- -
- 100%
- +
Один красный цвет ещё можно списать на оформление. Второй — на отсутствие фантазии у разработчика. Когда один и тот же красный след начал появляться рядом с божеством без имени, служебной рукой и чужой душой, а на фресках и в храмах стали встречаться похожие женщины, бухгалтер внутри меня потребовал провести сверку.
Тем более теперь, когда у нас появились собственный пантеон, последователи, обязанности по распределению осадков и возможность вести разговор немного увереннее, чем в тот момент, когда я впервые увидела красную строку.
Чем больше я думала, тем длиннее становился список вопросов.
Была ли безликая женщина действительно Безымянным богом или только пришла вместо него? Изображала ли фреска её, Фемиду или вообще меня в другом облике? Кому принадлежала красная рука? Кто разговаривал с нами в едином храме? Почему энергия души Константина так сильно перекликалась с красными системными сообщениями? Что означали черепа на поясе Безликой? Откуда тот, кто отвечал нам красными строками, знал о переходах, серой зоне и происходящем по другую сторону? И главное: какое отношение всё это имело ко мне, если сходство между нами уже давно перестало выглядеть случайной особенностью художественного оформления?
Вопросы были правильными. Правильные вопросы отличаются от неправильных тем, что со временем не исчезают. Они дозревают, становятся тяжелее и однажды начинают мешать работать. В один прекрасный вечер вопрос наконец дозрел.
Я сидела в кабинете одна. На столе лежали отчёты по Светлым землям, ведомость нового пантеона, несколько просьб о погоде и отдельная записка о том, что Баламут опять интересовался судьбой своих рисунков. Последнюю я предусмотрительно отложила подальше. Некоторые проблемы лучше решать по степени опасности, а не по степени настойчивости их автора.
В комнате было тихо. Настолько, что я услышала, как перевернулся лист под собственным весом.
Я закрыла папку и произнесла в пустоту:
— Нам нужно поговорить.
Воздух над столом дрогнул.
Не сильно. Так ведёт себя поверхность воды, если до неё едва дотронулись пальцем. Но я сразу поняла: меня услышали. Более того, возникло неприятное ощущение, что этого обращения ждали. Возможно, давно.
Перед глазами появилась красная надпись:
«Хорошо».
Я перечитала.
Под первой строкой возникла вторая:
«Когда?»
Вот так просто. Несколько лет тот, кого мы считали Безымянным, отвечал только тогда, когда считал нужным, обрывал разговоры на самом интересном месте, раздавал имущество без инструкции и исчезал раньше, чем Юрист успевал сформулировать претензию. А стоило мне самой предложить встречу, как выяснилось, что у божества прекрасная связь, свободный график и готовность согласовать время.
Отвечать сразу я не стала. Такой разговор следовало проводить вместе с Аркадием Львовичем. Не только потому, что в прошлые встречи с красным каналом рядом регулярно начиналось что-нибудь, подозрительно похожее на локальный апокалипсис. Наше сознание всё чаще работало сдвоенно, и всё, что я узнаю, он рано или поздно увидит вместе со мной. Пытаться провести отдельный разговор, а потом пересказывать его человеку, который может при прикосновении заглянуть в мои воспоминания целиком, было бессмысленно. Кроме того, после истории с Ищейкой я больше не собиралась в одиночку проверять, насколько опасным окажется очередное божество.
Во вторую попытку убийства Аркадий вмешался лично. Он вошёл в спальню в реальном мире, увидел там моё тело, которого вообще не должно было быть вне игры, прикоснулся ко мне и вызвал слияние. Вместе с происходящим он получил то воспоминание, которое я до этого предусмотрительно оставила при себе: первую встречу с золотой тенью и выстрел Аббадона.
До той секунды Аркадий Львович считал, что нападение было первым. Оказалось — повторным.
То, что его женщину уже однажды пытались убить, а она решила не тревожить семью такими мелочами, он воспринял тяжело. Гораздо тяжелее, чем если бы просто накричал.
Он вообще не повысил голос. Спокойно уточнил, когда это произошло, почему я пошла одна, почему не сообщила сразу и на каком основании решила, что пакта о неразглашении с разумным щитом достаточно для сокрытия нападения от Юриста и семьи. Каждый вопрос звучал ровно, вежливо и по существу.
Лучше бы кричал.
Когда человек повышает голос, можно обидеться, повысить в ответ, хлопнуть дверью или хотя бы сделать вид, что виноваты оба. Когда Аркадий Львович разговаривает тихо, остаётся только сидеть, слушать и с каждым новым пунктом всё сильнее ощущать, как внутри сжимается собственная совесть.
В тот вечер Юрист ушёл прогуляться. Ненадолго, всего на пару часов. Вернулся домой не совсем трезвым, хотя прежде я за ним такого не замечала. Он не шумел, не жаловался и не продолжил разговор. Просто сел рядом, обнял меня и некоторое время молчал. От этого стало окончательно понятно, насколько сильно я его напугала.
Повторять историю не хотелось. Уж если снова влипать в неприятности, то лучше вдвоём. Так хотя бы никто потом не сможет сказать, что я опять тайком отправилась проверять неизвестное божество и не оставила даже записки.
Я связалась с Аркадием из игры. Убедилась, что он находится один в своём кабинете в компании, нащупала знакомую нить и перешла прямо туда.
За рабочим столом сидел Аркадий Сергеевич Вершинин. Пиджак, документы и выражение молодого юриста, которому доверили международное направление. Очков на нём не было: в обычной жизни зрение у него всегда оставалось отменным, а в игре очки появлялись исключительно по настроению, как часть образа. Дверь была закрыта, посетителей не ожидалось, поэтому стоило мне появиться, как Аркадий Сергеевич закончился и на меня посмотрел мой Аркадий Львович.
— Красный канал ответил, — сказала я.
Он отложил ручку, а я рассказала о вопросе, двух надписях и неприятном ощущении, что тот, кого мы считали Безымянным, всё это время ждал, когда мы сами созреем для разговора. Аркадий выслушал, не перебивая.
— Хорошо, — сказал он.
На секунду мне показалось, что красное божество и Юрист пользуются одним справочником коротких ответов.
— Вечером я войду в игру. Поговорим вместе.
Я кивнула. Разговор обещал быть долгим и очень важным. У нас наконец появилась возможность задать вопросы тому, кто, возможно, знал не только правила этого мира, но и причины, по которым мы оказались внутри. Оставалось дождаться вечера.
***
Пока мы разбирались с пантеоном «Порядок» в Светлых землях, дома произошло другое историческое событие.
Артемида наконец проснулась.
До этого она уже ненадолго приходила в себя, но полноценным пробуждением это считать не получалось. Артемида открыла глаза, поговорила, узнала брата, вспомнила Харона и даже успела увидеть, во что он превратился. Последнее закончилось быстрым возвращением на кровать без сознания. После открытия Иггдрасиля Артемида стала золотой змейкой, устроилась у Харона на голове и погрузилась в такой глубокий сон, что окружающие начали воспринимать её как необычный головной убор.
На этот раз пробуждение оказалось полноценным. Золотая змейка зашевелилась на макушке Харона, медленно развернула кольца и потянулась всем длинным телом. Потом сползла ему на плечо, соскользнула на пол и в золотом свете снова стала девушкой. Артемида сладко потянулась, осмотрелась, увидела Харона и ужаснулась.
Несмотря на полученную энергию, он всё ещё мало напоминал того красивого мужчину, которого она помнила. Рост уменьшился, кости постепенно затягивались кожей, но восстановление шло медленно. Одного уха по-прежнему не хватало, внешний вид сообщал о тяжёлой посмертной жизни, а до прежнего Хароши оставалось столько работы, что даже самые оптимистичные жрицы не называли сроков.
Первый крик услышал весь дом. На второй прибежали те, кто находился во дворе. К третьему возле комнаты собрались жрицы, Веслава, несколько сотрудников и все, кто решил, что началась новая атака. Новая атака действительно началась, только направлена она была на мироздание, несправедливость и неизвестных виновников нынешнего состояния Харона.
— Кто это с тобой сделал?!
Харон открыл рот, но ответить не успел.
Артемида уже требовала назвать виновных, созвать все доступные инстанции, найти ответственного, предъявить обвинение и немедленно объяснить, почему до сих пор никто не наказан. Она бушевала так искренне, словно несколько тысяч лет сна были не причиной сначала разобраться, а достаточным основанием сразу переходить к апелляции.
Ей попытались объяснить, что Харон во многом виноват сам. Он сам принял решение уйти следом за Аидом, сам забрал запасные ключи, полез в мир, из которого не было нормального выхода, остался здесь, пережил уничтожение прежнего тела и восстанавливался тем способом, который оказался доступен.
Артемида выслушала и потребовала повторить.
После второго объяснения посмотрела на Харона с выражением женщины, которая только что выяснила: пострадавший не просто оказался в беде, а предварительно подписал согласие, выбрал маршрут и никого не предупредил.
— Сам? — переспросила она, и Харон осторожно кивнул.
Покричать хотелось всё ещё, но круг виновных внезапно сузился до одного человека, на которого кричать было жалко. Артемида несколько раз открыла рот, так и не выбрала между скандалом и сочувствием, после чего окончательно перешла во второе состояние.
— Да как же так, ты мой хороший…
Она подошла к Харону, осторожно обняла его и начала жалеть с тем же размахом, с каким минуту назад требовала немедленной кары. Кажется, Харон даже повеселел. По крайней мере, спина выпрямилась, а на лице появилось выражение мужчины, который именно таких слов ждал с момента её первого пробуждения. Возможно, ради них он и носил золотую змейку на голове всё это время.
Каким образом у них раньше проходили семейные или хотя бы полусемейные разбирательства, я даже думать не хотела. Судя по увиденному, спокойно там не было никогда.
Есть старый анекдот о том, что женщина может сделать из ничего три вещи: салат, шляпку и скандал. Артемида умудрилась собрать полный комплект. Салат получился из фактов, которые она перемешала до состояния обвинительного заключения. Шляпкой она ещё недавно служила сама, свернувшись золотой змейкой на голове у Харона. Ну а скандал вышел таким, что его услышали в соседних зданиях. Всё в одном флаконе.
Потом кто-то вспомнил, что у Артемиды есть брат. Баламут.
Мы сопоставили способность устроить событие городского масштаба практически из ничего, привычку сначала действовать, потом разбираться и искреннее удивление последствиям. После этого многое стало понятно.
Кажется, это была семейная черта. Оставалось очень искренне и с максимально допустимым количеством сарказма надеяться, что родители этих прекрасных детей пока отсутствуют в нашем мире. Потому что один ребёнок построил парк развлечений из костей и разбросал около сотни потенциально опасных рисунков. Вторая проснулась после долгого сна и за несколько минут успела поднять на ноги дом, храм и ближайшие окрестности.
Встречаться с людьми, которые воспитали обоих, без подготовки не хотелось.
На всякий случай в хозяйственный список внесли валерьянку, успокоительные отвары и всё остальное, что могло пригодиться при внезапном семейном воссоединении древних богов. Запас рассчитывали с избытком: на сотрудников, жителей, самих родителей и тех, кто будет потом восстанавливать имущество.
О произошедшем нам доложили позже. Мы с Аркадием переглянулись, порадовались за Харона и ещё раз мысленно подчеркнули пункт о родителях. Однако разбираться с этой семейной ветвью предстояло не сегодня.
До вечера оставалось несколько часов. Красное «Когда?» никуда не исчезло и теперь выглядело не вопросом, а напоминанием, что по ту сторону канала нас уже ждут.
Глава 3. Искра предателя
К вечеру Форс-Мажор вошёл в игру.
К тому времени я уже успела подтвердить встречу, ещё раз перечитать собственные записи и обнаружить, что от повторного чтения вопросов меньше не становится. Они только лучше распределяются по пунктам.
Мы закрылись в кабинете. Аркадий сел напротив, я положила между нами реестр, и некоторое время мы обсуждали всё, что говорило за предстоящий разговор, а также всё, что настоятельно советовало никогда его не начинать.
В пользу разговора выступали факты.
Красная Безликая появилась в самом начале, когда проснулась деревня. Позже пришла на учредительное собрание, передала браслет, отвечала через служебный канал и вытащила нас из воспоминания на щите. Ни разу не напала. Ни разу не солгала так, чтобы мы сумели это доказать. Несколько раз помогла там, где могла просто промолчать и дождаться, пока мы сами наступим на очередную мину.
Против разговора выступали те же самые факты, только прочитанные человеком с опытом.
Безликая появлялась тогда, когда считала нужным. Знала больше, чем сообщала. Пользовалась красным служебным каналом, происхождение которого не смогли установить даже администраторы. Её энергия подозрительно перекликалась с красным фрагментом души Константина, который мы поглотили после его смерти. И самое неприятное: мы до сих пор не знали, кто именно с нами разговаривает.
За последние месяцы мы встретили богов на любой вкус и степень общественной опасности. Одни выглядели людьми, другие детьми, третьи змеями, четвёртые разумными предметами, а некоторые временами напоминали стихийное бедствие с семейными проблемами. Все они рано или поздно обзаводились лицом, голосом, привычками и хотя бы рабочим именем.
У красной фигуры не было даже лица.
— Итого? — спросил Аркадий.
— Если не спросим сейчас, спросим позже. Только позже неизвестного станет больше.
— Согласен.
Он протянул руку поверх реестра. Я вложила в неё свою, и знакомое ощущение общей линии тут же стало чётче. Мы не сливались полностью, но находились достаточно близко, чтобы в случае неприятностей не тратить время на поиски друг друга.
— Готовы? — спросила я.
— Готовы.
Я посмотрела в пустое пространство кабинета.
— Мы готовы поговорить.
Ответа ждать не пришлось.
Красная линия появилась в воздухе, прорезала пространство сверху вниз и раздвинулась, как служебное окно, которому стало тесно в отведённой строке. Из неё вышел знакомый силуэт.
Именно силуэт.
Не женщина в привычном смысле. Не богиня. Не призрак. Фигура состояла из красного света, системного шрифта и тонких полос, похожих на строки кода, если долго смотреть на них уставшими глазами. Очертания тела были, одежды как отдельного предмета не существовало: красные слои просто складывались в подобие длинного одеяния. Вместо лица оставалась гладкая пустота.
Рядом с Баламутом, Артемидой, Веславой, Хароном и даже демоницей это выглядело особенно странно. У всех имелась форма. Иногда неудобная, временная или собранная из того, что нашлось, но форма.
Перед нами стояло служебное сообщение, которое зачем-то приняло человеческий рост.
— Вы хотели поговорить, — сказала фигура.
Голос тоже был знакомым. Женским лишь условно: без возраста, дыхания и тех мелочей, по которым обычно понимаешь, кто перед тобой.
— Для начала хотелось бы понять, как к вам обращаться, — сказал Аркадий.
Я открыла реестр.
— По нашим ведомостям вы проходите сразу по трём спорным позициям. Безымянный бог. Фемида. И та, кого мы видели на фреске.
Гладкое лицо повернулось ко мне.
— Называйте меня как хотите. Но ни первое, ни второе, ни третье ко мне не относится.
Я медленно положила ручку.
— Совсем?
— Совсем.
— Тогда начнём с фрески, — предложил Аркадий. — Кто был изображён там?
Фигура подняла руку и указала на него.
— Вы.
Некоторое время в кабинете было тихо.
Я посмотрела на Аркадия. Аркадий посмотрел на меня. Потом оба вспомнили повязку, весы, женское платье и лицо, которое показалось нам моим.
В целом, если отбросить платье, всё сходилось. Весы. Суд. Закон. Умение одним взглядом заставить виновного самостоятельно перечислить нарушения и попросить бланк для признания.
— Форс-Мажор? — уточнила я.
— Он. В том мире ваши формы не совпадали с нынешними. Вы носили мужской образ. Он — женский. К тому времени ваши души уже были связаны, поэтому фреска сохранила общий слепок. Но основой фигуры, которую вы назвали Фемидой, был именно он.
Аркадий принял сообщение с достоинством человека, которому только что объяснили, что в одном из прошлых существований он носил платье заметно лучше моего.
Я решила не развивать тему. Слишком долгое обсуждение прошлых полов, общих лиц и божественной символики грозило головной болью, а у нас имелись вопросы важнее.
— Значит, Фемида — это Аркадий.
— Ваше рабочее имя, — поправила фигура. — В том мире его называли иначе.
— Как?
— Пока это не имеет значения.
— Обожаю такие ответы, — сказала я и сделала в реестре пометку. — Особенно когда они выдаются вместо ответа.
Красные строки на её теле дрогнули. Возможно, это был смешок. Возможно, системная ошибка. С этой собеседницей оба варианта выглядели одинаково.
— Хорошо, — продолжила я. — Фреска — Аркадий. Безымянным богом вы не являетесь. На его вызов пришли вы, но это не одно и то же.
— Верно. Вы открыли канал. Я воспользовалась им.
— Красная рука в воспоминании на щите?
— Я.
— Женщина в едином храме?
— Я.
— Служебные ответы?
— Тоже я.
— Уже лучше. Осталось самое простое. Кто вы?
Фигура замолчала.
Красные линии стали медленнее, будто ответ приходилось собирать из слишком большого количества разрозненных частей.
— Я являюсь искрой предателя.
Стало понятнее ровно настолько, чтобы появилось ещё несколько вопросов.
— Чьей? — спросил Аркадий.
Гладкое лицо повернулось к нему.
— Константина.
Внутри что-то неприятно сжалось.
Я вспомнила золотой зал, тахту, две молнии и голову, отделённую от тела косой. Вспомнила красный фрагмент души, похожий на системную ошибку. Он растворился в нас, очистился, вернул часть силы и оставил после себя слишком много вопросов.
Теперь один из ответов стоял перед нами.
— Разговор будет долгим, — предупредила фигура. — И вам сильно не понравится услышанное.
— Последнее время это обязательная часть любой важной информации, — заметила я. — Продолжайте.
— В этом мире вам не понравится особенно. В том мы уже разговаривали. Выслушали меня и даже дали нечто похожее на прощение.
— Мы?
— Вы оба.
— Я этого не помню.
— И не должны.
— Удобно.
— Да, — спокойно согласилась она. — Но прощения я всё равно не заслуживаю. Мне необходимо объяснить, откуда я появилась. После этого вы сможете решить, хотите ли вообще продолжать со мной общение.
Аркадий чуть сильнее сжал мою руку.
— Рассказывайте по порядку.
— Когда Константин оказался в этом мире, он узнал, кем стал на самом деле. Не Владыкой. Не прежним богом. Даже не Энлилем, которому оставили погоду и несколько храмов, чтобы он не забывал своё место. Он стал рабом Григория Зайцева. Хромого. Того, кого остальные называли Его Святейшеством.
Имя легло в кабинет тяжело.
Григорий Зайцев.
Человек, если его ещё можно было считать человеком, который вырастил Ищейку, держал Константина удавкой и сумел превратить бывших богов в собственный расходный материал.
— Константин долго делал вид, что его положение временное, — продолжила Искра. — Что он ещё вернёт силу, найдёт выход, поднимется и снова станет тем, кем себя помнил. Но время шло. Приказы оставались. Удавка не исчезала. И то, что он тысячелетиями засовывал как можно глубже, стало подниматься.
— Что именно?
— Стыд. Жалость. Позор. Сомнение. Память о тех, кого он не защитил. О тех, кого предал. О словах, которые следовало оспорить. О приказах, которые не следовало выполнять. О том, кого он послушал и кого сам убедил слушать. Он вспоминал всё, что могло сложиться иначе. Возможно, миры не пришлось бы разрывать. Возможно, никто не оказался бы в рабстве. Возможно, у нас сохранилось бы будущее. Может быть, даже потомство.
Последнее слово она произнесла едва слышно.
— Всё это можно назвать одним словом, — сказала фигура. — Совесть.
Красный свет на мгновение потускнел.
— Раньше Константин прятал её успешно. Образ жизни, который он вёл, с совестью рядом не помещался. Поэтому совесть держали в дальнем углу сознания, запирали, заглушали силой и вытаскивали только в тех случаях, когда нужно было убедить себя, что всё ещё можно исправить. Потом снова убирали, чтобы не мешала.
— А когда он оказался у Григория, убрать не получилось, — сказал Аркадий.
— Не получилось. Чем беспомощнее становился Константин, тем громче я говорила. Я напоминала, что он сам помог построить то, в чём теперь оказался. Что раньше на его месте были другие. Что он видел их страх и считал его слабостью. Что предупреждения были, но он предпочёл гордыню. Я повторяла это снова и снова.
— Вы уже тогда осознавали себя отдельно?
— Нет. Я была мыслью, которую он ненавидел. Болью, от которой нельзя закрыться. Частью его самого.
Она замолчала.
— Однажды Григорий вызвал Константина к себе. Хромой уже замечал сомнения. Возможно, услышал неосторожную мысль. Возможно, удавка передала больше, чем должна была. Он решил преподать урок.
Красные строки на фигуре сбились, наложились друг на друга и снова выровнялись.
— Я не буду рассказывать, что именно произошло. Не потому, что хочу что-то скрыть. Просто нормальное сознание не должно хранить подобное подробно. Константин выдержал. Бог способен пережить больше человека, и иногда это не преимущество. После он очень долго не приходил в себя. Потом около месяца не выходил из собственного храма. Боялся, что его снова позовут. Боялся думать. Боялся даже перестать думать, потому что тишина тоже могла показаться подозрительной.
В кабинете стало холодно, хотя окна были закрыты.
— Урок сработал, — продолжила Искра. — Инакомыслие должно было исчезать до того, как успеет оформиться. Но я не исчезла. Наоборот. Я стала ещё громче. Мне было стыдно. Мне было страшно. Я жалела его и одновременно ненавидела за всё, что привело нас туда. Я заставляла помнить. А он больше не мог выдерживать ни Григория снаружи, ни меня внутри.
— И избавился от вас, — сказала я.
— Попытался.
Красная фигура подняла ладонь. На ней на секунду проступила тонкая трещина.
— В порыве гнева Константин вырвал совесть из себя. Не образно. Он действительно отделил ту часть, которая мешала подчиняться. Хотел уничтожить, но сил не хватило. Маленький кусок провалился туда, где для богов проходили каналы мира, а для людей позднее появились серверные, провода и служебные контуры. Я шла по ним, не понимая, что я такое. Терялась между узлами. Иногда слышала голоса. Иногда годами не слышала ничего.
— Поэтому вы выглядите как системное сообщение, — догадалась я.
— Да. У меня не было своей формы. Я училась собирать себя из того, что находила в служебных каналах.
— А красная душа Константина?
— Мы произошли из одной основы. Его оставшийся фрагмент и я сохранили общий след. Но я слишком долго существовала между системными линиями. Поэтому вы чувствовали сходство и одновременно не могли признать нас одним существом.
Наконец-то одна из записей в реестре перестала выглядеть как случайное совпадение.
— И сколько вы там находились?
— Я не знаю. В каналах время идёт неправильно. До тех пор, пока вы не вернулись.
— Мы снова?
— Вы и Форс-Мажор.
Она указала сначала на меня, потом на Аркадия.