Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 7

— Всем слушать, — сказал я, и стоявшие рядом повернулись ко мне; Аде я показал лицо. — Василиса держит позицию — по ту сторону, как держала бы по эту. Никто за разрыв не идёт, никого я туда терять не буду — её оттуда берут не руками, её оттуда берут, сняв то, что это место держит. Страж, — я кивнул на гряду, где пластины всё ещё медленно перетекали, — у него под правой пластиной что-то, что он бережёт, как я бережу руку. У него есть связка, которая белеет, когда щит вверх. У него есть память, которую я уже кормил и ещё покормлю. И у нас есть сто сорок секунд — расписание, по которому это место живёт.

Чуть ослабил левый хват, разминая большой палец. Древко осталось в ладони; острие по-прежнему смотрело к гряде.

— Тони, Тагир — со мной. Второе звено — на метке, держите разрыв в глазах и Василису в глазах. Начинаем последний заход сегодня. Не потому что «потом вернёмся». Потому что возвращаться будет некуда: окно у стража и разрыв у метки живут в одном расписании, и я хочу успеть к обоим, пока они открыты.

Страж за грядой перестал перетекать. Он развернулся в нашу сторону всем корпусом — медленно, с достоинством вещи, которая тоже успела подумать.

За разрывом поднялась ещё одна зелёная пара: длинный мазок, короткий мазок. Василиса видела нас. Василиса работала.

Я собирался работать тоже.

Перед последним заходом проверил людей. Тагир уже успел поднять щит, Яна держала перевязанную руку у груди. Так идти на следующий удар нельзя; сперва пусть выдохнут и поедят.

— Пятиминутка быта, — сказал я. — Кто не жрал — жрёт. Кто не пил — пьёт. Инга, Яна — ко мне, на плиту. Борис — нить и узлы, полный отчёт. Всё остальное подождёт пять минут, потому что мёртвые и обессиленные не берут стражей.

Тони немедленно уселся на камень и достал припасы с видом человека, который устроил себе обеденный перерыв в чужом кошмаре. Тагир прислонил щит к валуну, провёл пальцами по борозде — глубиной в палец, полученной в нынешнем заходе, — и молча взял в руки сухарь. Ада встала так, чтобы видеть и меня, и второе звено сразу, — её личная геометрия, отработанная годами: глухому в строю нужен угол обзора, а не место в шеренге.

Яна подошла с Ингой. Предплечье было перевязано чисто, туго, узел сидел сбоку, не под кистью — Инга вязала умно. Но Яна держала руку подтянутой к груди, и я видел, что её злит не боль. Её злит, что она теперь «раненая».

— Садись, — указал левой на свободный край плиты. — Инга, огласи.

— Разрез неглубокий, края ровные, повязка чистая, — отчеканила Инга. — Кровь остановлена. Мышца не задета, сухожилие целое. Рабочая кисть — правая, у неё ранено левое предплечье, то есть стрелять она может. Проблема одна: рывок.

— Какой рывок, — Яна опустилась на плиту, придерживая раненую руку здоровой. — Я стреляла с худшим.

— С худшим — не стреляла, — сказала Инга, не повышая голоса. Придержала Яну за локоть, когда та попыталась показать свой хват. Яна дёрнула плечом, но руку оставила на месте. — Разрез поперёк предплечья. Любое резкое разгибание — отдача, дёрг, испуг — края разреза расходятся. Ты не умрёшь, но ты выйдешь из строя на неделю, а у нас тут на неделю никто не выходит, тут на неделю остаются. Значит правило: стреляешь только без рывка. Плавный спуск, плавное дыхание, плавная голова. Плавно — это не медленно, это без испуга.

— Покажи ей, как это выглядит, — сказал я.

Инга взяла Янину руку — левую, раненую — и положила себе на ладонь.

— Смотри. Ты цедишь спуск, как цедишь воду из полного горла бутылки. Не капля за каплей — струёй, но ровно. Рука при этом вот здесь, — она слегка придержала предплечье сверху, — поддерживается вот этим хватом. Повязку не тянешь, предплечье не выворачиваешь. Дёрнешь — опять пойдёт кровь. Держишь спокойно — края разреза остаются вместе.

Яна осторожно согнула пальцы на Ингиной ладони. Под повязкой натянулась кожа; она остановилась, ослабила хват и попробовала ещё раз, уже медленнее.

— Дистанцию выберу сама, — сказала она.

— Нет, — сказал я, и она вскинула на меня глаза, и я договорил: — Дистанцию выберешь сама — из тех, что я назову. Ближе тридцати шагов страж тебя достаёт проносом за полтора темпа. Дальше шестидесяти твой болт по пластинам — щекотка. Значит твой коридор от тридцати до шестидесяти, и внутри него — командуй. Где тебе спокойнее?

Она посмотрела на гряду, на стража — тот стоял, полуповернувшись, пластины перетекали медленно, он всё ещё переваривал свой позор с ложной линией. Потом на свою руку. Потом сказала:

— Сорок пять. Отметка по борозде на щите Тагира — я её вижу, у неё ровная кромка. Стрельну по кромке наведения, если он вскинет щит.

— Принято, — сказал я. — Сорок пять — твоя. Инга, рядом с ней, оттяжка при выстреле — твоя. Руслан — их левый край.

Руслан кивнул коротко. Он вообще был из тех, кто за день говорит меньше, чем Тони за перекур, но его фланг за весь день не дрогнул ни на шаг, и я ценил это дороже остроумия.

А у Бориса уже шёл спор. Разумеется, с Тони.

— Я говорю: узлы на оттяжке надо перекинуть через плечевой виток, — Борис стоял над размотанной нитью, и пальцы его перебирали фосфорные узлы, как чётки. — Сейчас нить лежит по старой линии. Если сброс придёт с той же стороны, что в первый раз, оттяжка ляжет на камень и узлы уйдут под кромку. Я их потеряю.

— Борис, — Тони даже жевать перестал. — Нить лежит. Узлы на месте. Восемь штук, я сам видел. Твоя нить — единственная честная вещь в этом вранье вокруг, и ты собираешься её перевязывать посреди поля, потому что тебе не нравится, как она ляжет гипотетически.

— Не гипотетически. Расчётно.

— Вот! — Тони ткнул сухарём в его сторону. — Он говорит «расчётно». Катя, ты слышишь? Он будет перевязывать якорь по расчёту, когда в тридцати шагах стоит вещь с пикой, которая учится быстрее нас всех.

— Слышу, — ровно отозвалась Катя из рации. — И фиксирую позицию Бориса как обоснованную.

— Спасибо, Катя, — сказал Борис.

— Но, — добавила Катя, — перевязку — после доклада Димы о решающем заходе. Порядок операций, Борис. Сначала враг, потом гипотезы.

Борис засопел, но кивнул. Я поймал его взгляд и сказал негромко, одному ему:

— Ты прав, что видишь риск. Он прав, что видит момент. Сделаете вместе, после. Тони — руки, Борис — голова. Разойдётесь по ролям — сделаете в два раза быстрее, чем каждый в одиночку.

— Так всегда, — вздохнул Тони. — Эксплуатация дружбы продолжается.

А я уже не слушал. Я стоял у разрыва.

Василиса была там — живая, зелёные пары мазков светились на её камне ровно, и по ним я мог сверять её цикл, как по маяку. Она работала безостановочно: длинный мазок — начало, короткий — подтверждение, пауза, снова пара. Поднял запястье с секундомером и поймал две её пары подряд. Пришлось держать его рядом с лицом, чтобы смотреть и на циферблат, и на Василисин камень.

— Катя. Между василисиными парами — сто тридцать девять, потом сто сорок. Сверь с собой.

Пауза. Потом:

— Сверила. У меня сто сорок и сто сорок. У неё чуть плавает внутрь. Дима, она там чуть быстрее нас.

Быстрее. Или её повтор был короче. Числа пришлось повторить про себя: сто тридцать девять, сто сорок. Слишком маленькая разница, чтобы судить о ней по моим часам. Поднял левую ладонь к Василисе и окликнул её, забыв, что она меня не слышит:

— Василиса!

Она не слышала — звук через разрыв не шёл, мы это проверили ещё утром. Но она видела. Она подняла лицо к моему жесту, потом ткнула пальцем себе под ноги, в камень, и начала рисовать быстро, крупно, поворотом корпуса так, чтобы я читал каждую черту.

Сначала — страж. Грубо, узнаваемо: сегменты, щит, пика. Потом она нарисовала щит крупнее и из-под него — стрелу вниз, в брюхо. Потом сложила пальцы и показала: раз, ещё раз, третий — и на третий раз прижала ладонь плоско к камню: полный. Открылся.

Три захода. У её стража — у её копии нашего стража, в её повторе — окно открывалось на третий повтор одного рисунка. Полностью.

Потом она потёрла свободный край камня и принялась писать цифры. Пришлось податься вперёд: фосфорный след с этой стороны был бледнее, а Василиса торопилась. Сначала — двести двадцать. Потом — двести. Цифры она вывела над старыми парами мазков, после чего указала на свежую: сто сорок. Потом начертила линию, перечеркнула её, начертила короче. Перечеркнула. Ещё короче.

— Катя, я читаю: её циклы укорачиваются. Было двести двадцать, потом двести, сейчас сто сорок. Она показывает: будет ещё короче.

— У нас — сто сорок стабильно, все девять отметок, — сказала Катя. — Если у неё сжимается, а у нас пока нет…

— Значит либо её сторону тянет первой, либо наша за ней следом, — закончил я. — Спасибо, Василиса!

Она не слышала «спасибо». Но она увидела мою левую ладонь, поднятую и повернутую — «принял, данные получил». И тогда она сделала последнее: показала на стража — своего, за спиной, в её повторе, я не мог его видеть отсюда — потом на меня, потом сжала кулак. «Бери». Она мерила соседний повтор и приказывала мне брать нашего. Даже отсюда, даже через волос разрыва, она оставалась вторым командиром, которому не нужны слова.

Вернулся к людям и пересчитал, пока они собирались у плиты. Девять. На месте Василисы остался проход, никто его не занял. Встал так, чтобы за Адиным плечом по-прежнему видеть её зелёные метки.

— Доклад решающего захода, — сказал я. — Ада — лицо мне, работаешь на второе звено. Слушайте целиком, перебьёте — начну сначала.

И я выложил им то, что складывалось у меня в голове с первых ложных заходов.

— Мы считали это место часами. Секундомеры, пары секунд, расхождение одиннадцать. Это работало — и этого больше недостаточно: Катя держит внешний счёт, мой секундомер внутри уже отстаёт, а страж отвечает на сбросы самого поля. Сегодня я понял штуку проще и злее. — Уперев пику в край плиты, достал брусок фосфора и поднял его в левой. — Место сбрасывает. Петляет. И каждый его сброс отражается на том, что через него прошло. — Я кивнул на нить Бориса. — Борь. Когда был первый повтор плиты — что ты почувствовал в нити?

Борис ответил не сразу. Он перебирал в памяти узлы, я видел это по пальцам.

— Рывок, — сказал он наконец. — Мягкий. Как будто нить на секунду стала короче и тут же отпустила. Я тогда решил — камень подвинулся.

— Камень не двигался. Нить отражала сброс. Место дышит — нить чувствует дыхание. — Я повернулся ко всем. — Значит, мне больше не нужно ловить сброс секундомером. Мне нужно чувствовать его через нить. Борис — ты и Тони, у якорного конца. Тони держит, ты читаешь. Каждый сброс — ты орешь «хлоп» в канал. Не когда вспомнишь — сразу. Это будет мой метроном. Страж пересматривает свои ответы не по часам — по сбросам. И я зайду не «через сто сорок секунд», я зайду между двумя хлопками, когда его пластины в середине перетока и он максимально глух к нюансам.

— То есть мы теперь живой будильник, — сказал Тони. — Ладно. Но учти, командир: орать я буду художественно.

— Ори как хочешь, главное — сразу.

— А теперь главное, — сказал я, и все стихли сами. — Смотрите на пику.

Убрал брусок в подсумок, положил пику на плиту поперёк и левой раскрыл замковое кольцо на верхней секции — того самого старого образца, секции у неё шли с натугой, я её смазывал ещё в городе, — и, придержав древко коленом и неподвижной правой, уложенной сверху просто весом, вынул наконечную секцию целиком. Остриё с зазубриной — знакомой, старорежимной, как у пики стража. Целый локоть стали.

— Аким.

Аким молча протянул руку. Я вложил секцию ему в ладонь.

— Держишь. Как держал бы мой пульс. Когда я подам левую руку вот так — — я показал, ладонь ковшом, — вкладываешь мне её рукоятью вперёд, в саму ладонь, точно, без поправок. Правая у меня не берёт. Всё переснаряжение — одна левая, и это не проблема. Это план.

— Пустым древком? — Тагир опустил взгляд на освобождённое гнездо, затем посмотрел на секцию в руке Акима. Щит держал рядом: и здесь ждал нового выпада.

— Пустым древком, — сказал я. — Страж уже знает мою пику: локоть наконечника, зазубрина, верхняя линия. Он знает её вес и её длину, он по ним строил ответы. Я дам ему верхнюю линию пустым древком — тем же рисунком, что кормил трижды, той же жертвой. Он узнает атаку — узнает по линии, по темпу, по моей левой. Он вскроется на ответ, как вскрывался у Василисы на третий раз. А когда он вскроется, у меня в левой будет не древко. У меня в левой будет отдельное остриё. В таком хвате он его ни разу не видел: весь этот заход оно будет лежать в руке у Акима. Он обучен тому, чего уже не существует. Я беру его на обучении.

Тони три секунды переводил взгляд с наконечника на пустое древко. Потом перестал жевать и кивнул:

— Жестоко, командир. Мне нравится.

— Ада, — я повернулся к ней лицом. — Повтори второму звену.

Ада развернула двумя взмахами: древко — отдельно, остриё — отдельно, ладонь ковшом. Василисина школа, моя школа — жесты ложились точно, второе звено кивало.

— Порядок захода, — сказал я. — Я иду первым и один. Тагир и Руслан — страховка щитами, по моему «сброс» — закрываете меня, если он достал. Тони — с Борисом на нити, метроном. Яна — сорок пять шагов, по кромке борозды, работает только если его щит ушёл вверх и держится дольше темпа. Инга — за Яной. Аким — в трёх шагах за моей спиной, слева, в моей мёртвой для стража зоне. Ада — эхо. Вопросы.

— Один, — сказал Тагир. — Если не вскроется с первого?

— Вскроется не с первого, — сказал я. — Он упрямее, чем его обучение. Первый заход он съест и не откроется — он будет проверять, тот ли я дурак, за которого себя выдаю. Я это знаю, и я готов платить за это второй раз тем же рисунком. И третьим, если надо. Я не ищу удар с первой попытки. Я ищу удар с последней, где он уже уверен, что раскусил меня до конца. Когда решит, что мой следующий шаг ему известен, вложится в ответ до конца. Мне как раз нужен этот полный пронос.

— Хлоп! — неожиданно гаркнул Тони.

Несколько человек возле плиты подпрыгнули. Ада, прочитав «хлоп» по губам Тони, резко обернулась к нити.

— Что? — невинно сказал Тони. — Тренировка сигнала. Кстати, командир, настоящий был только что. Борис, подтверди.

— Подтверждаю, — сказал Борис, и в его голосе было то, что у Бориса заменяло удивление. — Сброс. Мягкий, через нить. Ты почувствовал?

— Почувствовал, — сказал я — и это была правда. Нить дёрнулась, я увидел, как фосфорные узлы на миг вспыхнули ярче, будто по ним пустили ток. Место дышало, и дыхание его было теперь у нас в руках, со звуком, в канале.

— Тогда работаем, — сказал я. — Все по местам. Василиса там тоже работает — не подведите её.

Я шёл на стража пустым древком, и это было похоже на то, как идти на медведя с палкой от швабры — если бы палка от швабры уже трижды сегодня чуть не стоила тебе руки. Древко без наконечника лежало в левой легче на добрый локоть, и я заставлял себя не компенсировать вес, не удлинять замах, держать старый темп, старую амплитуду. Страж не должен был заметить разницы. От более лёгкого древка плечо так и просилось подняться выше; приходилось удерживать его в прежней линии. Наконечник у Акима за спиной будет ждать до самого раскрытия связки.

Аким держался в трёх шагах слева за спиной. На повороте его тень мелькнула возле моей ноги. Ни звона секции, ни тяжёлого шага: так и договаривались, страж должен следить за мной, а не за ним.

Страж увидел меня на дистанции и развернулся. Пластины пошли перетоком — медленно, тяжело, думающие пластины. Он помнил. Он очень хорошо помнил.

— Хлоп! — крикнул Тони.

Сброс. Я держал темп.

Первый заход я дал ему чистую копию: верхняя линия, укороченный шаг, полшага не дойти, честная жертва. Древко пошло по той же дуге, где трижды ходило остриё.

И он не вскрылся.

Щит дрогнул — на волос, на проверку — и остался внизу. Лапа-сегмент не метнулась. Он просто стоял за своим щитом и смотрел сквозь мою атаку, как смотрит экзаменатор на ученика, который списывает у самого себя. Пика его шла мне в контр — не в запасную позицию, не в память, в живую, в текущую, в то место, где я действительно был.

— Сброс! — рявкнул я и ушёл влево-вниз, и в тот же миг створка Тагирова щита ударила мне за спину, и пронос стража лёг в неё с сухим злым звоном.

Перекатился через левое плечо, прижав правую к груди, и встал. Пустое древко осталось в левой; пальцы свело вокруг него, прежде чем удалось ослабить хват.

— Хлоп! — донеслось с нити.

— Он не купил! — крикнул Тони. — Командир, он тебя не купил вообще!

— Купил, — сказал я, восстанавливая дыхание. — Он купил главное. Он купил, что я всё ещё тот дурак с той же атакой. Он просто решил не платить за вскрытие сразу. Он решил подождать, проверяет на прочность мою глупость. — Я сплюнул. — Терпеливый. Хорошо. Я тоже.

Второй заход — на следующем хлопке, я вошёл в темп между сбросами, когда его пластины плыли. Та же линия, тот же шаг, всё как прежде — но в конце я сделал ошибку. Настоящую, маленькую, дорогую: замах на волос длиннее, чем нужно. Учебная ошибка уставшего человека, который третий раз повторяет не сработавший приём, потому что думает, что бил недостаточно сильно.

Он это видел у людей тысячу раз. Он это ел.

Щит пошёл вверх. Лапа метнулась в мою линию — на опережение, в воспоминание, — и пронос его уже раскручивался, чтобы наказать меня за жадность. Нижняя связка — белая, растянутая, тонкий сегмент на полпальца ниже прежней — открылась.

И я понял: рано. Он открылся на две трети, страхуя лапой, пронос идёт, я не успеваю. Окно было — и окно было с прикрытием.

— Сброс!

Щит Тагира. Звон. Я вылетел из-под него, и в голенище мне ударило каменной крошкой, и где-то справа коротко, отчётливо, без рывка — Яна. Болт чиркнул по кромке наведения и ушёл в щель под щитом, страж дёрнулся всем корпусом, не раненый — оскорблённый.

— Вторая готова! — крикнула Яна, и голос её был злой и счастливый одновременно.

— Не тратить! — крикнул я в ответ. — Ты — мой третий шанс, не его второй!

Второй заход показал, где я поторопился. Страж выдвинул лапу под связку, оставив себе страховку. Я играл его жадность — а надо было играть его гордость, заставить довести ответ без этой защиты. Он вскрылся на две трети и получил болт за жадность. Теперь он знал: мой рисунок — наживка, и он почти гордился тем, что раскусил её. Следующий шаг в его логике был простой и железный: этот человек пойдёт на тот же рисунок третий раз в отчаянии — и тогда, на пике своей самонадеянности, страж покажет ему полное вскрытие и полную расплату. Не потому что нужно. Потому что он обучен наказывать. После моего лишнего замаха он довёл пронос почти до конца. Если ещё раз предложить такую ошибку, он может решиться убрать страхующую лапу. Мне останется выждать; под половинное окно больше не полезу.

Третий заход я должен был отдать ему как капитуляцию. Как человека, который всё потерял и пошёл на старое, потому что нового у него нет.

— Хлоп! — Тони.

Между сбросами. Я пошёл.

Всё то же. Верхняя линия, тот же темп, то же древко. Но теперь я нёс в теле проигрыш: плечи на четверть тяжелей, шаг на четверть короче, дыхание слышное. Я был человеком после двух провалов. Я был предсказуем до тошноты.

Он вскрылся полностью.

Щит — вверх, до упора, торжествующе. Лапа — в мою старую линию. Пронос — по всей дуге, в расплату, без страховки, потому что наказывают полной мерой. Нижняя связка — белая, тонкая, растянутая — лежала передо мной голая, как открытая ладонь.

Аким сократил свои три шага, заходя вплотную за моё левое плечо под прикрытием Тагира.

Пустое древко я выпустил по ходу удара — вверх, по старой заученной линии, подальше от связки, и Аким подхватил его на лету. Ладонь освободилась — вся, до костяшек.

Левая рука — ковшом, назад.

Глава 3

И в неё, точный, холодный, рукоятью вперёд, лёг локоть стали из руки Акима.

Страж бил в человека с пустым древком и старой ошибкой. А под его связкой снизу, из-под его трижды обученной памяти, уже шло остриё, которого он никогда не видел, — короткий, страшный, на всю левую, снизу, в раскрытие.

Звук был такой, будто лопнул лёд на реке.

Пика моя вошла в нижнюю связку, разорвала тонкий сегмент и ушла вверх, в глубину, под правую пластину — туда, куда он всю жизнь прятал то, что берёг. Та самая пластина, которую он держал, как я держу руку. Зазубрина сделала своё старорежимное дело: вышла с мясом.

Наконечную секцию я вывел из связки обратным рывком и передал в свободную руку Акима. Он держал древко другой; вся сталь осталась у него. Моя левая освободилась.

Пронос его — расплатный, полный — всё-таки дошёл. Упрямство у этой твари было не в пластинах, упрямство было в самом корне её: даже с пробитой связкой, даже падая, она доворачивала удар по выученной памяти. Я знал, что так будет, — и заученный ответ ждал наготове: шаг влево-вниз, колено в камень, пустая уже рука — и Тагиров щит над моей головой, и пронос ударил не в меня, в борозду, в старую борозду, углубив её на палец.

Страж рухнул на бок. Пластины перетекали последний раз — медленно, беспорядочно, как последние слова человека, который забыл язык.

— Жив! — крикнул я. — Жив ещё! Тагир, Руслан — фиксация щитами, разворот брюхом кверху, на счёт! Инга — ко мне! Не для меня — за инструментом стой!

Инга опустилась на колени рядом с тушей, но свёрток подтянула со стороны моего свободного плеча. До подрагивающей пластины оставался локоть.

— Ближе пока нельзя?

— Пока держат щиты. Рулон сюда, рукоятями ко мне.

Тварь ещё ворочалась под железом, а у нас уже лежали наготове чехол и инструменты. Извлекать придётся сейчас; ждать её последнего вздоха поле нам не даст.

Тагир и Руслан взяли тушу щитами с двух сторон и опрокинули, как опрокидывают плиту: раз, два — пошла. Щиты легли на пластины стационарно, борозда к борозде, две глухие крышки. Яна с Ингой уже разворачивали инструментальный свёрток; Яна держала раскрытый рулон двумя руками — правой и догруженной левой, без рывка, ровно, как учили, — и при каждом толчке туши Яна подавалась всем корпусом, сберегая предплечье. Края рулона оставались на одном уровне. Хорошо запомнила Ингу. Такой можно доверить дело и тогда, когда самому уже нечем держать.

Зазубрина вывернула край правой пластины стража наружу. Пришлось наклониться под неё: в глубине, на расстоянии локтя от края, лежало то, что он берёг.

Узел. Горячий, тёмно-серый, крупнее кулака, жил — да, жил, я видел, как по нему шли волны, синхронные с перетоком пластин, — и гасли, гасли, гасли.

— Горячий, — сказал я. — Беру сам. Ада — чехол!

Ада уже разворачивала изолирующий чехол — обычный, армейский, никакой мистики: плотная матерчатая гильза, шнуровка, глухой карман. Она держала его раскрытым и смотрела не на узел — на меня, губы мои она читала и без слов.

Левая рука. Только левая. Я взялся за узел — горячо, глубоко горячо, как берутся за камень у костра, — и потянул ровно, без рывка, по оси, как учат вытаскивать оружие из раны: не выдирать, выводить. Узел шёл туго, сидел в твари на корню, на живом корню — осколки пластин вокруг него ещё сжимались, держали.

— Хлоп! — крикнул Тони с нити.

В момент сброса хватка пластин ослабла, и узел вышел. Левая дёрнулась к груди под неожиданно освободившимся весом; успел удержать добычу над раскрытой гильзой.

Чехол Ады был уже тут. Я опустил узел в гильзу левой, Ада затянула шнуровку — у неё это вышло в два счёта, руки отточенные, — и упакованный, глухой, потяжелевший свёрток лёг в ладони Бориса, который подоспел именно в эту секунду. Он подставил обе ладони снизу, дождался Адиного кивка и только тогда принял вес. Дай ему понятное дело — обойдётся без споров.

— Принял, — сказал Борис и обхватил свёрток обеими руками, как ребёнка. — Тяжёлый. И он… — он прислушался. — Он тикает.

— Это не тиканье, — сказала Ада. Она говорила редко, голос резкий, поставленный, вибрации она чувствовала телом раньше нас. — Это память. Он помнит повторы. Все, которые тут были. Он их записывал.

Мы все посмотрели на свёрток.