Геометрия чувств

13 глава.

Наконец-то, выходной. А еще сегодня прилетают родители. В предвкушении их объятий и смеха я хочу устроить для них самый теплый, душевный ужин. Я уверена, после долгой дороги они будут рады такой домашней неожиданности.

Проснувшись с первыми лучами солнца и приняв бодрящий душ, с каплями воды еще сверкающими на плечах я босиком иду на кухню. Распахиваю холодильник с торжествующим видом... и мой энтузиазм тут же угасает. На полках царит почти стерильное царство одиночества: бутылка кетчупа, пакет молока с истекающим сроком годности и одинокий стручок перца, выглядящий весьма печально. Пусто.

Значит, план «А» отменяется. Включается план «Б» — стремительный штурм ближайшего супермаркета. Нужно успеть купить все необходимое и, что главное, приготовить к их приезду. У меня есть чуть больше восьми часов, ведь самолет приземлится ровно в шесть.

Пока натягиваю джинсы, невольно прокручиваю в голове вчерашний вечер. Всё было так... безоблачно до того самого рокового момента. До сих пор не могу понять, что за дурь меня дернула поступить именно так. Сердце сжимается от стыда при одном воспоминании. Вместо того чтобы дать один-единственный, пусть и трудный, ответ, я сгоряча опрокинула эти дурацкие шоты. И теперь между мной и Артёмом повисла эта гнетущая паутина неловкости.

Он вёз меня домой в оглушительной тишине, будто мы стали чужими друг другу. Воздух в салоне был густым и тяжелым, а я лишь молча смотрела в тёмное окно, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Едва колеса его машины коснулись асфальта у моего подъезда, я, пробормотав наспех «спасибо», выскочила и пулей помчалась к двери, не оборачиваясь.

А ведь вчера он расставил все точки над «i» — четко, ясно. «Я просто переживаю за тебя, как всегда»— это простое предложение прозвучало как приговор. И все мои внезапные, ни на чём не основанные фантазии о нём, все эти трепетные намёки и украдкой пойманные взгляды — всё это в одночасье рухнуло в тартарары.

Боже, как же это было глупо — начать думать о Тёме не как о верном друге, а как о... чём-то большем. Наверное, после болезненного расставания с Тимом моя израненная душа так отчаянно искала опоры, что в итоге напридумывала себе целый роман из обычной мужской заботы. Он был рядом, когда было больно, — и я в ослеплении от стресса, приняла его дружбу за нечто иное. Как же неловко и горько сейчас это осознавать.

Мы ведь дружим целую вечность. Если бы между нами могли возникнуть чувства, разве не проявились бы они за эти бесчисленные годы? Не затеплились бы в одном из тысяч наших совместных закатов, не проросли бы в бесконечных разговорах до трех часов ночи, не выдали бы себя в каком-нибудь случайном, затянувшемся взгляде? Но нет — всё было иначе. Только дружба. Чистая, как первый снег, и прочная, как сталь.

Нужно срочно отключить эти дурацкие мысли! Выдернуть шнур из розетки, чтобы погас этот навязчивый экран в моём сознании! Немедленно!

Мы — лучшие друзья. Мы выросли в одном дворе, и наши родители до сих пор пьют вместе чай по воскресеньям. Мы прожили бок о бок больше часов, чем провели в одиночестве. Мы знаем друг о друге всё. Мы — часть друг друга. И думать о нём по-другому — всё равно что пытаться увидеть в родном отчем доме чужой и незнакомый. Это предательство.Предательство нашей истории, нашего прошлого, всего, что мы так бережно хранили все эти годы.

Встряхиваю головой, словно пытаюсь сбросить с себя назойливые мысли. Нет, нельзя позволять себе раскисать! Нужно двигаться, действовать, срочно отправиться в магазин за покупками и хорошенько отвлечься.

Быстрыми движениями сгребаю волосы в высокий небрежный хвост — так, чтобы ни одна прядь не мешала решительному настрою. Бросаю последний взгляд в зеркало: передо мной стоит обычная девушка, а не героиня мелодрамы с запутанным сюжетом. Хватаю ключи и сотовый, который в этот самый момент пронзает тишину настойчивым звонком.

На экране — его фото. Та самая, пойманная мной в прошлом году, улыбка Громова, от которой теплело на душе. И подпись: «Тёма». Это маленькое белое сердечко сейчас кажется таким ироничным.

Глубоко вздыхаю, набирая в легкие воздух, и, медленно выдыхая, принимаю вызов.

— Привет, — произношу я, вкладывая в голос всю возможную беззаботность, как будто вчера не было ни шотов, ни тягостного молчания в машине.

Нужно просто делать вид, что ничего не изменилось, что мы по-прежнему те самые Тёма и Аля, которые знают друг друга как облупленные.

— Привет, Фисташка, проснулась уже? Голова не болит? — в его голосе слышится знакомая усмешка, и от этого что-то щемяще-теплое сжимается внутри.

— Не-а, на удивление мне не плохо, — на мои губы сама собой наползает улыбка. И дело не только в отсутствии похмелья, но и в том, что его голос по-прежнему действует на меня как успокоительное.

— Это отлично! Что делаешь?

— В магазин собираюсь, — говорю я, и следующая фраза вырывается сама собой, по старой памяти. — Хочешь составить мне компанию?

— Если подождешь меня минут двадцать, то с удовольствием.

— Буду у твоего подъезда, а то я уже выхожу, — торопливо соглашаюсь я, словно боюсь, что он передумает.

— Договорились, Фисташка.

Вешаю трубку, и на душе становится заметно легче, будто с плеч свалилась невидимая тяжесть. Между нами все осталось, как прежде. Нет этой дурацкой недосказанности, неловких пауз и тягостного недопонимания. И это не может не радовать. А те внезапно вспыхнувшие чувства, что пытались меня запутать... Что ж, я смогу их заглушить, запереть в самом дальнем уголке души. В конце концов, я же взрослый человек. В этом нет никакой проблемы.

— Спасибо, что помог дотащить эти пакеты, — выдыхаю я, едва переступив порог квартиры.

Артём аккуратно расставляет тяжелые сумки в тесном пространстве коридора, и я замечаю, как красные полосы от ручек врезались в его ладони. Он делает шаг назад, в полумрак подъезда, и между нами возникает невидимая граница — порог моей квартиры.

— Служба доставки… — начинает он с привычной шутливой важностью в голосе, но я уже подхватываю, и наши голоса сливаются в унисон, как десятки раз до этого: — «Артём-экспресс» в твоем распоряжении.

Закончив, мы замираем на секунду, а потом взрываемся смехом — тем самым, беззаботным и громким, который всегда был нашим общим языком.

— Теперь осталось сотворить что-то съедобное из этого продуктового великолепия, — хихикаю я, заглядывая в переполненные пакеты.

Артём прислоняется к косяку, скрестив руки на груди, и с деланно-серьезным видом осматривает «улов».

— Могу остаться и выступить в роли помощника шефа, — предлагает он, и в уголках его глаз собираются смешинки.

— Ты единственный, кто может спасти моих бедных родителей от кулинарного эксперимента, — парирую я в том же духе, жестом приглашая его войти.

— Именно поэтому и предложил, — невозмутимо отвечает Тёма, переступая порог. — Потому что отношусь к ним с искренней симпатией. И хочу, чтобы они прожили долго и счастливо.

Он ловко разувается, аккуратно ставит кроссовки у стены, а затем, как грузчик, водружает на себя все пакеты разом и уверенной походкой направляется на кухню. Затем его шаги удаляются в сторону ванной, и доносится звук включенной воды.

С широкой, беззаботной улыбкой, от которой щёки начинают ныть, я иду на кухню. Ловлю себя на том, что иду вприпрыжку, как в детстве.

Всё, как и раньше. Как должно быть. И от этого осознания внутри распускается такое безумное, щемящее счастье, что хочется обнять весь мир.

Ставлю сковороду на плиту, а сама краем глаза слежу за Темой, который уже вернулся. Он расхаживает по кухне, как настоящий шеф-повар — руки в боки, взгляд оценивающий.

— Ну что, Фисташка, с чего начнём наше кулинарное шоу? — подходит так близко, что чувствую тепло его тела. — Может, с десерта? Ты же знаешь, у меня слабость к сладкому.

— К сладкому? — поднимаю на него глаза, притворно-удивленно. — А я-то думала, у тебя слабость ко мне.

Говорю это шутя, но сердце вдруг бешено колотится. Тёма замирает, и в его глазах появляется та самая искорка, от которой у меня перехватывает дыхание.

— Это уже не слабость, Аля, — говорит он тихо, почти шёпотом. — Это зависимость.

От этих слов по спине бегут мурашки. Отворачиваюсь к сковороде, наливаю масло и включаю конфорку, делая вид, что полностью поглощена готовкой, хотя пальцы предательски дрожат.

Боже, что со мной?Это же просто шутка, наш обычный стиль общения. Но почему сегодня каждый его взгляд кажется таким... целенаправленным? Почему его случайные прикосновения, когда он передаёт мне посуду, заставляют кровь приливать к щекам?

— Держи, — Артём протягивает мне луковицу, и наши пальцы соприкасаются на секунду дольше необходимого.

От его дыхания у меня перехватывает дух. Чёрт, он сегодня невыносим. И прекрасен. Этот его взгляд, который, кажется, видит меня насквозь... Эта улыбка, от которой дрожат колени...

Вот ведь чародей. Все эти годы он был просто Тёмой — моим лучшим другом, братом, товарищем по несчастью. А теперь... Теперь я замечаю, как мышцы на его предплечьях играют, когда он режет овощи. Как он по-новому низко смеётся. Как пахнет его одеколон…

— Знаешь, — говорю, пытаясь вернуть лёгкость в голос и бросая нарезанный лук на раскаленную сковороду, — если бы ты так же хорошо готовил, как флиртуешь, мы бы уже...

Масло на сковороде вдруг взрывается огненным фейерверком, разбрасывая брызги во все стороны. Я взвизгиваю и отпрыгиваю назад — прямиком в его объятия.

— Осторожно! — Артём мгновенно обвивает меня руками, прижимает к своей груди и оттаскивает от плиты. Его ладони плотно лежат на моём животе, а подбородок касается макушки. — Ничего, я тебя поймал.

Стоим так, прислушиваясь к шипению масла, которое постепенно стихает. Его объятия крепкие, надежные, и я чувствую, как бьётся его сердце у меня за спиной — быстро-быстро, совсем как моё.

— Спасибо, — выдыхаю я, не в силах пошевелиться, не желая, чтобы этот момент заканчивался.

— Всегда пожалуйста, — его голос звучит глубже обычного, а губы касаются моей макушки в легком, почти невесомом поцелуе.

Замираю, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Это просто забота друга, ничего больше... Да?

— Так, — он первым нарушает момент, медленно отпуская меня. — Давай лучше я займусь сковородой, а ты — салатом. Для безопасности всех присутствующих.

Киваю, не в силах вымолвить ни слова. Да, для безопасности. Потому что, если он ещё раз так ко мне прикоснется, я не ручаюсь за своё поведение.

— Смотри, как надо правильно жарить овощи! — Тёма с комичной важностью встряхивает сковороду, и несколько кусочков кабачка вылетают на стол.

— Осторожно! — смеюсь я, отступая, но спина упирается в кухонный стол.

В этот момент он неловко поворачивается и задевает локтем миску с мукой. Белое облако медленно поднимается в воздух, оседая на наших волосах, ресницах, плечах. Мы замираем, смотря друг на друга.

На его темных волосах мука выглядит как ранняя седина. Я не могу сдержать смех:

— Теперь ты выглядишь как мудрый шеф-повар!

— А ты... — его голос внезапно становится тише, почти нежным. Он медленно протягивает руку и смахивает муку с моей щеки. — Как снежная королева.

Его пальцы задерживаются на моей коже. Воздух становится густым, сладким и опасным. Я вижу, как в его глазах исчезает всякая насмешка, остается только какая-то напряженная, почти болезненная серьезность.

Артём не отводит взгляд. Я тоже не могу. Кажется, время остановилось. Звуки улицы за окном, тиканье часов — всё исчезает. Остается только его рука на моей щеке и его глаза, в которых я вижу собственное отражение — растерянное, завороженное.

Громов медленно наклоняется. Я непроизвольно приподнимаюсь на цыпочках, сердце бьется где-то в горле. Расстояние между нами сокращается...

Но внезапно раздается пронзительный, настойчивый звонок в дверь.

Я буквально выдергиваю себя из этого оцепенения и выскальзываю в коридор, откуда доносится спасительный звонок. Сердце колотится где-то в горле, бешеными, неровными ударами, отдающимися в висках. Ладони влажные, в ушах стоит звон. Боже правый! Что я сейчас чуть не натворила?Чуть не перечеркнула одним необдуманным мгновением всю нашу многолетнюю дружбу с Артёмом?

Все утро я так старательно настраивала себя на другой лад, вбивала себе в голову, что мы — просто друзья, что между нами ничего нет и быть не может. А сейчас... сейчас я чуть не прикоснулась к его губам, чуть не стерла ту невидимую, но такую важную границу.

Перед глазами до сих пор стоит его взгляд — тёмный, серьёзный, без единой привычной насмешки. А на щеке будто до сих пор горит след от его прикосновения. Кажется, я окончательно и бесповоротно запуталась в собственных чувствах, как в густом тумане.

14 глава.

Сердце колотится, будто решило установить личный рекорд. Дрожащими пальцами открываю дверь — и замираю. Ну конечно, идеальное время для визита бывшего. Прямо в разгар того, как я чуть не поцеловала друга.

Передо мной, заполняя собой все пространство узкого проёма, стоит Тимофей. В его руках — невероятно пышный, пахнущий летом и нежностью букет белоснежных лилий. А на лице — та самая, когда-то сводившая с ума, ослепительная улыбка, от которой раньше захватывало дух и подкашивались ноги.

— Привет, красавица, — произносит Тим, и его голос звучит сладко. Но улыбка тут же меркнет, брови ползут вверх. Он оглядывает меня с ног до головы, и его взгляд задерживается на моих волосах и плечах, припорошенных мукой.

По спине бегут ледяные мурашки. Я-то стою, как дура, вся в муке, с пылающими щеками и растрепанными волосами. Боже правый! Он сейчас все поймет — и мое смущение, и эту дурацкую ситуацию на кухне, и то, что происходит между мной и...

— Кто там? — раздается спокойный, но отчетливый голос из глубины коридора.

Из-за угла, стирая с руки остатки муки, появляется Тёма. Он замирает в двух шагах за моей спиной, и я чувствую, как воздух мгновенно становится густым и тяжелым.

Картина, которая открывается Тимофею, должна быть сюрреалистичной: я, вся в муке, а за моей спиной — Артём, с таким видом, будто он здесь самый что ни на есть хозяин положения.

Лицо Тима искажается. Его глаза распахиваются широко от удивления. А Тёма за моей спиной будто превращается в статую — его плечи напрягаются, челюсть сжимается.

Они смотрят друг на друга через мое плечо, и в их взглядах — не просто неприязнь. Это первобытная, животная вражда. Да, у них раньше были стычки, мелкие разногласия, но они всегда мирились, как ни в чем не бывало... А сейчас они смотрят друг на друга как два волка на одной территории, готовые вцепиться друг другу в глотку. Воздух трещит от ненависти, и я зажата между ними, как между молотом и наковальней.

— Это тебе, — произносит Тим, с силой вкладывая букет мне в руки.

— Спасибо, — принимаю цветы. Лилии. Белые. Как символ невинности. Ирония ситуации была бы смешной, если бы не была такой грустной.

Голова идёт кругом, веки наливаются свинцовой тяжестью. Хочется просто присесть и закрыть глаза. Боже, что мне делать?Как развести этих двух быков по разным углам?

— Может, впустишь, или мне на пороге стоять? — Тимофей язвительно улыбается, но в его глазах — стальные осколки. Он кивает вглубь квартиры, где за моей спиной застыл Артём.

— Да, проходи, — отстраняюсь, давая ему дорогу, и, резко развернувшись, иду в сторону кухни. Сердце колотится так, что, кажется, его слышно в тишине. — Тёма, — бросаю через плечо, и Громов, будто на невидимой нити, молча плетётся за мной, его взгляд жжет мне спину.

Воздух на кухне густой, как кисель. Он пахнет жареным луком, тревогой и моими глупыми надеждами, что они хоть минуту проведут в одной комнате, не пытаясь перегрызть друг другу глотки.

Достаю вазу и налив воды, ставлю букет на подоконник. Хватаю тряпку и начинаю убирать следы рассыпанной муки. Тимофей садится за стол, наблюдая за нами. Тёма, стиснув челюсти, возвращается к плите. Он с такой силой ворочает на сковороде подрумяненные кабачки, что масло злобно шипит в ответ.

— Осторожнее, временный помощник, — слова Тима висят в воздухе, тяжелые и ядовитые. Он медленно поднимается, и его стул с громким скрежетом отъезжает назад. — Не чувствуй себя здесь как дома. Чужие кухни, как и чужие сердца, иногда ошибочно принимают гостей.

У меня перехватывает дыхание. Тряпка выскальзывает из пальцев и с глухим шлепком падает на пол. Тёма застывает у плиты. Он не двигается, но я вижу, как побелели его костяшки на руке, сжимающей ложку.

— Проблем с чужим я никогда не имел, — Тёма поворачивается, и его голос звучит опасно тихо. — В отличие от тех, кто потерял свое и теперь ползает у закрытых дверей.

Тим делает резкий шаг вперед. Его лицо искажается гримасой ярости.

— Я ничего не потерял! — его голос срывается на высокой ноте. — Мы просто взяли паузу! А ты тут вертишься, как...

— Как друг, — Артём перебивает, и в его глазах вспыхивает холодная сталь. — То, чего ты, судя по всему, никогда не понимал. Для тебя люди — либо собственность, либо никто.

— Друг? — Тим язвительно смеется, но в его смехе нет веселья. — Это твой статус? «Лучший друг»?Удобно, да? Пригрелся рядом, пока у нас ссора!

У меня уже не остаётся сил даже на обиду. Эти слова... они просто падают в пустоту. Хочется только одного — чтобы все это закончилось.

— Тим, прекрати! — наконец вырывается у меня, но он даже не смотрит в мою сторону.

— Я уже все понял по твоему лицу, когда открылась дверь, — он бросает мне через плечо, не отрывая взгляда от Артёма. — Ты вся перемазана, он тут хозяином похаживает... Вы думали, я не пойму?

Тёма, наконец, отходит от плиты. Всего один шаг, но он кажется угрозой.

— А тебе вообще какое дело? — его вопрос повисает в воздухе. — Ты здесь кто? Бывший. Со всеми вытекающими.

— Я тот, с кем у нее было все! — кричит Тим, и его кулак с силой бьет по столешнице. Тарелка подскакивает и со звоном падает на пол. — А ты что? Тень! Запасной вариант!

Тишина, наступившая после этого, оглушительна. Я вижу, как мышцы на щеках Артёма напряглись. Он смотрит на разбитую тарелку, потом поднимает взгляд на Тима.

— Убирайся, — говорит Тёма так тихо, что я почти читаю это по губам.

— Или что? — Тим бросает вызов, его грудь тяжело вздымается. — Вышвырнешь меня из чужого дома?

Они стоят нос к носу, два разъяренных самца, готовые разорвать друг друга. А я зажата между ними, понимая, что сейчас все рухнет — наша дружба, остатки приличия, весь этот хрупкий мир.