Геометрия чувств

15 глава.

— Уходи, — говорю я Тиму, и это слово даётся мне с таким трудом, будто я сдвигаю с места гору. Его сладкие речи, признания, оправдания — всё это разбивается о простую, непреложную истину: сейчас он должен уйти.

— Хорошо. — Тим отступает на шаг, и в его глазах — буря из ярости и обиды. — Ради твоего спокойствия сейчас я уйду, но это не значит, что разговор окончен. — Его голос — низкое, опасное рычание. Он переводит взгляд на Тёму, и в этом взгляде ненависть: — С тобой тоже. Это не конец.

Он резко разворачивается. Его шаги гулко отдаются в коридоре — тяжёлые, гневные, отмеряющие расстояние до следующей битвы. Спустя несколько секунд, которые кажутся вечностью, входная дверь с грохотом захлопывается. Этот звук — словно выстрел, возвещающий перемирие, но не мир.

— Аль, — Артём мягко обходит меня и останавливается напротив, его взгляд пытается встретиться с моим.

Но я не могу поднять глаза. Не сейчас. Всё во мне кричит о необходимости одиночества, о тишине, о возможности просто развалиться на части без посторонних глаз.

— Тём, не надо, — шепчу я, зная, что он поймёт. Он всегда понимал без слов. Что мне нужно пространство. Что я задыхаюсь.

На его губах появляется грустная, кривая улыбка — та, что бывает, когда сердце болит, но ты стараешься быть сильным.

— Иди в комнату, я тут сам разберусь со всем, — его голос тихий и тёплый, как плед в холодный вечер.

Он берет веник и совок, начинает аккуратно сметать осколки разбитой тарелки. Каждый звон стекла отзывается во мне новым уколом вины.

Мне до жути неловко, что он сейчас здесь, занимается тем, чем должна я, в то время как я, хозяйка, не могу даже заставить себя поднять нож с пола. Но мои руки дрожат так сильно, что, кажется, я не удержу даже собственную боль. Всё внутри превратилось в один сплошной, предательский трепет.

Захожу в комнату, и ноги сами подкашиваются. Падаю на кровать и закрываю глаза, но даже под веками продолжают стоять картины только что случившегося.

Плакать хочется до дрожи, до опустошения — чтобы этот ураган внутри разорвал меня на куски и унёс боль прочь. Но слёзы куда-то испарились, оставив после себя лишь сухое, колючее отчаяние.

Я просто лежу, обессиленная, пустая, как выжатый лимон. Мысли путаются в клубок, из которого не вытянуть ни одной внятной нити, а в висках отбивает навязчивый, усталый ритм.

Чего Тим вообще добился своим визитом? Сделал снова больно — не действиями, а словами, которые впивались в самое незащищенное. Он совершенно отключает голову, когда злится, и это пугает больше всего. Почему так взбесился, увидев Артёмa? Мы же всегда тусовались вместе — у Громова дома, у меня, в компании... Ничего нового.

Глупая ошибка — впустить его сегодня. Но я же не могла взять букет и захлопнуть дверь перед носом. Вежливость оказалась ловушкой.

Как же сложно всё это. В водовороте мыслей, воспоминаний и сожалений я даже не замечаю, как тяжёлые веки слипаются, а сознание уплывает в тёмные, безмятежные воды сна…

Просыпаюсь от приглушенного, но настойчивого стука в дверь. Открываю глаза — комната погружена в мягкие сумерки, за окном разливается густая синева. Боже, сколько же я проспала? И Артёма оставила одного разгребать последствия нашего кухонного апокалипсиса… Он наверняка уже сто раз проклял тот момент, когда согласился сегодня мне помочь.

— Входи, — отвечаю я голосом, хриплым от сна, и дверь с тихим щелчком открывается.

В проеме показывается Тёма. Он заглядывает в комнату, и на его лице расцветает теплая, немного усталая улыбка. Как он вообще после всего этого еще способен улыбаться?

— Выспалась, Фисташка? — тихо спрашивает он, заходя и присаживаясь на край кровати.

— Ага, что-то силы меня окончательно покинули, — хмыкаю я, с трудом приподнимаясь на локтях. — Прости за сегодня... за весь этот цирк, — произношу я, глядя на его профиль в полумраке.

— Ты ни в чем не виновата, — он поворачивается ко мне, и его улыбка становится мягче, обезоруживающе доброй. — Ни в чём.

— Сколько времени? — протираю глаза, пытаясь прогнать остатки сна.

— Начало седьмого.

— Черт, — стоном вырывается у меня. — Я всё проспала и не приготовила ужин! — накрываю лицо ладонями, чувствуя, как по щекам разливается жар стыда и досады. Родители приедут совсем скоро, а я даже не начала готовить.

— Насчёт этого не переживай, — довольно произносит Артём, и в его голосе слышится загадочная нотка.

— Что ты имеешь в виду? — приподнимаюсь на кровати, всматриваясь в его лицо, озаренное мягким светом из коридора.

— Я же вызвался быть помощником шефа, забыла? — Тёма подмигивает, и в уголках его глаз собираются лучики смешинок. У меня в голове будто что-то щёлкает. Неужели он... сам всё приготовил?

— Шутишь? — выдыхаю я, не веря своим ушам.

— Не-а, — он качает головой, и его улыбка становится шире, почти торжествующей. — Всё готово. И салат, и горячее, и даже соус какой-то фирменный придумал. Пришлось проявить смекалку, конечно, но вроде съедобно получилось.

— Ты мой спаситель, правда, — вырывается у меня, и я резким, почти отчаянным порывом обнимаю Артёма, вжимаясь лицом в его плечо.

И в этот самый момент, как удар молнии, всплывает та ситуация на кухне — тот момент, когда наши губы были в сантиметре друг от друга, когда мука медленно оседала вокруг нас, как застывшее время. Мне так отчаянно хочется почувствовать тепло его губ, узнать, какие они на вкус — нежные или требовательные, сладкие или с горчинкой...

Руки Артёма медленно окольцовывают мою талию, прижимая ближе. Его ладони кажутся такими горячими даже через ткань футболки. И во мне вспыхивает это непонятное, настойчивое желание — закончить начатое. Просто повернуть голову... закрыть глаза...

О чем я вообще думаю?Только пару часов назад я выгнала бывшего, который устроил настоящий спектакль ревности и боли, а сейчас... сейчас я сижу здесь, в полумраке своей комнаты, и хочу поцеловать человека, который все эти годы был просто другом. К кому раньше не испытывала ничего подобного. Или... испытывала, но просто не позволяла себе в этом признаться?

От этих мыслей в груди становится одновременно и тревожно, и сладко. Словно стоишь на краю обрыва, чувствуешь головокружение от высоты, и не знаешь — сделать шаг вперед, в неизвестность, или отступить к привычной, но такой тесной безопасности.

— Ты, как и всегда, оказался рядом и спас, — шепчу я ему в шею, чувствуя, как бьется его пульс под губами. Такой живой, такой настоящий. На что он со звуком втягивает воздух, и его руки на моей спине сжимаются сильнее.

— Я всегда буду рядом и всегда спасу тебя,— он чуть отстраняется, и его ладони мягко ложатся на мои щеки. Такие теплые, такие надежные. Он произносит эти слова, глядя прямо в мои глаза, и в его взгляде нет ни тени сомнения — только трепетная серьезность, от которой по коже бегут мурашки.

— Знаю, — отвечаю я, и мой голос звучит тише шепота. Потому что это единственная правда в этом хаосе. И тону в его голубом море — бездонном, бесконечном, таком знакомом и вдруг ставшем совершенно новым.

16 глава.

Артём постарался на славу. На столе, застеленном свежей скатертью, стояло настоящее пиршество: зеленый салат с кунжутом в моей любимой синей салатнице, румяные кабачки с баклажанами, источающие аромат чеснока и прованских трав, и какой-то кремовый соус в маленьком кувшинчике. Рядом скромно притулилась тарелка с домашним печеньем — видимо, его отчаянная попытка испечь что-то «к чаю».

— Я в шоке, Громов, — произношу я, медленно проводя пальцами по прохладной поверхности стола. От этой трогательной, почти детской старательности сжимается горло. — Ты... это всё сам?

— Нет, пока ты спала, вызвал на подмогу всю смену из ближайшего ресторана, — его глаза смеются, а на губах играет ухмылка. — Фисташка, ну конечно, сам.

От этих слов что-то теплое и щемящее разливается по груди. Я уже открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент из коридора доносится щелчок открывающейся двери, а в следующую секунду — знакомые, такие родные голоса, от которых наворачиваются предательские слезы.

— Дочка, мы дома! — раздается спокойный бас отца, разносясь по квартире.

И я срываюсь с места, пулей вылетая в коридор, забыв и про ужин, и про усталость, и про все на свете.

Я вылетаю из-за угла и на несколько секунд замираю, как вкопанная. На пороге, сбрасывая куртки, стоят они — мама с сияющими глазами и папа с его неизменной доброй улыбкой. В воздухе витает знакомый запах маминых духов и отцовского одеколона — запах дома, детства, безопасности.

— Мама! Папа! — выдыхаю я и бросаюсь в их объятия.

Мамины тонкие, но такие сильные руки сжимают меня так крепко, словно она боится, что я вот-вот исчезну. А папины медвежьи объятья — широкие, надежные — заставляют почувствовать себя снова маленькой девочкой, для которой папа может решить любую проблему.

— Альбиночка моя, — шепчет мама, целуя меня в щеку. — Соскучилась до слез!

— Дочурка, — папа отстраняется, держа меня за плечи, и внимательно изучает лицо.

В этот момент из кухни появляется Артём. На его лице застыла смесь легкой паники и смущения, будто пойманный с поличным ребенок.

Родители замирают на секунду, а потом мама радостно хлопает в ладоши:

— Тёмочка! А мы и не знали, что ты здесь! Как замечательно! — мамины глаза сияют настоящей радостью.

Папа одобрительно кивает, его лицо озаряется теплой улыбкой. Они всегда были рады Громову в любое время суток — хоть глубокой ночью, хоть на рассвете. В детстве мне часто казалось, что они относятся к нему как к родному сыну, особенно в те дни, когда родители Артёма надолго уезжали в командировки и он практически жил у нас, становясь частью семьи.

— Добрый вечер! — Артём широко улыбается, по-мужски крепко пожимает папе руку, а с мамой они, как всегда это делают, обнимаются тепло и душевно, словно родные. — Вы как раз успели к ужину.

Мы перемещаемся на кухню, где воздух напоен ароматами чеснока, средиземноморских трав и чем-то неуловимо домашним, уютным, пахнущим детством и счастьем. Родители с нескрываемым восхищением осматривают стол, уставленный тарелками с ярким салатом, румяными горячими закусками и тем самым загадочным «фирменным» соусом в симпатичном глиняном кувшинчике.

— Да вы, я смотрю, тут целый пир устроили, — улыбается папа, с профессиональным интересом разглядывая блюда. — Не ожидал от тебя таких кулинарных способностей, дочка.

— Готовьтесь к шок-контенту, — произношу я с заговорщической улыбкой, — всё это великолепие приготовил лично шеф-повар Громов!

— Вот это да! — восклицает мама, хлопая в ладоши и смотря на Артёма с неподдельным восхищением. — Тёма, да ты просто волшебник! Настоящий кулинарный гений!

— Мне было в радость, — Артём смущённо улыбается, и на его щеках проступает легкий румянец. — Тем более, Аля боялась вас отравить, а я пришёл на помощь. Не мог этого допустить, — шутит он и весело подмигивает мне.

Все начинают смеяться — папа громко и заразительно, мама — нежно. Воздух наполняется теплотой, которая, кажется, разгоняет все остатки сегодняшнего напряжения.

— Ну, я, пожалуй, пойду... — произносит Артём после паузы, делая нерешительный шаг к выходу. — Не буду мешать вашему семейному ужину...

— Какой ужин без тебя? — возмущается мама, хватая его за руку. — Ты столько всего приготовил, а сам уходить собрался? Ничего подобного!

— Правильно, — подхватывает папа, расставляя тарелки. — Раз уж взялся помогать нашей дочке, так помогай до конца.

Артём смотрит на меня, а я улыбаюсь и пододвигаю ему стул. В его глазах — смесь смущения и тепла, а в моем сердце — странное чувство завершенности, будто так и должно было случиться.

— Оставайся, — тихо говорю я, и он, наконец, сдается.

И когда мы все садимся за стол — я, мои родители и Артём, — понимаю: несмотря на весь сегодняшний хаос, что-то в этом дне идеально правильно.

Посидев чуть больше часа за столом в уютном узком кругу, родители быстро удалились спать — с дороги они изрядно устали. А я, налив ароматного чая Тёме, принялась неспешно убирать со стола.

— Аль, — тихо зовёт меня Громов.

— Я вся во внимании, — весело отвечаю я, ловко отправляя тарелки в посудомойку.

После сегодняшнего вечера я чувствую себя удивительно хорошо, несмотря на внезапный визит Тима. Да, он испортил мне настроение своей необузданной ревностью, хотя мы уже давно расстались. Но сейчас, в этой спокойной атмосфере, даже эта неприятность кажется далёкой.

— Помнишь Демида и его компанию? — спрашивает Тёма, делая глоток чая.

— Конечно, — киваю я, вспоминая того харизматичного парня с гоночной трассы и его весёлую дружную компанию.

— Они нас зовут на следующие выходные в поход. Палатки, вечер у костра и все дела. Поедем?

Я поворачиваюсь к Тёме и внимательно смотрю на него. Он спрашивает так, словно мы — единое целое, неразлучная пара, которая всегда вместе решает такие вопросы. В его глазах — неподдельный интерес и легкое волнение.

В поход с палатками я никогда не ходила, и мне вдруг безумно захотелось попробовать — тем более, что на улице еще стоит прекрасная теплая погода, золотая осень только начинается.

— Прикольная идея, — говорю я, и на моём лице появляется заинтересованная улыбка.

— Тогда я отвечаю согласием? — уточняет Тёма, его глаза ловят моё настроение и загораются таким же азартным огоньком. На что я уверенно киваю, уже представляя себе шум леса, треск поленьев в костре и уют палатки под звездным небом.

Уверена, это будет незабываемо. Возможно, именно то, что нужно после всех этих эмоциональных бурь — свежий воздух и новые впечатления.

17 глава.

Неделю спустя.

Раздражающая вибрация где-то под подушкой настойчиво выдергивает меня из объятий глубокого сна. Я мычу что-то нечленораздельное, не открывая глаз, и запускаю руку под теплый шелк наволочки. Пальцы нащупывают холодный стеклянный корпус телефона. Почти не глядя, с завидным для спящего человека автоматизмом, я провожу пальцем по экрану, смахивая ползунок.

— Фисташка, только не говори, что ты ещё спишь? — в трубке раздается до неприличия бодрый голос Артёма, от которого у меня за закрытыми веками тут же начинает пульсировать висок.

— Не-а, — сипло выдавливаю я, с трудом разлепив губы. Мозг еще наполовину спит, и это единственное слово, на которое хватает сил. Соображать, кто, что и зачем от меня хочет, — задача непосильная.

— Ладно, спи-и-и, тогда я вместе с палаткой поехал, — говорит Тёма, и в его голосе слышится ухмылка.

И тут в меня, как удар током, ударяет осознание. Суббота. Утро. Лес. Палатки.

Резко подрываюсь с кровати, словно от пружины. Телефон с глухим стуком падает на пол. Несколько раз бессвязно выругавшись, я начинаю беспомощно барахтаться в одеяле, которое внезапно превратилось в ловушку из ткани и пуха.

— Тём, десять минут! — кричу я в сторону упавшего телефона, пытаясь высвободить ногу. Из динамика доносится тихий, довольный смешок.

Дотягиваюсь до телефона, с трудом попадаю пальцем по иконке сброса и, подскочив, пулей вылетаю из комнаты в ванную. Быстро привожу себя в человеческий вид — умываюсь ледяной водой, с силой расчесываю спутанные волосы, натягиваю приготовленные с вечера вещи. Конечно, на это уходит куда больше заявленных десяти минут, и бедному Артёму приходится томиться в ожидании целых полчаса, о чем он тут же сообщает мне многозначительным взглядом, когда я, наконец, запыхавшаяся и красная от спешки, выскакиваю к его машине.

— Лиля тебя прибьёт, — смеётся Тёма, ловко выхватывая мой перегруженный рюкзак из рук, чтобы уложить его в багажник, уже забитый палатками и спальниками.

— Мне уже пришло от неё семь сообщений, но я даже не смотрю, — нервно хихикаю я, чувствуя, как по спине бегут мурашки от одной только мысли о грядущей расправе, и сажусь в салон на переднее сиденье.

Артём запрыгивает следом, с лёгкостью поворачивает ключ зажигания, и машина срывается с места, резко направляясь к дому Бессоновой, где нас уже, несомненно, ждёт разгневанная подруга с секундомером в руках и убийственным взглядом.

Пока мы едем, я прислоняюсь горящим виском к прохладному стеклу, прикрываю тяжелые веки и медленно погружаюсь в дрему под мерный гул двигателя. Эта неделя пролетела молниеносно, как один сплошной, размытый кадр: лекции, посиделки с Лилей за разбором моей личной жизни и постоянное, изматывающее избегание Тима.

После того унизительного спектакля у меня дома я полностью разорвала с ним контакт. Номер телефона — в черном списке. В университете — ловлю себя на том, что высматриваю его в толпе, чтобы увернуться и пойти длинной дорогой. А домой он больше не суется — там теперь почти всегда кто-то из родителей, а на их глазах он не решится устроить очередную сцену.

Когда я почти уже проваливаюсь в сладкое забытье, машина плавно останавливается, и задняя дверь с характерным щелчком распахивается, впуская в салон порцию бодрящего осеннего воздуха, пахнущего влажной листвой и прохладой.

— Привет, Тём, помоги с вещами, — доносится знакомый собранный голос Лили. Я, не открывая глаз, стараюсь замедлить дыхание, делая вид, что крепко сплю.

— Без проблем, — легко отвечает Громов, и слышно, как его дверь захлопывается.

— Спасибо. А ты, — голос Бессоновой становится недовольным, — не делай вид, что спишь. Я могла поспать свои законные полчаса, а не сидеть в ожидании под дверью.

— Не бурчи, — лениво произношу я в ответ, медленно поворачиваясь к подруге, приоткрывая один глаз.

— Не бурчи? — Лиля фыркает. — Мы же договорились, что за мной заедете в семь, а не в семь тридцать. Пунктуальность не твоя главная черта.

— Ты невыносима-а-а, — протягиваю я, закатывая глаза, но не могу сдержать улыбки.

В этот момент Артём возвращается в салон, садится за руль и с забавной ухмылкой оглядывает нас — две подруги, уже устроившие перепалку с самого утра.

— Поехали? — переспрашивает Артём, бросая быстрый взгляд на навигатор. — Впереди час сорок минут дороги, если, конечно, не попадем в пробки.

— Да, давай, только, умоляю, заедем сначала за кофе, — тут же вставляю я, чувствуя, как без утренней дозы кофеина мой мозг откажется функционировать вовсе. — Я не выживу без него.

Тёма коротко кидает: «Договорились», — и плавно отъезжает от дома Лили. Машина мягко трогается с места, оставляя за собой знакомый подъезд, а я уже предвкушаю первый обжигающий глоток латте, который должен вернуть меня к жизни.

К десяти утра мы наконец-то добираемся до места. Вокруг — бескрайний золотой лес, стоящий в осеннем убранстве, и такое ощущение, будто кроме нас здесь ни души. Заезжаем на поляну, служащую стоянкой, и замечаем несколько припаркованных машин, а чуть поодаль — ребят, которые уже вовсю разгружают багаж из багажников.

Артём аккуратно паркуется рядом, и мы вываливаемся на улицу. Воздух ударяет в лицо — свежий, холодноватый, пахнущий мокрой корой, прелыми листьями и чем-то неуловимо лесным. И только сейчас до меня доходит — среди встречающих нет ни Арины, ни Демида.

Мы перебрасываемся приветствиями с Соней, Максом и Никитой. Оказывается, первая парочка примчалась сюда почти час назад и уже успела найти идеальное место для лагеря, Ник подкатил буквально пятнадцать минут назад и только начал распаковываться, а вот Демид с Ариной сильно задерживаются — банально проспали, как выяснилось из общего чата.

Мы недолго стоим у машин, перебрасываясь шутками про опоздавших. Соня, не в силах сдерживать свой энергичный напор, хлопает в ладоши.

— Ну что, пока одна парочка где-то в пути, не будем терять времени зря! — ее рыжие кудри развеваются на прохладном ветру.— Пойдемте, я вам покажу идеальное место для лагеря. Мы с Максом его в прошлые выходные присмотрели.

Макс, как всегда спокойный и основательный, лишь кивает, поправляя ремень своего и без того идеально нагруженного рюкзака.

Мы движемся за ними вглубь леса. Тропинка узкая, петляющая между стволами высоких сосен и берёз, уже наполовину оголенных. Воздух здесь еще гуще, еще насыщеннее. Пахнет хвоей, влажным мхом и грибами. Под ногами мягко шуршит ковёр из жёлтых и багряных листьев.

— Осторожнее, — предупреждает Артём, подавая мне руку, когда я чуть не спотыкаюсь. — Нашла единственный торчащий камень во всём лесу.

— Я не нашла, он сам меня нашёл! — отшучиваюсь я, но пальцы с благодарностью сжимают его ладонь.

— Девушка-катастрофа, — смеется Никита позади. — В лесу везде преграды и опасности.

— Молчи, а то палатку будешь ставить один, — бросаю через плечо.

— Только попробуй его настрой испортить, — подключается Лиля, поправляя рюкзак. — Он мне всю дорогу рассказывает, какую трехэтажную конструкцию собрался строить.

— Не трехэтажную, а с прихожей! — парирует Никита. — Чтобы в гости звать.

— А медведей не планируешь в гости звать? — вкрадчиво спрашивает Артём.

— Только если вежливых, — невозмутимо отвечает Ник.

— Вот, — Соня останавливается на небольшой поляне, окруженной с трех сторон деревьями, а с четвёртой — подступающей к самому краю речкой. Солнечные лучи пробиваются сквозь кружево ветвей, окрашивая всё в золотистые тона. — Красиво, да?

— Прямо как в сказке, — задумчиво говорит Лиля, и в её глазах впервые за сегодня появляется не критичность, а искренний восторг.