Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 7

— Эхо-ядро, — сказал я. — Локальная память циклов. Это место жило через него — или через такие, как он. Значит, теперь у нас есть то, чего нет никому: не прибор, не догадка — сама запись. Новый ресурс, ребята. Ядро наше. Будет чем проверить, что это место с нами делало.

— Мотивирует, командир. — Тони поправил нить у ближайшего узла. Говорил тише обычного и всё косился на закрытый чехол.

— Древко — собрать.

Аким прижал длинную секцию к боку и подал мне следующую стыком вперёд. Левой соединил их, провернул замок; он удерживал древко, пока я ставил наконечную. С трёхсекционной пикой можно было снова работать. Цепь выбрала слабину. Зазубрину вытер о лоскут, свисавший с туши: своё железо оставляем при себе.

— Ничего не берём со склада, всё своё носим своё. Нить?

— Нить жива, узлы все, — отозвался Борис со свёртком в руках. — И, Дима. Хлопы…

— Что хлопы?

Борис молчал секунды две, и это были плохие две секунды.

— Хлопы идут чаще.

Я обернулся к плите с разрывом — и увидел. Зелёные пары Василисы шли-шли — и вдруг легли чаще. Пауза между длинным-коротким сжалась на глазах.

— Катя! Наружные отметки, срочный замер!

— Уже, — голос Кати был по-прежнему ровным, но между цифрами она набирала воздух так, что было слышно в канале. — По моим часовым меткам на камнях у кромки цикл уже короче прежнего. Сто тридцать один. Повторяю замер… сто двадцать шесть. Дима, он падает. Прямо сейчас, у меня на глазах.

Ада стояла с прибором, поднятым к полю, и лицо её было неподвижно и страшно.

— Падает, — подтвердила она голосом. — Сто двадцать два. Сто девятнадцать. Поле сжимается.

Сжимается. До извлечения узла Катя называла сто сорок; теперь Ада успела сбросить ещё три секунды, пока я переводил взгляд с прибора на разрыв. Зелёные пары мелькали всё чаще. Пот на спине остыл под курткой. Мы забрали узел — и сразу потеряли прежний запас времени. Связь слишком явная, чтобы отмахнуться; объяснять её будем, когда Василиса окажется рядом.

— Все ко мне! — сказал я. — Слушать молча. Ядро добыли, своё железо сохранили, все десять живы. И теперь знаем, как брать такую тварь. Но плата уже назначена: поле сжимает цикл. Что это значит практически: наши сто сорок стали меньше и становятся ещё меньше. Петля, в которой мы ходим, — не бесконечное поле. Она сходится. Куда — не знаю. За какое время — посчитаем по Катиным отметкам, по ним одним и будем считать, свои секундомеры внутри больше не аргумент.

Я повернулся к разрыву.

Василиса стояла там, у своей зелёной метки, — живая, целая, и она всё поняла раньше меня, потому что её пары легли теперь не счётом, а сплошной частой чертой: непрерывная сигнализация. Она показала на свою метку, потом на меня, потом сжала две ладони вместе и развела: нить. Тянут.

— Фиксируй, Катя, — сказал я в канал. — Василиса жива, на позиции, её фосфорная метка светится с нашей стороны через разрыв — устойчиво, я вижу её зелёной. Это не рисунок и не мираж. Это реальная нить до живого человека. У нас есть метка, есть сигнал, есть сжимающееся поле. Девять здесь, одна там — десять живых. Пока десять.

— Пока десять, — повторила Катя. — Дима. Сто одиннадцать.

Сто одиннадцать. До снятия ядра было сто сорок.

— Собираемся, — сказал я, и левая рука уже легла на собранную пику, а правая тупо, послушно легла сверху — опора, только опора. — Тони, Борис — нить и якорь. Тагир, Руслан — щиты, туша остаётся, она своё отдала. Ада — прибор непрерывно, озвучиваешь каждые двадцать. Аким — шаги. Инга — Яна под руки, поддержку раненого предплечья не снимать. Яна — к Инге, дальше идёте рядом. Дистанцию до разрыва задаю я.

— А Василиса? — Яна задержалась у Инги, вытянув шею к разрыву. Остальные уже подхватывали железо, но тоже замедлились, ожидая моего ответа.

Я смотрел сквозь волос разрыва на её зелёный огонёк — единственную честную вещь в поле, которое начинало врать всё быстрее и всё жаднее.

— Василиса — наша, — сказал я. — У неё метка, у нас нить, у поля — расписание, которое мы уже один раз обыграли. Обыграем и второе. Идём.

— Сто девять, — сказала Ада за моей спиной ровным резким голосом.

Петля сжималась. Мы пошли вперёд — все девять по эту сторону и одна, живая, упрямая, с фосфором в руке — по ту.

Метка Василисы то вытягивалась зелёной полоской, то снова собиралась в огонёк. С каждым шагом следил за ней: светится, светится. Только бы дойти, пока она ещё может нам отвечать.

Сто семь.

Ада назвала это число, едва мы остановились у плиты. За короткий переход ушли ещё две секунды цикла. Перевёл дыхание и поправил ортез на груди: ремень врезался под мышку, а впереди нужно было тянуть человека. Девять человек стояли у плиты с разрывом, и за волосом разрыва, в чужом повторе, горела зелёным метка Василисы.

Сто четыре.

— Дима, — Катя выдержала паузу, пока Ада договаривала число. Задержал дыхание, вслушиваясь: сейчас важнее услышать Катю, её часы снаружи. — По внешним отметкам падение стабилизировалось в районе девяноста — ста. Но рывками. Оно не падает ровно — оно ступенями. Пропускает.

— Пропускает?

— Пропускает циклы. Я вижу это по трём фосфорным меткам на камнях у кромки: они вспыхивают не каждая. Одна — горит, вторая — горит, третья — вспыхнула и через один. Петля не сжимается плавно, она сбрасывает витки. Как будто... — пауза, я почти слышал, как она щёлкает колпачком хронометра, — как будто кто-то сматывает нить, и иногда нить проскакивает.

Проскакивает. Я повернулся к Борису.

— Нить. Что чувствуешь?

Борис прижал свёрток с узлом к боку, придерживая локтем, а свободной ладонью охватил верёвку. На сильном хлопке стиснул её, потом разжал пальцы и положил на нить снова. Я наклонился к нему, стараясь поймать момент: когда отпускает и как скоро берётся опять.

— Хлопы стали... разными. — Борис говорил с паузами, пропуская через ладонь очередной толчок. — Раньше — одинаковые. Как сердце. Теперь — сильный, слабый, сильный, два слабых, сильный. И между двумя слабыми есть место, где нить... — он замолчал.

— Где нить что, Борис.

— Где нить как будто не здесь. Провисает. Половину секунды её нет. А потом есть.

Яна, державшаяся моего плеча, подняла голову:

— Это окно.

— Это окно. — Присел рядом с Борисом, приблизив глаза к уровню зелёной точки. В прежней жизни я узнавал такой азарт: ещё минуту назад выхода нет, а теперь нужно лишь вовремя заметить слабину. — Не одинаковое окно. Не «через сто сорок заходи». Разные. Слабый хлопок — нить почти не чувствует поля — поле в этот момент то ли слепое, то ли тонкое. Борис. Твой слабый хлопок и Василисина метка — они совпадают?

Борис посмотрел на разрыв. Зелёная точка за волосом чужого пространства мигала — не рисунком, ритмом, живым ритмом человека, который тоже считает.

— Дай мне двадцать секунд.

Двадцать секунд у падающего цикла — уже пятая часть последнего измеренного интервала. Мы ждали, глядя, как Борис держит ладонь на верёвке, а глазами — на зелёную точку. Яна дышала рядом со мной медленно, как учила Инга, «без испуга». Аким считал что-то про себя, губы шевелились. Тони молчал — вот это было хуже всего, Тони молчал.

— Совпадает, — сказал Борис. — Слабый хлопок — и её метка в этот момент горит ровнее. Ярче. Как будто в слабый хлопок её повтор... подныривает под наш. Или наш под её. Дима, я не знаю физику. Я знаю верёвку. В слабый хлопок верёвка до неё дойдёт.

— Проверяем. — Поднялся, прикидывая, откуда Василисе будет лучше видно мою руку. — Борис, дай слабый хлопок — предупреди за два темпа. Тони — у нити с ним. Ада — на мои губы, дублируешь второму звену каждое слово. Инга — ко мне с бруском.

Уложил пику на край плиты, в стороне от будущего отхода. Инга вложила брусок в освободившуюся левую ладонь. Прокрутил его большим пальцем, отыскав широкий целый край: след должен быть виден Василисе.

Я подошёл к разрыву. Василиса уже стояла у своей стороны — она видела движение и вышла, как выходят на связь: сама, без зова. Я показал ей левую ладонь: «внимание, работа». Потом ткнул пальцем в её метку, потом сжал-разжал кулак: пульс, ритм. Она поняла мгновенно — она всегда понимала с полуслова, а тут и слова не требовалось. Она подняла свой брусок и встала над камнем.

— Борис!

— Идёт слабый... сейчас... — пауза, — слабый!

Я мазнул фосфором свой камень с нашей стороны — одновременно, в тот же миг. И увидел: Василиса мазнула свой. Два зелёных следа, по обе стороны волоса разрыва, легли в одно мгновение.

И — я бы поклялся — они легли одинаково ярко. Ни один не бледнее. Ни один не дрожал. На два дыхания слабого хлопка разрыв был не разрывом. Он был царапиной на стекле. Дотянись — и стекло целое.

— Катя! Что у тебя в этот момент?

— Ничего, — сказала Катя, и я услышал в её голосе то, что она себе не позволяла: изумление. — У меня в этот момент всё обычно. Метки на месте, время идёт ровно. Дима, окно — только внутреннее. Снаружи его не видно. По вашим докладам вы просто стоите у плиты.

Только внутреннее. Значит, часам верить нельзя, секундомеру нельзя, Кате — можно, но она не видит. На верёвке Борис ловил слабину, за разрывом Василиса отвечала зелёной вспышкой. Эти два сигнала совпали у меня на глазах. На них и пойдём; Катя отсчитает снаружи, когда дам ей начало.

— Так, — сказал я, и остальные повернулись ко мне, Ада встала в свой угол. — Теперь — как я её вытащу. Слушать до конца.

Я присел и начал рисовать бруском прямо на камне, крупно, как рисуют план на песке.

— Разрыв — не стена. Разрыв — это когда мой повтор и её повтор идут рядом и не совпадают. В слабый хлопок они совпадают на два дыхания. Значит, в слабый хлопок я могу дотянуться до её метки — рукой, живой, левой. Но дотянуться — не вытащить. Вытащить — это вес. Её вес. Рывок на всю длину руки через границу, которая в любой другой миг режет меня, как волос режет стекло. Одной левой, с правой в ортезе, я человека не вытяну. Не потому что левая слабая — потому что рывок перераспределит меня самого, и меня затянет к ней, а не её ко мне. Обмен. Как утром. Место любит обмены.

— Тогда что? — Тагир опустил край щита на плиту возле моего ботинка. — Нас к тебе поставить?

Покачал головой: людей потянет следом, а разрыв рядом.

— Тогда — не я держу. Тогда держит бетон. — Я ткнул бруском в плиту под ногами. — Плита. Несущая, цельная. Шипы распрём в трещинах; Аким проверит, как держат под нагрузкой. Только после этого — рычаг. Механические стабилизаторы — оба — в крепление ботинок. Стабилизатор ставится не для того, чтобы я был сильнее. Он ставится, чтобы моё усилие уходило в плиту, а не в разрыв. Я — рычаг между бетоном и Василисой. Плита тянет вниз, я тяну вбок, Василиса — навстречу.

— А размыкание? — спросил Борис. Разумеется, Борис. — Как только ты её вытянул — ты стоишь закреплённый к плите на границе сходящегося поля. Думаешь, поле тебя отпустит погулять?

— Размыкает союзник. — Я поднял левую руку и показал на Акима. — Как только вес Василисы лёг мне в руку целиком — полный вес, не половина — Аким разблокирует оба рычага креплений и берёт меня за поясной ремень назад, на себя. Не раньше: раньше — рычаг уйдёт под нагрузкой и я поеду в разрыв. Не позже: позже — поле застёгнется со мной на шве. Окно даёт мне время дотянуться и вытянуть. Не даёт времени стоять.

— Темп, — сказала Ада. Она говорила редко и по делу, и вибрации она читала телом. — Окно умирает быстрее, чем рождается. Я его чувствую кожей. Слабый хлопок короче сильного. Ты успеешь дотянуться и вытянуть — если не будешь терять ни темпа.

— Не потеряю. Значит так. Сейчас — фаза подготовки, длинная, не спешим никуда: крепления, разметка позиций, сухая репетиция без разрыва, на Руслане вместо Василисы. Аким отрабатывает замки и отход. И только когда всё прогоним дважды — ждём слабого хлопка. В слабый хлопок — работа. Один раз. Кто-то скажет «а если не успеем» — ответ: не успеем — ждём следующего слабого. Окна идут сериями, Борис это уже видит. Но каждый слабый хлопок может оказаться последним, поэтому работаем так, будто этот — последний. Вопросы.

Яна приблизилась к рисунку, придерживая левое предплечье у живота. Посмотрела сперва на стрелку, потом за разрыв и тихо спросила:

— А она знает?

Я посмотрел за разрыв. Василиса стояла и смотрела на меня — на мои губы, на мои рисунки на камне, она не слышала ни слова, но она читала. Она всегда читала. И пока я рисовал ей план — плиту, рычаг, натяжение, человека, которого тянут вбок, — она уже рисовала ответ. На своём камне, крупно, поворотом корпуса.

Себя. Со согнутыми коленями. Стрелку — в мою сторону.

«Буду готова. Прыгну навстречу».

— Она знает, — сказал я. — Она всегда знает раньше меня. Работаем.

Фаза подготовки была длинной, и я не дал никому её сократить.

Механические стабилизаторы — два стальных компактных рычага с распорными шипами, старая полевая штука, их проверили перед нынешним выходом — легли на плиту. Я встал ногами на места разметки, Аким и Руслан монтировали крепления ботинок к шипам: каждый шип вошёл в трещины плиты, распёрся, Аким проверил каждый — не взглядом, весом, навалившись. Правый ботинок держал рывок в сторону разрыва, левый — в сторону разрыва и назад. Я стоял приколоченный к мёртвому камню.

— Сухая репетиция, — сказал я. — Руслан, ты Василиса. Стой за моей левой, на длине руки, полвеса. По моему счёту я тяну — ты отдаёшь вес в мою ладонь постепенно, не сразу. Аким, как только его вес в моей руке полный — разблокируешь рычаги. Где кнопки?

— Наружная сторона каждого, под большим пальцем, — Аким уже стоял на позиции, короткий, собранный, лучший замыкающий, которого я знал в двух жизнях. — Разблокирую правый и левый последовательно, в темпе, и — на поясной ремень, тяну назад.

— Гоним.

Мы прогнали трижды. Первый раз Руслан отдал вес рывком — дёрнуло левое плечо, ботинки встали носками в упоры. Удержав его за рукав, счёл ошибку вслух: «Василиса не рванёт, она умнее нас обоих, она отдаст вес плавно и в конце добавит толчок ногами — она это уже нарисовала».

Руслан вернулся на своё место. На этот раз сначала присел, наклонился ко мне и лишь потом перенёс вес.

— Так?

— Так. Дальше.

Второй раз всё сошлось, кроме разблокировки — Аким потянулся к правому рычагу через мою спину. В такой позиции он упирался рукой в мой бок, едва доставал пальцами до рычага. Счёл и это: «Обходишь снаружи, правый со стороны кромки — я тебя не закрою». Он обошёл и коснулся рычага, проверяя, достаёт ли с этой стороны. Третий раз был чистым. Четыре темпа: захват — вес — полный вес — разблок и отход. Четыре темпа; теперь надо было сверить их с окном.

— Теперь — держатель, — сказал я и повернулся к Борису.

Борис держал свёрток обеими руками у груди. Пока мы репетировали, он отступил на шаг, оставив Акиму место для обхода. Теперь повернулся ко мне вместе со свёртком; горячий чехол упирался ему в куртку. Приём в поле он угадал, добычу сберёг — и расставаться с ней не спешил.

— До сих пор держатель — ты, — сказал я ему. — Лучше тебя в этом поле никто не держит, и это не комплимент, это протокол. Но в окно я иду закреплённый, обе ноги в бетоне, левая рука — Василиса. Если ты окажешься рядом со мной на рывке — рискуем потерять сразу человека и узел. Добычу держим отдельно от линии моего отхода. Передаешь Аде. Чехол закрытый, темляк на запястье, стоять — позади плиты, за моей спиной, вне линии разрыва. Ада — слышишь меня глазами?

Ада кивнула и шагнула вперёд. Борис смотрел на свёрток ещё секунду. Потом — медленно, в две руки, сам, не выпуская из ладоней до последнего — передал его Аде. Темляк лёг на её запястье, глухая гильза повисла у бедра, и Ада положила на неё ладонь сверху — короткое, хозяйское движение. Для обходного листа запомнил передачу: до лагеря несёт Ада, там приму узел сам. Проследил, как она проверила темляк, потянув чехол вниз. Шнур выдержал; теперь можно смотреть на разрыв.

— Борис — на нить, теперь ты только метроном. Вслух, весь ритм: сильный, слабый, серии. Ори на весь канал, я в креплениях головой к разрыву, спиной к тебе.

— Орать художественно? — Борис обхватил нить свободной ладонью, выбирая место для пальцев.

— Орать точно. — Повернул голову, проверяя, хорошо ли слышу его из креплений.

— Постараюсь совместить. — Он поднял большой палец и снова уставился на Василисину метку.

Оставалось проложить страховку до самого пояса. Борис протянул мне конец нити, попросил повернуться боком и проверил, чтобы петля легла ниже ортеза.

Борис уже отдал чехол Аде. Теперь он сам, на коленях, прокладывал нить — от якоря по доступным камням, подгоняя петли, до самой последней метки у моего поясного ремня. Страховка была простая: если поле потянет меня сильнее расчёта, тянуть придётся не меня одного, а меня плюс верёвку плюс мёртвый камень. Он затянул последний узел, проверил натяжение ладонью и сказал только: «Держит». Затем мазнул фосфором на безопасной стороне плиты — место, где Инга примет Василису, если рывок получится.

Ада встала у плиты позади меня — чехол на темляке у бедра, ладонь сверху — и начала простукивать несущий ритм: костяшками по плите, тупо, ровно, в такт хлопкам Бориса. Она не слышала их — она видела его руку на верёвке и переводила хлопок в стук, чтобы самой стоять внутри счёта. Плита отдавала стук в подошвы моих ботинок. Второе звено читало его губы.

До следующего слабого хватало времени ещё раз связаться с Катей. Прижал подбородком край воротника, чтобы микрофон оказался ближе ко рту: каждое начало и конец ей нужно слышать отчётливо.

— Первый пробный слабый — по моему сигналу, — сказал я в канал. — Начало — мазок. Конец — мазок. Засеки, сколько он длится снаружи.

— Есть, — сказала Катя.

На слабом хлопке мы с Василисой мазнули камни; зелёные следы вспыхнули одинаково, и я крикнул в канал: «Начало!» Как только её след побледнел, дал второй сигнал: «Конец!»

— У меня пять с половиной, — отозвалась Катя. — Второй?

Второй слабый пришёл через два сильных. Мы с Василисой мазнули следы — совпали — и я дал Кате начало и конец снова.

— Пять. Ровно пять, Дима. Первый — пять с половиной, второй — пять наружных секунд, — Катя перечислила оба замера без паузы. По моим сигналам она засекла окно на внешних часах; теперь у нас появился предел, который можно было крикнуть вслух. — Даю тебе границу: по моему «пять» тебя на кромке быть не должно. Услышь мой счёт — слушай его как будильник.

Глава 4

— Принято, — сказал я. — Наружная отметка — старт от Кати. Работаем. После Катиных замеров оставалось дождаться рабочего хлопка. Проверил, куда дотянусь левой: пальцы доходили до края собственной метки. Дальше начинался разрыв. Сжал кисть, разжал, снова опустил ладонь. Я стоял приколоченный к плите, левая рука свободна и разогрета, правая в полуортезе прижата к груди — опора, только опора. За спиной заняли размеченные места: Тагир и Руслан со щитами — слева и справа от линии разрыва, створки наготове; Инга за Яной, оттяжка на шов; Тони на полшага позади Акима — «на всякий, командир, вдруг вас двоих тащить придётся, я слабый, но обиженный». Катя снаружи держала свои часы и свой голос.

Василиса за разрывом готовилась по-своему. Она не просто стояла — она строила себе трамплин: подтащила камень, небольшой, поставила его у самой границы, в полушаге от своего зелёного следа, присела на него, согнув колени — ровно так, как нарисовала. Прыжковая стойка на старте. И — я увидел это и глотнул воздуха — она достала брусок и начала мазать. Не метки. Линии. На своей стороне, вдоль границы разрыва, она клала фосфорные штрихи — частые, косые, как трава под ветром — делая свою сторону видимой. Светящуюся. Живую.

Каждый штрих приходилось класть из низкой стойки, вытягиваясь вбок. Василиса переносила брусок в правой руке, а левым предплечьем опиралась о бедро. Разглядел её сбитое запястье и стиснул зубы. За день она исписала камень парами, теперь расширяла светящуюся полосу до места прыжка. Мне будут видны и её рука, и край опоры.

Может, эти мазки ещё и помогали Борису чувствовать её по ту сторону. Проверять было некогда. Василиса трудилась, пока мы готовили рывок, и я запоминал каждое её движение: когда наконец совпадём, ловить нужно с первого раза.

— Сильный! — крикнул Борис. — Сильный! Слабый!

Слабый хлопок. Зелёное за разрывом вспыхнуло ровно. Мы синхронно мазнули с Василисой проверочные следы — совпали ярко. Окно дышало. Убрал брусок в карман и поднял пустую левую ладонь: стоять. Это была репетиция окна. Хватит ли мне Ады, темпа, веса — я проверил глазами. Хватит. Значит, жду следующего.

— Сильный... сильный... — Борис лежал ладонью на верёвке, как медсестра на пульсе. — Серия слабых! Три слабых подряд! Дима, серия!

Серия слабых — окно, открытое на три дыхания дольше. Или место, которое собирается захлопнуться особенно подло.

— Стоячий расчёт! — сказал я. — Все по разметке. Следующий слабый — рабочий. Аким — счёт вслух от моего захвата. Пошла подготовка.

Яна с Ингой отошли за плиту. Тагир и Руслан подняли щиты в полуготовность. Ада за моей спиной, свёрток у бедра, ладонь сверху. Тони положил руку Акиму на плечо — «второй тягач готов». Подал вес вперёд до упора в креплениях. Шипы держали ботинки, рычаги стояли на упорах; подошвы даже не скользнули. При таком наклоне без них я уже шагнул бы в разрыв.

— Оба держат? — Аким присел у правого ботинка, проверяя доступ к рычагу.

— Оба. Отход снаружи оставь свободным.

Он провёл ладонью вдоль моего бока, показывая путь к ремню, и убрал руку. Тони сместился следом за ним.

За разрывом Василиса поднялась со своего камня в низкий старт. Последний раз посмотрела на меня — и я видел её лицо, близко, ближе, чем когда-либо за этот день, через волос чужого пространства: сосредоточенное, злое, живое. Она показала мне левую ладонь — наш жест — и я ответил тем же. «Жива, на позиции, держу связь».

— Слабый! — крикнул Борис. — СЛАБЫЙ!

— Начало! — отозвалась Катя снаружи, ровно, как метроном поверх метронома. — По двум пробным — пять. Считаю: один… два… — и её счёт лёг в канал вторым слоем, наружным, независимым, тем, которому не врал ни секундомер, ни поле.

Разрыв дрогнул — и поплыл. Не исчез: истончился, волос стал тенью волоса, зелёный след Василисы вспыхнул так, что я видел зернистость фосфора. Я подался вперёд в креплениях, левая рука пошла через границу — камень был камнем, воздух воздухом, моя ладонь легла на её предплечье, тёплое, ткань куртки, живое, — и я сжал.

— Раз! — крикнул Аким.

Вес пошёл. Она отдавала его так, как рисовала: плавно, сначала руку, потом корпус, толчок ногами с камня — она сама прыгнула навстречу. Успел увидеть, как выпрямились колени, прежде чем её плечо налетело на мой захват. Даже здесь помогала тянуть себя. Зелёные штрихи на её стороне начали гаснуть один за другим, от дальнего к ближнему. Последний оставался прямо под её оторвавшейся от камня подошвой. Следил за ним краем глаза и тянул, тянул — пока есть свет.

— Два! Вес! — Аким.

Полный вес человека в моей левой руке. Плечо взвыло, ортез на правой тупо давил в грудь — опора, только опора, — но плита держала: усилие уходило вниз, в шипы, в мёртвый камень, рычаги стояли, я был мостом между бетоном и человеком.

— ТРИ! Полный!

— Разблок! — рявкнул я.

Аким уже двигался — снаружи, как учили, правый рычаг со стороны кромки, щелчок, левый, щелчок, — оба крепления освободились. Только после второго щелчка Тони рванул меня за поясной ремень назад, всей обиженной массой. Аким подхватил ремень с другой стороны. Граница не то чтобы захлопнулась — она рванулась. Но рванула по пустому месту: я уже падал назад, в руки Тони и Акима, а на мне — всем весом, локтем в мою ключицу, коленом в плиту — лежала Василиса.

Живая. Тяжёлая. Дышащая. С бруском фосфора, зажатым в кулаке так, что ногти побелели.

Тони дотащил меня за ремень за плиту. Василиса упёрлась в камень коленом, оттолкнулась от моей груди и с нашей помощью поднялась. Под её локтем ткань куртки была мокрая. Дальше мы с Тони перенесли её за внутреннюю выходную метку, поставленную Борисом на безопасной стороне плиты перед рывком. Правую в ортезе берег у груди, поддерживал Василису левой за спину; Тони взял её с другого боку.