- -
- 100%
- +
— Когда вы вернулись, ты снова занялась тем, что умела лучше всего: лично подключала сеть миров, поднимала отключённые узлы, проверяла связи и искала ошибки. Форс-Мажор был рядом. Во время одной из проверок вы нашли фрагмент, который не относился ни к одной действующей записи. Могли удалить. Вместо этого вытащили.
Я покосилась на Аркадия. С собственной технической биографией всё было понятно уже давно. Когда-то меня прозвали Аидом не из-за трона, подземного царства и впечатляющей родословной, а из-за должности: Администратор Искусственной Души. По местным меркам — обычный сисадмин: базы данных, серверы, сверки и проблемы, которые почему-то всегда появлялись ближе к концу рабочего дня. После возвращения вся сеть миров, все двери и стыки снова прошли через мои руки. Поэтому моё присутствие в серверной не удивляло. Удивляло другое: Аркадий и тогда был рядом. И неизвестный фрагмент мы решили вытащить вместе.
— Вы знали, чьей частью я являюсь, — продолжила Искра. — Я ничего не скрывала. Мне нечем было скрывать. Память сохранилась обрывками. Вина сохранилась почти полностью. Я сказала, что была совестью Константина и не смогла его остановить.
— И что сделали мы?
— Остальные хотели меня списать.
Слово прозвучало по-служебному спокойно. От этого стало хуже.
— Я часть предателя. Следовательно, могу предать снова. У меня его память, его след и доступ к тем же каналам. Решение казалось разумным. Оставлять такую ошибку в системе опасно.
— Но мы оставили, — сказал Аркадий.
— Вы двое оказались единственными, кто потребовал отдельного разбирательства. Вы проверили, что именно от Константина во мне осталось. Не нашли жажды власти. Не нашли желания вернуть прежнее. Не нашли ненависти к тем, кого он считал ниже себя. Только память, стыд и страх снова поступить неправильно.
Красное лицо по-прежнему оставалось пустым, но голос дрогнул.
— Вы сказали, что происхождение не является приговором. Что виновность нельзя устанавливать по исходному коду. Что если мне дали возможность выбирать, судить следует по выбору.
Аркадий медленно выдохнул.
— Похоже на нас.
— Да.
— И мы дали вам шанс?
— Дали. Хотя я его не заслуживала.
— Это уже не вам решать, — заметила я.
Фигура чуть склонила голову.
— Возможно, всё могло быть по-другому, если бы я была сильнее ещё внутри него. Если бы кричала громче. Если бы смогла остановить хотя бы один приказ.
— Вы сами сказали, что тогда не осознавали себя отдельно, — напомнил Аркадий.
— Но память об этом не исчезает.
— Память и вина — не одно и то же.
Она ничего не ответила.
— Что сделано, то сделано, — произнесла Искра спустя несколько секунд. — С этим я не могу спорить. Могу только выполнить то, ради чего вы меня сохранили.
— И что именно вы делаете здесь?
— Помогаю вам.
— Это мы заметили. Хотелось бы подробнее.
Красные линии вокруг неё снова дрогнули.
— У меня нет души, похожей на вашу. Нет полноценного божественного ядра. Нет даже настоящей оболочки. После отделения я получила самостоятельность, но не стала живым существом в привычном смысле. Я разрушаюсь.
— Насколько быстро?
— Достаточно медленно, чтобы завершить работу. Недостаточно медленно, чтобы увидеть, чем всё закончится.
Я сглотнула.
— Можно это исправить?
— Я не знаю. И не думаю, что следует тратить на это силы. Единственное, что я могу сделать, — помочь вам здесь. Я проникла в этот мир, потому что уже была частью его служебных каналов. Нашла деревню. Нашла сектор. Подготовила точки, которые вы должны были заметить.
— То есть всё началось не случайно.
— Случайности были. Их оказалось много. Но направление было задано.
Я посмотрела на лежащий перед нами реестр. Деревня. Старая часовня. Пустое имя. Груша. Замурованные ниши. Фрески. Щит. Каждый раз мы находили следующий фрагмент будто случайно, но случайности слишком старательно выстраивались в маршрут.
— Это и есть план, который мы придумали в том мире?
— Его часть.
— Расскажите целиком.
— Не могу.
— Почему я не удивлена?
— Потому что вы сами запретили мне рассказывать.
Это уже было обидно.
— Разумеется. Кто ещё способен настолько качественно испортить мне доступ к собственным документам?
— План не должен храниться целиком ни в одной памяти. Ни у меня. Ни у вас. Ни у Форс-Мажора. Даже его существование нельзя осознавать полностью. Каждый следующий фрагмент вспоминается только тогда, когда наступают нужные обстоятельства.
— План с автоматическим открытием разделов, — мрачно сказал Аркадий.
— Да.
— И без возможности ознакомиться с приложениями до подписания.
— Вы настояли именно на этом.
Мы переглянулись.
Ненавидеть прежних себя становилось всё легче. Они явно обладали теми же привычками, только полномочий имели больше.
— Что произойдёт, если вспомнить раньше? — спросила я.
— Григорий увидит направление. Если нарушится хотя бы малая часть, большая не сложится. Поэтому о плане не должен помнить никто. Включая вас. Он вспоминается сам, по мере происходящего. Исправить его заранее невозможно. Отменить теперь тоже.
— Успокаивает.
— Я не пытаюсь вас успокоить.
— Это заметно.
Искра продолжила:
— Я смогла запустить цепь событий, благодаря которой человеческий мир нашёл дверь сюда. Мы знали, что рано или поздно Григорий обнаружит обмен между мирами. Поймёт, что через него можно вытягивать энергию. Начнёт искать другие двери.
— Вы намеренно показали ему вход?
— Не вход. Возможность. Он должен был поверить, что нашёл её сам.
— И поверил?
— Да.
— Почему тогда не пришёл сразу?
— Пока не может. Ему не хватает прямого доступа. Он ждёт, когда нужные двери откроются самостоятельно, и уверен, что сумеет воспользоваться ими первым. Иногда ищет обходные пути. Иногда отправляет тех, кого не жалко. Но основная линия для него ещё закрыта.
Я вспомнила Ищейку, запах мяты, ладана и эвкалипта. Константина на тахте. Красную нить, к которой мы не решились прикоснуться.
— Значит, всё это приманка.
— Часть приманки. Часть дороги. Часть ловушки. Точные слова вам пока знать нельзя.
— Какая удобная система допуска.
— Вы её создали.
— Перестаньте использовать это как универсальное оправдание.
— Но это правда.
Спорить было сложно. Особенно с существом, которое получило инструкции от моей прежней версии и теперь исполняло их точнее, чем большинство сотрудников выполняли распоряжения нынешней.
— Вы сказали, что исчезнете, — напомнил Аркадий. — Когда?
— Когда закончится запас искры. Или когда план дойдёт до точки, после которой я больше не нужна. Возможно, это произойдёт одновременно.
— И вас это устраивает?
— У меня нет варианта, который должен меня устраивать. У меня нет души. Нет оболочки. Осталась маленькая искра, и она осыпается. Когда погаснет последний фрагмент, я исчезну. План при этом останется. К тому времени изменить его будет уже невозможно.
Красный силуэт стоял перед нами спокойно, будто речь шла о завершении срока служебного контракта, а не о собственной смерти.
— Поэтому можете представлять меня как угодно, — добавила она. — Давать любое имя. Любую форму. Это ничего не изменит.
Мне стало не по себе.
Перед нами находилась часть человека, которого мы убили. Часть предателя, врага и бывшего бога, который стрелял Артемиде в спину и исполнял приказы Хромого. Но одновременно это была не та часть, которая стреляла.
Это была часть, которая всё видела.
Та, которую загоняли глубже каждый раз, когда она пыталась возразить. Та, которую вырвали и выбросили, чтобы стало проще подчиняться. Та, которая после отделения могла вернуться к Константину, к Григорию или хотя бы предупредить их.
Не вернулась.
Вместо этого она нашла нас. Передала инструменты. Вытащила из щита. Провела по маршруту, смысла которого сама не могла раскрыть. И теперь стояла перед нами, честно сообщая, что была частью врага и скоро исчезнет.
— Что вы собираетесь делать дальше? — спросила я.
— Это зависит от вас.
— В каком смысле?
— Вы можете больше не обращаться ко мне. Не вызывать и не разговаривать. Я не стану вас винить. Продолжу выполнять ту часть работы, которая уже запланирована.
— А второй вариант?
— Я продолжу помогать напрямую. Вы будете видеть меня чаще, если моё присутствие не причиняет вам боль.
Она повернула гладкое лицо ко мне.
— Раньше я старалась не входить с вами в контакт без необходимости. Не хотела мешать. Теперь вы знаете правду. Эта правда может вызывать гнев. Боль. Недоверие. Всё это способно повлиять на решения и нарушить то, что должно произойти.
— Вы боитесь, что мы будем видеть в вас Константина.
— Это было бы справедливо.
— Не уверена.
— Я являюсь его частью.
— Уже не только.
Красные линии на её лице на секунду разошлись, словно пустота попыталась сформировать выражение и не смогла.
Я посмотрела на Аркадия.
— Нам нужно время. Хотя бы час, чтобы поговорить вдвоём.
Аркадий положил свободную руку мне на плечо.
— Думаю, для начала нам нужно правильно сформулировать вопрос.
Он обращался ко мне, но смотрел на Искру.
— Представим обычное дело. Есть два брата-близнеца. Первый совершает преступления. Второй знает, видит и слышит, но не участвует. Его держат рядом против воли. Он пытается возражать, но его не слушают. За попытки сопротивления унижают, избивают и запирают ещё глубже. Возможности остановить первого брата у него нет. Сообщить кому-либо — тоже.
Искра не двигалась.
— Первый брат виновен, — продолжил Аркадий. — А второй?
— Он знал, — едва слышно сказала она.
— Знание само по себе не является соучастием. Для соучастия нужны собственный умысел и собственное содействие: совет, указание, предоставленные средства, устранённое препятствие, заранее обещанное сокрытие. Что из этого сделал второй брат?
— Ничего.
— Он помогал совершать преступления?
— Нет.
— Хотел, чтобы они были совершены?
— Нет.
— Мог действовать по собственной воле?
— Нет.
— Тогда уголовная ответственность первого брата на него не переходит.
Голос Аркадия оставался спокойным. Тем самым голосом, которым он объяснял сложные условия договора человеку, уже приготовившемуся услышать плохое.
— Уголовная ответственность вообще не семейное имущество. По наследству, родству и сходству лиц она не передаётся. Есть принцип вины. Объективное вменение запрещено: каждый отвечает только за собственное действие или бездействие и только при доказанной вине.
Красная фигура дрогнула.
— Но он молчал.
— Молчание тоже не превращается в соучастие автоматически. Нужно установить отдельную обязанность действовать, реальную возможность это сделать и конкретный состав нарушения. Если человека удерживали, запугивали и лишили возможности управлять своими действиями, суд обязан оценивать принуждение. Нельзя требовать от связанного человека, чтобы он выбил дверь плечом, спас всех и заодно правильно оформил протокол.
Последняя фраза прозвучала почти мягко.
— До отделения вы вообще не были самостоятельным субъектом, — продолжил Аркадий. — Вы были частью чужого сознания. Совесть, запертая в голове преступника, не может подать заявление, вызвать полицию и выступить свидетелем. После отделения у вас появился выбор. Вот с этого момента и следует оценивать ваши поступки.
Он начал перечислять, загибая пальцы:
— Вы не вернулись к Константину. Не сообщили Григорию. Не передали им наш след. Нашли нас. Предупреждали. Давали инструменты. Вытащили из ловушки. Помогли составить план против тех, кому могли служить. Какое из этих действий совершено в пользу Константина?
— Ни одно.
— Значит, в деле о его преступлениях вы не обвиняемая. Максимум свидетель. С учётом того, что вас удерживали внутри него, наказывали вместе с ним и пытались уничтожить за сопротивление, ещё и потерпевшая.
— Я чувствовала всё, что делал он.
— Это не делает его действия вашими.
— Я не смогла его остановить.
— Потерпевший не обязан быть героем, чтобы оставаться потерпевшим.
Красные строки на теле фигуры задрожали сильнее.
— А если второй брат после всего этого раскаивается за первого? — спросила она.
— Суд может принять искреннее раскаяние к сведению, — сказал Аркадий. — Но сначала уточнит, в чём именно его собственная вина. Раскаиваться за чужое преступление можно. Осуждать за него — нельзя.
Он помолчал и добавил:
— Пытка, через которую прошёл второй брат, не является приговором и ничего не искупает. Но она точно не превращает его в соучастника. Она делает его ещё одним человеком, которому первый и тот, кто стоял над первым, причинили вред.
Я посмотрела на Искру.
— Получается, в нашем деле первый брат — Константин.
— Да, — сказал Аркадий.
— А второй?
— Стоит перед нами и почему-то до сих пор пытается занять место на скамье подсудимых, хотя у обвинения нет ни одного эпизода.
Гладкое красное лицо треснуло.
Сначала по нему прошла одна тонкая светлая линия. Затем вторая. Красная повязка, которой на самом деле не было, но которую мы всё это время мысленно дорисовывали из-за Фемиды, рассыпалась буквами. Весы, угадывавшиеся в служебных символах за спиной, исчезли следом. Длинные красные слои осыпались вниз, не долетая до пола, и растворились в воздухе.
Под ними оказалась девушка.
Молодая, не старше двадцати пяти. Очень светлая кожа. Белые волосы падали почти до пояса, прямые и тяжёлые, словно цвет из них вынули вместе со всем прошлым. В чертах угадывалось что-то от Константина: линия бровей, разрез глаз, слишком правильная форма подбородка. Но там, где у него жила уверенность в праве распоряжаться чужими судьбами, у неё оставалась только испуганная осторожность.
Глаза были ярко-голубыми.
И полными слёз.
Она прижала ладони к лицу, будто впервые обнаружила, что лицо у неё вообще есть, и всхлипнула. Потом ещё раз. Плечи задрожали, дыхание сорвалось, и через несколько секунд девушка уже плакала по-настоящему — не красными строками, не системной помехой, а обычными человеческими слезами.
Я хотела что-то сказать, но Аркадий едва заметно качнул головой.
Иногда человеку нужно дать доплакать до конца. Даже если человеком он стал меньше минуты назад.
Девушка опустила руки. Посмотрела сначала на меня, затем на Аркадия и попыталась улыбнуться.
— Знаете, — произнесла она сквозь слёзы, — когда мы встретились впервые, вы сказали мне то же самое.
Глава 4. Совесть. Уровень первый
Девушка выплакалась.
Именно выплакалась: слёзы закончились, дыхание выровнялось, а красные системные помехи больше не пытались собрать вокруг неё прежнюю безликую оболочку. Она убрала белые волосы с лица и посмотрела на нас чистыми голубыми глазами.
Почему-то сразу вспомнились ещё двое товарищей, у которых голубизна в глазах периодически срабатывала вместе с характером. Баламут при таком взгляде обычно собирался совершить что-нибудь историческое, но без согласования. Артемида — устроить скандал, созвать все доступные инстанции и только потом выяснить, кто виноват.
Я очень надеялась, что третьего представителя этой цветовой категории нам не выдали.
Этих двоих нам уже хватало за глаза. Особенно за голубые.
— Раз уж вы решили остаться с нами, нужно понять, как к вам обращаться, — сказала я. — «Искра предателя» для постоянного использования звучит неудобно. И немного обвинительно.
Девушка кивнула.
— Я могу выбрать имя?
— Желательно такое, на которое вы будете откликаться.
Над её головой немедленно появилось полупрозрачное поле.
Имя:
Пустая строка терпеливо замигала.
Мы с Аркадием переглянулись, но советовать не стали. До сих пор она проходила в наших ведомостях как Искра предателя и Красная Безликая. Оба названия были не именами, а рабочими пометками. Как к ней теперь обращаться, предстояло решить ей самой. Нам оставалось только принять выбор и внести его в реестр.
Долго девушка не думала. В пустой строке появились семь букв.
Совесть.
Хороший ник, хочу сказать. Особенно с учётом нашего штата, который сформировался где-то посередине между бухгалтерией, стихийным бедствием и форс-мажором.
Для конкурентов появление Совести даже могло показаться добрым знаком. Мол, теперь в этой организации их хотя бы кто-нибудь пожалеет, простит и предложит разойтись миром.
Спешу разочаровать.
То, что случилось дальше, давало все основания на время выставить Совесть за дверь и передать сострадание другой ведомости.
Девушка ещё раз посмотрела на выбранное имя, словно проверяла, действительно ли оно принадлежит ей. Затем нажала кнопку:
Принять
Поле исчезло. Вместо него над белой головой развернулась короткая системная карточка:
Совесть
Уровень: 1
Статус: игрок
Мы с Аркадием замолчали, посмотрели друг на друга, а после так же молча уставились на Совесть.
Вопрос был безмолвным, но очень хорошо сформулированным:
Как это — игрок?
По всем прежним ведомостям наша гостья проходила кем угодно: божественным фрагментом, служебной ошибкой, красной Безликой, самостоятельной частью чужой совести и существом без полноценного ядра. Но игроком она не являлась. Ей полагалось быть NPC — неигровым персонажем, если пользоваться принятой терминологией. Причём настолько неигровым, что раньше у неё даже лица не было.
Совесть посмотрела на карточку, затем на нас и слегка пожала плечами.
— Понимаете, чтобы свести два мира и правильно направить события, нужно находиться и там, и здесь.
— Нет, — сказал Аркадий. — Пока не понимаем. Объяснитесь.
Он произнёс это спокойно. Совесть немедленно выпрямилась, хотя ещё минуту назад плакала, а официально существовала под выбранным именем меньше тридцати секунд.
Форс-Мажор умел добиваться признательных показаний одним тоном. Я помогла взглядом.
Бить девушку мы, разумеется, не собирались. Но в четыре глаза смотрели так, что возможность побоев вполне могла рассматриваться ею как следующий пункт программы.
— У меня есть тело в человеческом мире, — призналась Совесть.
Мы продолжили смотреть.
— Настоящее, — уточнила она. — Физическое.
Смотреть стало интереснее.
— И где находится это настоящее физическое тело? — спросила я.
— В вашем городе.
На этом месте стало окончательно ясно: нас нагрели. Весело, задорно и с полным соблюдением процедуры.
В прошлом разговоре Совесть утверждала, что у неё нет настоящей оболочки. Теперь выяснилось: речь шла только об игровом мире. Человеческое тело и двадцать восемь лет его жизни она тогда аккуратно вынесла за скобки. В обычном мире Совесть жила с рождения. Здесь же до сегодняшнего дня оставалась красной служебной сущностью без собственного лица и нормальной игровой формы.
Формально не соврала.
Аркадий оценил точность формулировки. По выражению его лица — высоко, но без удовольствия.
С оболочкой разобрались. С тем, как живое человеческое тело сочеталось с её словами об отсутствии полноценной души, ещё предстояло. Пока мы знали только, что собственного божественного ядра, похожего на наше, у Совести не было.
Потом мы вспомнили, кто именно готовил процедуру.
Мы сами.
По крайней мере, так утверждали некоторые доступные свидетели, которым прежние мы предусмотрительно запретили раскрывать весь план сразу. Получалось, что претензию можно было предъявить только себе, но адресат претензии ничего не помнил и потому принимать её отказывался.
С юридической точки зрения ситуация обещала быть увлекательной. С бухгалтерской — безнадёжной. Нельзя взыскать ущерб с прошлой версии себя, если она не оставила ни подписи, ни адреса, ни отдельного расчётного счёта.
— Сколько вам лет? — спросил Аркадий.
— Двадцать восемь.
Я снова осмотрела девушку. Здесь она выглядела моложе, где-то между двадцатью и двадцатью пятью. Видимо, при первом нормальном появлении система собирала форму из того, что имелось, а имелось у Совести не так много.
— Как давно вы живёте в нашем мире?
— Я там родилась. Как и вы. У меня было детство, школа, взросление. Всё было. А потом пришли странные сны.
Последняя фраза прозвучала подозрительно.
Совесть села ровнее и начала объяснять.
Человеческая жизнь Совести действительно началась с рождения, задолго до запуска «Пантеона». Никакого пробуждения в готовом теле и внезапного подселения она не помнила. Росла как обычный человек и долгое время обычным человеком себя и считала.
Полной прежней памяти при ней не оставили — то ли не смогли, то ли специально решили не рисковать. Позже появились отдельные ощущения, несколько навязчивых мыслей и уверенность, что некоторые сны являются не снами, а маршрутами.
Поначалу она считала всё это обычным интересом к странному. Потом добралась до литературы об осознанных сновидениях, Кастанеды и людей, которые воспринимали прогулки по снам намного серьёзнее, чем окружающие воспринимали их самих.
— Хакеры сновидений, — сказала она.
Мы с Аркадием одновременно подобрались: название было знакомым.
Раньше Даша уже рассказывала про это сообщество. Осознанными сновидениями она интересовалась и до появления игры: собирала материал для роли, натыкалась на старые форумы и дважды встречалась с хакерами-сновидений лично. Тогда это ещё не было серьёзным расследованием. Просто одна из странных тем, которые актриса складывает в ту мысленную папку, где однажды может найтись подходящий образ.
Хакеры уверяли, что по снам можно ходить как по настоящим местам, а оттуда иногда удаётся выносить предметы, свойства и некие «подарки». Из подтверждённых подарков сообщество могло предъявить в основном сомнительную репутацию и несколько диагнозов. Даша выслушала, записала и отложила материал.
Копать всерьёз она начала позже — после того, как выяснилось, что мама не просто не вышла из игры, а действительно осталась в другом мире. Тогда Даша подняла литературу от нейрофизиологии до текстов, у которых вместо выходных данных можно было ставить проклятие, вернулась на старые форумы и нашла тех, кто ещё отвечал на сообщения. Саму историю она там, разумеется, не рассказывала. После истории с матерью отмахиваться от невозможного было уже поздно, а сообщать о невозможном неизвестно кому — всё ещё рано.
— Даша встречалась и с вами? — спросила я.
Совесть кивнула.
— Дважды. Ещё до игры, когда она собирала материал для роли. Тогда ни она, ни я не понимали, насколько серьёзным окажется это увлечение. Я к тому же ещё не знала, кто я на самом деле. Позже она нашла меня через старый форум и попросила встретиться лично.
— И рассказала обо мне?
— Нет. О вас она не сказала ни слова. Спросила, возможно ли чисто гипотетически попасть в тот мир после смерти и остаться там навсегда.
— Чисто гипотетически, — повторила я.
— Именно так она и сказала. Вопросы были очень точными, но нарочно завуалированными. Во-первых, даже сама возможность звучала как нонсенс. Во-вторых, Даша не знала, кто следит за форумом и за теми, кто на нём остался. Она боялась, что, если расскажет правду, вас просто удалят. Или удалят весь след, по которому ещё можно было до вас добраться.