятие вещи и обозначаемую вещь. Ибо ум в своей быстроте тотчас перелетает к вещи, часто минуя посредствующие знаки, помещённые между первым знаком и обозначаемой вещью.

Глава XI. О среднем и последнем понятии.

Однако совершенно необходимо, чтобы, когда мы слышим голоса или читаем письмена, обозначающие по установлению, в нас всегда возникали два понятия: одно — самого голоса или письма, обозначающего по установлению (оно может возникнуть и в человеке, не знающем языка), другое — обозначаемой вещи (оно не возникает, кроме как у того, кто владеет значением слова). Ибо голоса и письмена суть инструментальные знаки, как сказано, которые необходимо должны быть восприняты, если через их посредство должны быть познаны обозначаемые вещи. И первое понятие обычно называется «неокончательным», второе — «окончательным». Однако удобнее было бы назвать первое «средним», второе — «последним». Между этими понятиями усмотри следующее различие: среднее естественно обозначает сам голос или письмо, которое предлагается, поскольку оно есть естественный образ голоса или письма. Последнее же обозначается самим этим голосом или письмом по наложению. Ибо когда люди налагают голоса или письмена для обозначения вещей, они одновременно налагают их и для обозначения понятий вещей: это Аристотель, что касается голосов, ясно показывает, когда говорит, что голоса суть заметки, или знаки понятий, но не так, чтобы они у всех означали одно и то же. Новейшие добавляют: среднее понятие обозначает по наложению и последнее понятие, и вещь, которую последнее обозначает естественно. Например, среднее понятие этого слова «человек» обозначает по наложению и последнее понятие того же слова, которое есть естественное понятие человека, и самого человека: ибо когда голоса или письмена налагаются для обозначения вещей, одновременно по некоторому следствию кажется, что налагаются и естественные понятия их. С этим мнением, поскольку оно кажется истинным, я не буду спорить. Но оставив здесь понятия и письмена, приступим к трактовке имён и глаголов голосовых.

Глава XII. Об имени.

Имя есть голос, обозначающий по установлению, определённый и без времени, ни одна часть которого не обозначает отдельно, и которое в соединении с «есть» или «не есть» образует речь, означающую истинное или ложное: как «человек», «Сократ» и другие подобные голоса. В этом определении «голос» отвергает понятия и письмена. «Обозначающий» отвергает те голоса, которые ничего не обозначают, как «бликтри» и другие подобные. «По установлению» отвергает голоса, обозначающие естественно, как стон и многие другие междометия. «Определённый» отвергает имена и глаголы бесконечные, как «не-человек», «не-здоров»: Аристотель считает, что их следует называть не просто именами или глаголами, а именами бесконечными и глаголами бесконечными, потому что они не подставляют уму никакого определённого понятия истинного или вымышленного сущего, так как сказываются и о том, что есть, и о том, чего нет. «Без времени» отвергает бесконечные глаголы и причастия, которые все обозначают время. Ибо хотя многие имена и обозначают время, как «день», «час», «год», однако они не присоединяют к своему значению никакого определённого различия времени — настоящего, прошедшего или будущего; а это и есть «обозначать время» или «обозначать со временем». «Ни одна часть которого не обозначает отдельно» отвергает речи: ибо некая часть всякой речи отдельно, и сама по себе обозначает в самой структуре речи: как в этих двух речах «человек белый», «человек сидит» можно видеть; а ни в одном имени, даже если оно сложной формы, каковы «государство» и «сенатское постановление», никакая часть ничего не обозначает отдельно. Наконец, «которое в соединении с "есть"» и прочее отвергает падежи имён, как «Платона», «Платону», и все остальные синкатегорематы, как союзы и предлоги, а также, по мнению некоторых, прилагательные, взятые в качестве прилагательных, как «белый»: поскольку с прибавлением этого глагола «есть», утвердительно или отрицательно, никогда не образуется речь, обозначающая истинное или ложное; это будет ясно, если скажешь: «Платона есть», «Платона не есть» и так далее.

Если же кто возразит, что многие местоимения с присоединением глагола «есть» образуют речь, обозначающую истинное или ложное, каковы «я есмь», «ты еси», «он есть», — почему местоимения суть имена, что кажется нелепым, — ты возразишь: местоимения делают это не в силу себя, а в силу имён, вместо которых они ставятся в речи; а это последнее условие имени следует понимать так, что имя делает это в силу себя.

Глава XIII. Обозначают ли все части сами по себе в самой структуре целогослова.

Но поскольку нелегко распознать, какие части обозначают отдельно и сами по себе в самом составе целого слова, а какие нет, новейшие передают два признака, по которым мы можем это обнаружить. Первый: та часть слова, которая, как она есть в целом слове, порождает в уме особое понятие, обозначает сама по себе в такого рода слове.

Отсюда мы заключаем, что ни «Do», ни «Minus» ничего не обозначают сами по себе в этом слове «Dominus». Ибо когда слышится всё слово, ни в чьём уме не возникают два понятия, из которых одно соответствовало бы части «Do», другое — части «Minus». Но когда слышится речь «Vir sapiens», в нас производятся два понятия, соответствующие этим двум частям, «Vir» и «Sapiens»; мы понимаем, что эти части сами по себе обозначают в самой структуре целого слова. Второй признак: та часть целого слова, чьё значение если кто отнимет, сделает так, что целое слово не будет обозначать то, что оно обозначало прежде, — обозначает сама по себе в самом составе целого слова. Отсюда мы заключаем, что части этих слов «Dominus», «Respublica» и других подобных, простой или сложной формы, которые обозначают вне самого состава целого, ничего не обозначают в целом слове. Ибо если кто отнимет значение таких частей, он не сделает того, чтобы сами целые и нераздельные слова утратили свои значения; а это совершенно следовало бы сказать в речи «Homo sapiens» и в остальных словах этого рода. Причина в том, что слова первого рода, целые и нераздельные, налагаются для обозначения; а те, что числятся во втором роде, — не иначе как по частям. Отсюда, во-первых, происходит, что каждому из тех соответствует только одно понятие, а каждому из этих — многие. Затем следует, что те не перестают обозначать, даже если у отдельных их частей, иначе обозначающих, будет отнято значение; а эти перестают. Однако многие слова, хотя они просто суть речи и порождают в уме многие понятия, nevertheless по недостатку слов употребляются вместо имён; поэтому, когда они слышатся, мы образуем простые понятия, каковы «верховный понтифик», «Александр Великий», «одушевлённое тело» и другие подобные.

Глава XIV. О глаголе.

Глагол есть голос, обозначающий по установлению, определённый и с настоящим временем, ни одна часть которого не обозначает отдельно, и всегда он есть заметка того, что сказывается о другом, как «здравствует», «беседует». Все части этого определения ясны из сказанного, кроме последней, смысл которой таков: «и всегда, когда ставится в высказывании, он есть знак того, что в нём сказывается», или, яснее, «и всегда, когда ставится в высказывании, сказывается вместо своего обозначаемого». Например, в этом высказывании «Сократ беседует» этот глагол «беседует» сказывается о Сократе вместо вещи, которую обозначает, и так далее. Высказывание же, чтобы сказать мимоходом, есть речь, обозначающая истинное или ложное. «Сказываться» же есть утверждаться или отрицаться о чём-либо, истинно ли это делается или ложно. Отсюда «сказуемое» называется то, что утверждается или отрицается о чём-либо. «Подлежащее» же — то, о чём утверждается или отрицается сказуемое. Но об этом ниже. Итак, этой последней частью определения отвергаются глаголы настоящего времени, которые не суть изъявительного наклонения, как «беседуй», «беседовать», и причастия того же времени, как «беседующий»; они ведь не могут быть отвергнуты предыдущими частями. Отвергаются же потому, что некоторые из них найдёшь никогда не сказывающимися, как «беседует». Другие же, хотя иногда и сказываются, иногда, однако не сказываются, как «беседовать», «беседующий» и подобные. Ибо если скажешь «беседовать есть состязаться с другим о предложенном вопросе», «беседующий говорит», — ни то «беседовать», ни то «беседующий» не будут сказываться. Итак, только и все глаголы, определённые настоящего времени изъявительного наклонения, охватываются этим определением, как «беседую», «беседуешь», «гуляю», «гуляешь».

Если же кто возразит, что в этом высказывании «гуляю есть глагол» то «гуляю» не сказывается, следовательно, неверно то, что мы учили, — [отвечу]: никакой глагол в каком-либо высказывании не ставится без того, чтобы в нём не сказываться. Следует возразить, что то, что мы учили, верно, когда глаголы ставятся и принимаются в высказывании вместо вещей, которые обозначают; а глагол «гуляю» в предложенном высказывании не ставится и не принимается вместо своего обозначаемого. Ибо смысл высказывания не в том, что вещь, которую обозначает слово «гуляю», есть глагол, но в том, что само слово «гуляю» есть глагол.

Почти так же возразишь тому, кто противопоставит, что глагол «есть» в этом высказывании «Адам есть животное» не сказывается. Скажешь ведь, что неудивительно, потому что он принимается не вместо своего обозначаемого, которое есть «существовать», как принимается в этом высказывании «Адам есть», но исполняет только должность синкатегоремата, связывающего сказуемое с подлежащим; по этой причине он обычно называется «глагольной связкой». Итак, это свойственно глаголам, что, когда в высказывании они принимаются вместо своих обозначаемых, всегда их [значением] о подлежащем нечто сказывается. Это происходит из самой природы глаголов. Ибо глаголы, как глаголы, имеют то peculiar, что сами по себе и без всякой внешней связи могут сказываться. Например, чтобы глагол «беседует» сказывался о Сократе, не нужно искать некоего внешнего звена для совершения сказуемости, поскольку он сам по себе, присоединённый к имени, завершит высказывание, как если скажешь: «Сократ беседует». Однако этого недостаточно, чтобы какое-либо иное категоремат сказывалось о предложенном подлежащем. Ибо если к имени «Сократ» присоединишь только, например, имя «философ» или причастие «беседующий» и скажешь: «Сократ философ» или «Сократ беседующий», ты, без сомнения, не завершишь высказывания, но необходимо будет прибавить связку «есть», с вставкой которой произойдёт приписывание одной части другой. Итак, поскольку такова собственная природа глаголов, что они сами по себе могут сказываться и не нуждаются ни в чём, кроме подлежащего, о котором сказываются, отсюда происходит, что, поставленные в высказывании и принятые вместо своих обозначаемых, они всегда сказываются о другом, каким бы образом ни менялись части высказывания. Например, если скажешь: «Платон беседует», «беседует Платон», «Платон беседует в Академии», «Платон в Академии беседует», «в Академии Платон беседует» или каким-либо иным образом построишь высказывание.

Глава XV. О том, что сводится к имени и глаголу.

Поскольку же кроме имени и глагола в речи встречается много других голосов, следует заметить, что некоторые из них у диалектика не суть части речи, а связки частей; некоторые же — части. Из частей же некоторые суть меньшие речи, хотя и кажутся простыми частями; некоторые же не суть речи, а простые части. Наконец, из тех, что суть простые части, одни прямо сводятся к имени и глаголу, другие — косвенно. Голоса, которые у диалектика не считаются частями речи, а связками частей, весьма многочисленны: как «от», «без», «если», «или» и почти все предлоги и союзы. К ним же относится наречие «не» и глагол «есть», поскольку он связывает сказуемое с подлежащим; также знаки всеобщие и частные, которые некоторым определённым образом расширяют или сужают связь подлежащего со сказуемым. Голоса, которые кажутся простыми частями речи и nevertheless считаются меньшими речами, — те, которые не содержат явно многих различных слов, но nevertheless порождают в уме некоторую речь: как «никто», «ничто», то есть «никакой человек», «никакая вещь», «всегда», «никогда» и многие другие наречия, «папе», «апаге» и другие междометия. Эти ведь все голоса и другие подобные просто и абсолютно суть речи, как ниже скажем. И эти два рода голосов, которые мы до сих пор перечислили, не сводятся к имени и глаголу. Простые же части речи, которые прямо сводятся к имени и глаголу, — остальные категорематы, кроме уже определённых имени и глагола. Но вот различие: те, которые не обозначают времени, сводятся к имени, как бесконечные имена, прилагательные, взятые в качестве прилагательных, и местоимения. Те же, которые обозначают время, сводятся к глаголу, как бесконечные глаголы, времена прошедшее и будущее изъявительного наклонения, времена неопределённого наклонения и причастия. Наконец, простые голоса, которые косвенно сводятся к имени и глаголу, — все те синкатегорематы, которые суть части, а не только связки частей речи. Распределяются же они так, что те, которые не обозначают времени, сводятся к имени; которые обозначают — к глаголу. Отсюда происходит, что к имени косвенно сводятся и падежи имён, в том числе бесконечных и принятых в качестве прилагательных, а также местоимений; затем и некоторые наречия, которые по обычаю падежей производятся от имён, как «учёно», «мудро»; к глаголу же — все падежи глаголов, в том числе неопределённых, которые не суть категорематы, а также падежи причастий. Какие же голоса суть категорематы, сказано выше. Итак, все части речи, которые не суть меньшие речи и не только связки или связи частей, либо суть имена и глаголы, либо сводятся к ним некоторым образом — прямо или косвенно.

Глава XVI. Являются ли незначащие голоса частями речи.

Но кто-нибудь возразит: незначащие голоса, как «бликтри» и «скиндапс», суть части речи (разумеется, простые), и nevertheless не суть имена или глаголы и не сводятся никаким образом к имени или глаголу; следовательно, то, что мы сказали, не вполне верно. Ибо то, что такого рода голоса суть части речи, кажется достаточно ясным из тех речей, которые мы обычно составляем: «бликтри есть слово из двух слогов», «скиндапс ничего не обозначает» и подобных. А что они не суть имена или глаголы и не сводятся к ним, ясно из сказанного.

Этому возражению можно ответить двояко. Во-первых, эти голоса не суть части речи. Ибо когда мы говорим «бликтри есть слово из двух слогов», то «бликтри» не кажется подлежащим высказывания, как кто-нибудь, может быть, подумал, но некая частица, которой показывается то «бликтри», как «этот голос», «это» или другое подобное; она иногда выражается, как в этом высказывании «этот голос "бликтри" есть слово из двух слогов», иногда же, поскольку легко понимается, подразумевается, как в предыдущем. Пример можно взять из других вещей. Ибо пишешь ли ты всё это «эта фигура О есть круг» или только это «О есть круг», ни в том, ни в другом случае в письме это «О» не будет подлежащим высказывания, но то «эта фигура», которое в первой речи выражается, во второй подразумевается. Также, скажу ли я всё это «этот человек (указывая пальцем на Сократа) есть философ» или, указав на того же, прибавлю только эти слова «есть философ», ни в том, ни в другом случае я не сделаю самого Сократа, на которого указываю, подлежащим высказывания, но только те слова «этот человек», которые в первой речи выражаются, во второй ради ясности опускаются. Этому учению достаточно благоприятствует обычай. Ибо обычно таким незначащим голосам, а также и значащим, когда они не принимаются вместо обозначаемых вещей, предпосылаются другие частицы, которыми они вводятся, как когда говорим «голос "бликтри" ничего не обозначает», «глагол "беседую" есть первого спряжения»; и они не подразумеваются, кроме как когда по обычаю понимаются, как у грамматиков. Благоприятствует этому мнению и общее рассуждение диалектиков, что значение всей речи состоит из значений её частей; отсюда следует, что незначащие голоса не должны считаться частями речи. Итак, одним способом мы можем ответить: эти голоса не суть части речи, но вещи, обозначенные и показанные другими словами, которые суть части речи и которые обычно предпосылаются, хотя, когда легко понимаются, опускаются. Иначе мы можем ответить: такого рода голоса и суть части речи, и не суть имена, ни глаголы, ни сводятся к именам или глаголам, как предполагает возражение; но то, что мы сказали (что все, говорю, простые части речи суть имена или глаголы, или сводятся к ним), следует понимать не вообще, а только когда части речи значащие.

Глава XVII. Перечисляются различные наименования имён и глаголов.

Итак, изъяснив имя и глагол и то, что сводится к имени и глаголу, теперь следует рассуждать о различных наименованиях имён и глаголов. Но поскольку этих наименований весьма много, мы проследим только те, которые чаще вращаются в устах. Имена и глаголы обычно называются: эквивоками, унивоками, конкретными, абстрактными, коннотативными, абсолютными, деноминативными, деноминирующими, общими, единичными, трансцендентными, нетрансцендентными, положительными, отрицательными, противоречащими, непротиворечащими, первого намерения и второго. Но чтобы при изъяснении отдельных наименований не удваивались слова «имя» и «глагол» (это породило бы и скуку, и путаницу), следует сначала охватить имена и глаголы неким общим словом, чтобы говорить о них как бы об одном некоем роде.

Глава XVIII. Об имени: каким образом оно охватывает глаголы и все остальныекатегорематы.

Можно, конечно, охватить имена и глаголы неким общим названием «слово». Ибо у латинян вошло в употребление, что и имена называются словами. Но это название распространяется весьма широко, так как простирается решительно на все слова; в этом смысле кто-то сказал: «И слова последуют за предусмотренным делом не неохотно». Можно также называть их «словами» согласно изречению Аристотеля: «И имя, и глагол суть только слова», и т. д. Но это название столь же широко, как и предыдущее. Но не нравится и обычай новейших, которые уже с самого начала трактуют имена и глаголы под словом «термин». Ибо термин есть не что иное, как сказуемое или подлежащее предложения, как после скажем; сказуемые же и подлежащие весьма часто суть речи, о которых, однако здесь мы не рассуждаем. К тому же название «термин» не подходит к именам и глаголам, поскольку они суть первые части и как бы элементы всякого способа рассуждения — деления, определения и аргументации, как мы их теперь трактуем, но только поскольку в них может завершаться разрешение простого силлогизма и, следовательно, всякой аргументации. Отсюда ведь и «термин» назван; и Аристотель, хотя с самого начала диалектики всё направил к учению о простом силлогизме, упомянул о термине лишь после нескольких книг, а именно когда наконец дошёл до строения силлогизма. Итак, лучше охватить имена и глаголы словом «имя», взятым в широком значении; в этом значении имени Аристотель говорит: «Сами глаголы, сказанные сами по себе, суть имена и нечто обозначают». В этом месте, чтобы одним словом изъяснить дело: имя есть то же, что категоремат, и таким образом оно охватывает не только имена и глаголы, как они определены выше, но и всё то, что прямо сводится к имени и глаголу. И этим употреблением имени Аристотель пользуется так часто, что тому, кто хоть умеренно упражнялся в его чтении, встретится множество примеров. Поэтому, приняв слово «имя» в этом значении, продолжим установленное.

Глава XIX. Об именах, эквивокальных по случаю.

Имя эквивокальное, или многозначное, есть то, которое обозначает свои обозначаемые по различным основаниям. Под словом «основание» разумей мысленное определение обозначаемой вещи, которое обозначает имя, согласно изречению Аристотеля: «Основание, которое обозначает имя, есть определение», разумеется, созданное умом. Ибо оно обозначается именем, хотя и смутно. Впрочем, под словом «основание» можно отлично понимать и простое понятие вещи, знаком которой является имя. По этой причине слово «пёс» называется эквивокальным: потому что по одному основанию обозначает домашнего пса, по-другому — рыбу, по третьему — созвездие. Из эквивокальных имён одни эквивокальны по случаю и судьбе, другие — по намерению и разуму. По случаю эквивокальны те, которые соответствуют своим обозначаемым по совершенно различным основаниям: как имя «Gallus» — человеку родом галлу, и галльскому петуху, и слову «Александр» — Александру Парису, и Александру Македонскому, и глагол «perdo» — тому, что есть «теряю», и тому, что есть «разрушаю», и «investigabile» — тому, что может быть исследовано, и тому, что не может. И этого класса ни одно эквивокальное слово не считается одним именем, но многими, так как нет ни одного, которое не имело бы многих и совершенно различных значений. Отсюда и высказывание с каким-либо глаголом этого рода не одно, но многие: как если скажешь «петух поёт», «Александр, рождённый от царя, есть», «Крёз, вступив в Галис, потеряет многие царства», «пути Божии неисследимы». Называются же эти имена эквивокальными по случаю, потому что при их наложении не имеется в виду никакого отношения сродства или соответствия обозначаемых вещей. И эти эквивокалы собственно по случаю считаются эквивокальными у Аристотеля.

Глава XX. Об именах, эквивокальных по намерению, или аналогичных.

Но есть эквивокальные по намерению, которые соответствуют своим обозначаемым по различным основаниям, но, однако настолько различным, что некоторым образом суть одно и то же: как имя «человек», которое некоторым образом по одному и тому же основанию сказывается об истинном человеке и изображённом. Ибо истинный человек есть разумное животное; изображённый же есть образ разумного животного. Они называются эквивокальными по намерению, потому что не случайно и не по случаю, но по намерению и разуму налагаются на различные вещи, с учётом, несомненно, некоторого сродства между ними. Ибо мы не хотим охватить этим родом те, которые называются эквивокальными по намерению только ради памяти или надежды: как когда кто-либо называет сына именем Павла — либо в память о святом Павле, либо надеясь, что сын будет подобен святому Павлу; поскольку эти просто эквивокальны по случаю, так как налагаются на различные вещи не по причине какого-либо сродства между ними. Итак, те, которые называются эквивокальными по намерению по причине сродства обозначаемых вещей, называются так либо по отношению, либо по сравнению отношений. По отношению — одним из четырёх способов: либо к здоровью производящему и сохраняющему; либо от одного производящего, каким образом это слово «медицинский» эквивокально для обладающего искусством медицины и для всех инструментов, которыми пользуется медик; либо от одной формы, каким образом это слово «животное» эквивокально для обладающего формой животного и для изображённого и глиняного животного; либо от одного подлежащего, каким образом это слово «сущее» эквивокально для субстанции, которая существует сама по себе, и для акциденций, которые существуют через субстанцию, в которой они находятся.