Регрессор. Заново с нулевого ранга! Том 7

Инга ждала там с начала рабочего окна. Приняла Василису под руки, усадила на камень и уже тянулась к фляге, когда та подняла голову. Оглядела всех девятерых остекленевшими от усталости глазами и заговорила — хрипло, сорванным за день молчания за непроходящей границей голосом:

— Двадцать шесть повторов я там проторчала, командир. И у меня к тебе одна претензия: окно в четыре темпа — это возмутительно мало для человека, который два захода кормил стража собственным обманом. В следующий раз планируй пять.

И всё. Десять. Нас снова десять.

Опустился на плоский камень за выходной меткой, вытянул ноги; правая рука гудела, левая дрожала мелкой радостной дрожью. Посидел ещё секунду, слушая её хриплый голос рядом. Вот же она — сидит, ворчит на четыре темпа, держит свой замусоленный брусок. Можно потрогать. Упёрся левой в камень и встал: остальным нужен приказ на выход.

— Осмотр! Инга — Василиса, полная, немедленно. Ада — прибор! Борис — нить, полный отчёт. Катя — внешний статус!

Поднял ладонь, останавливая Тони: он уже полез за ремнями укладки. Сначала осмотр, потом сборы. Наклонился к Василисе, чтобы слышать Ингу за треском канала; так и слушал доклады, стоя рядом с ними.

— Василиса: обезвожена, переохлаждение начальное, левое запястье — ссадина, получена до, суставы целы, ходит сама. — Инга передала ей флягу и обмотала запястье бинтом, оставляя пальцы открытыми. — Внутрь её — колотье, но живое. Годна к переходу на своих ногах, темп средний.

— Глотками, — добавила она, прижав конец бинта. — Горло болит?

Василиса кивнула и отняла флягу от губ.

— Вот и не заливай сразу. Флягу несёшь сама, тебе пить по дороге.

— Поле... — Ада смотрела на прибор, и её резкий голос впервые за день стал почти мягким. — Сто стабильно. Не падает. Дима, оно не сжимается больше. Оно... выдохлось. Или ждёт.

— Нить цела, все узлы, якорь держит, — Борис. — И хлопки... — он замолчал, и мы все замолчали с ним. — Хлопки выровнялись. Одинаковые. Ровные, как... как обычное сердце у обычного камня. Поле дышит ровно, Дима. Без памяти циклов оно просто поле.

— Внешний статус: — Катя, и я услышал в её голосе улыбку, которую она не стала прятать, потому что Кате можно было сегодня. — Три метки на месте, время едино, кромка спокойна. Василису моими глазами не видела, жду лично. Дима. Десять.

— Десять, — сказал я. — Выход.

Борис снял страховочную петлю с моего пояса, оставив направляющую нить до наружного якоря. Аким подал мне пику с края плиты, заодно проверил, что цепь собрана и за камень не цепляется. Принял древко левой, упёр конец в землю. Пока Инга поднимала Василису, Аким сложил распорные шипы, вынул оба стабилизатора из трещин и убрал в переноску. По нити мы и пошли обратно.

Дорога до кромки была длинной и скучной, и это была самая прекрасная дорога за две мои жизни. Аким считал шаги, Тагир и Руслан шли со щитами, Василиса шла сама, посередине строя, отпивала из фляги и между глотками следила за Адиной жестикуляцией — и один раз сказала: «Ада, у тебя жест „полный вес" стал лучше, чем мой». Борис выбирал нить за нами узел за узлом, проверяя каждый, прежде чем уложить. Ни одного рывка: шли в том темпе, какой могла держать Василиса. Ада называла всё те же сто.

У кромки нас встречала Катя. Она стояла у своих трёх фосфорных меток, с часами в руке, и когда Василиса шагнула за полосу — первой из нас всех, мы её пропустили вперёд, — Катя сделала то, чего я не видел за ней ни разу. Она бросилась вперёд, обняла её одной рукой (во второй были часы, а часы Катя не бросает никогда), и сказала в плечо Василисы быстро-быстро: «Я считала твои пары по Диминым докладам, я все их записала, каждая на месте, ни одна не пропала», — и голос её дрожал, и Катя зла на себя за эту дрожь не была. Катя всё ещё прижимала часы к себе, но сверять уже ничего не пыталась. Василиса обняла её правой, флягой упершись в спину, и тоже задержалась. Дал им постоять; нить Борис пока выбирал у кромки.

На наружном посту, за последней меткой, Катя подняла журнал и сказала:

— Пересчёт. Поимённо, по моим глазам. Дима?

— Здесь, — сказал я. — Обе руки при мне, одна честнее другой.

— Дима, есть. Василиса?

— Здесь, — хрипло сказала Василиса. — Двадцать шестой повтор — последний, дальше я отказываюсь работать без выхода.

— Василиса, есть. Тагир?

— Здесь. Щит цел. Борозда на память. — Тагир повернул щит бороздой к Кате; карандаш скрипнул по журналу.

— Тагир, есть. Аким?

— Здесь. Шаги сошлись с расчётом. — Аким подтянул крепления в переноске. Оба рычага были с нами, шипы убраны.

— Аким, есть. Тони?

— Здесь. — Тони размял плечо: после рывка за мой ремень даже ему пришлось поморщиться. — Обижен, уставшим не считаюсь, к перевозке людей годен.

— Тони, есть. Ада?

Ада подняла левую руку с темляком и коротко кивнула Кате в лицо — а Катя, не отрывая карандаша, повторила ей одними губами: «есть». — Ада, есть. Руслан?

— Здесь, — сказал Руслан, и к своему обычному кивку на этот раз он добавил слово.

— Руслан, есть. Инга?

— Здесь. Две новые перевязки, обе ходячие. Командира с его старой рукой тоже довела. Сама здесь. — Инга подтолкнула Яну в поле Катиного зрения, придерживая за здоровый локоть.

— Инга, есть. Борис?

— Здесь. Нить вся моя, узлы все мои, отчёт вечером. — Борис прижал собранные петли к боку и освободил место Яне.

— Борис, есть. Яна?

— Здесь, — сказала Яна и, подумав, добавила: — Стреляла без рывка.

— Яна, есть, — сказала Катя и подвела карандашом строку. — Десять из десяти. Не «вроде все», а десять, по одной метке на каждого. Уходим.

А потом — лагерь. Машины. Палатки. Горячее.

Аким разжёг горелки; возле машин запахло разогретой едой. Сел ближе к горелке и сразу захотелось расстегнуть куртку: здесь уже можно было. Пока слушал шорох тента над головой, впервые за день перестал прислушиваться к хлопкам. Первая кружка с тёплой водой пошла по кругу — не чай ещё, просто вода, — и Василиса держала свою кружку двумя руками, как держат тепло, и смотрела на пар над краем. Когда Аким протянулся мимо за посудой, она отдёрнула кружку к груди, оглянулась — и сама усмехнулась. Сделала ещё глоток, осторожно, помня Ингу. Яна села у костра, Инга сменяла ей повязку — уже третью за день, чистую, — и Яна сказала: «Шов не разошёлся ни на нитку. Я стреляла без рывка, как учили». Инга сказала: «Вижу. Хвалю». Всё. Этого хватило.

Смену караула я назначил вслух, поимённо: Тагир — первый, Руслан — второй, Тони попытался записаться первым и был с позором отправлен спать. Еду получили все десять: Тони, дожёвывая, произнёс тост «за командира, который жульничает быстрее, чем поле думает», и никто не засмеялся громко — все были слишком усталые, но все кивнули, и я кивнул тоже. Поднял кружку ему навстречу. Пусть видит: тост принимаю, слово в слово. Я два захода кормил стража собственной кровью и правой рукой, которая до сих пор не чувствует двух пальцев, я вытащил Василису из соседнего повтора за четыре темпа — я заработал этот тост, и я его выпил. Тёплой водой. Из кружки, которая после этого стала моей любимой кружкой.

Правую руку Инга посмотрела лично, при свете горелки: «Ортез не снимаем. Два пальца проверю ещё раз после отдыха. Если чувствительность не вернётся, связываемся с Титом». Я кивнул. Отдельный торговый футляр с низким D-ядром оставался в Ингиной укладке; его она не открывала.

Катя села возле меня с журналом, убрала кружку с карты и подложила под лист свою папку.

— Три наблюдения, — сказала она, водя карандашом. — Записываю под твою подпись. Первое: интервал сто сорок — это было начало дня, до удаления ядра. После удаления — падение ступенями до ста, с пропусками циклов. Не «всегда сто сорок», Дима, запомни это для будущих выездов — поле меняет ритм, когда у него что-то забирают. Второе: внутренние секундомеры врут в минус, до одиннадцати секунд, доверие — только внешним часам с внешними метками. Третье: разрыв в слабый хлопок проходим для руки и веса, в сильный — нет ни для чего. И вот кромка. — Она обвела карандашом на карте полосу у валунов, где мы стояли. — Безопасная кромка на сегодня: три метки плюс скальный выступ. Не «безопасное место вообще». Сегодня, с этим полем, в этом его состоянии. Завтра перемеряю.

— Вот за это я тебя и держу на внешнем якоре, — сказал я. — Ты единственный человек, который говорит «сегодня безопасно» и обязательно добавляет «завтра перемеряю».

— Кто-то же должен быть скучным. — Катя прижала угол карты кружкой и закрыла журнал. — Вокруг вас, огненных, иначе все сгорите без бумажки.

И уже в сумерках — осмотр добычи. Финальный, полный, при свете двух горелок, всей десяткой, потому что добыча общая, а смотреть на такое любопытно всем.

Ада передала свёрток мне. Темляк — на моё запястье, глухая гильза — в левую ладонь. Держатель на выходе — Дима, так было сказано в поле, так и стало. Я развязал шнуровку левой, не спеша, и открыл чехол.

Узел лежал в гильзе тёмно-серый, остывший за вечер до тёплого, как бок спящего пса. Волны по нему больше не шли. Почти. И я поднёс его к свету — рассмотреть, записать, описать Кате для протокола — и замер.

По поверхности узла шло движение. Не волна. Отражение.

Тонкая, точная, как отражение в тёмной воде: рука. Моя рука, левая, с бруском фосфора, — и она мазала длинную линию по камню. Длинный мазок. Метку.

Посмотрел на свою левую. Пальцы охватывали гильзу. Брусок лежал в кармане; рядом с колесом машины темнел камень, на котором я собирался поставить перед сном контрольную метку. Только собирался — старая привычка проверить лагерь, пока все укладываются. А узел уже показал руку с фосфором и длинный мазок. На поверхности погасло отражение. Снова серый камень; у колеса — прежнее тёмное пятно без метки.

Прижал гильзу к колену. Хотелось сейчас же достать брусок и сравнить движение, но тогда сам себе испорчу проверку. Палец так и остался на шнуровке.

— Ада, — сказал я тихо. — Катя. Смотрите.

Катя снова раскрыла журнал, заложив карандашом страницу с картой. Ада пододвинулась к свету.

Поставил раскрытую гильзу на край плиты у горелки так, чтобы обе видели поверхность, и сам — медленно, на виду, демонстративно — положил обе руки на колени. Правая в ортезе. Левая пустая. Никакого бруска. Никакого мазка.

Свет горелки дрожал на серой поверхности. Мы смотрели на неё втроём; Ада даже наклонилась с другой стороны, проверяя угол. Движение больше не повторилось.

— Оно показало движение, которое я ещё не сделал, — сказал я. — Собирался — и не сделал. Показало до того, как я решил, что не буду. Катя, запиши как есть, без выводов: «объект отразил нереализованное намерение держателя, один раз, короткий». Это не предвидение. Мы не знаем, что это. Может, оно читает готовность в руке — тремор, натяжение, что угодно телесное, — и рисует вперёд на полсекунды. Может, что-то ещё. Не знаем.

— А если оно показывает вперёд дальше, чем полсекунды? — Катя остановила карандаш в конце строки. Посмотрела на мою левую, потом на узел; ждала ответа, держа журнал на коленях.

— Тогда завтра мы это узнаем дешёво, — сказал я. — Не сегодня. Сегодня я ничего не проверяю уставший, с одной рукой и десятью живыми людьми на руках. Завтра — слепая тестовая проверка: я загадаю движение, не озвучивая, Ада будет смотреть только на узел, Катя — только на меня, сверяем после. Если узел угадает неотмеченное, невысказанное, несделанное — тогда у нашего ресурса есть ещё одно свойство. И его предел проверим свежими головами, оставив пустое поле за спиной.

— Мотивирует, командир. — Из темноты у костра высунулась голова Тони. Он приподнялся на локте, отодвинув свёрнутую куртку. — В смысле — совсем не мотивирует, и спать я теперь буду с открытыми глазами.

— Спи с закрытыми, — сказал я, забирая гильзу с плиты, и затянул шнуровку чехла. Левой, глухо, до конца. — Узел закрыт, держатель — я, караул — Тагир. Это не пророчество в мешке, ребята. Это ресурс с одной проверенной странностью и нулём проверенных чудес. Добыча дня: ядро, ядро записало, все десять живы, ни один резерв не потрачен, раненые перевязаны и едят. Ядро на новый ранг не тянет — и пусть. Мы выходили не за рангом.

Я оглядел лагерь в последний раз. Василиса спала уже сидя, кружка в остывающих пальцах. Яна правой подтянула на ней свою куртку; левую берегла у живота. Инга забрала кружку, прежде чем та съехала с колен, и поставила на землю рядом с Василисиным ботинком. Тагир стоял на карауле лицом к кромке, неподвижный, как его щит. Ада сидела рядом со мной и растирала запястье, на котором час назад был темляк. Провела большим пальцем по вдавленной полоске и вытянула руку ближе к горелке. Проверил шнур у себя: лежит свободно, больше не нужно вжимать добычу в бедро и беречь от рывков.

А я смотрел на закрытый чехол, и в голове у меня, наперекор усталости, уже собиралась завтрашняя проверка: как сделать её слепой по-настоящему, чтобы ни я, ни узел, ни поле не могли сжульничать. Потому что брусок фосфора у меня завтра будет в левой руке.

И узел это, кажется, знал раньше меня.

Глава 5

Я проснулся от запаха крепкого чая у самого лица. От моей кружки обычно пахло глиной и вчерашней водой; сейчас поверх этого шёл лимон.

Это глупо звучит, наверное. Но у любимой кружки — той, из которой я пил тост Тони тёплой водой — есть скол на краю слева и трещина, бегущая по глине кольцом, и я привык находить её в темноте пальцами, не глядя. А утром дня двадцать пятого пришлось приподняться на подстилке и поискать её глазами — и в ней был чай. Крепкий, сладкий, с плавающей коркой от лимона, которую кто-то бросил из принципа.

И кружка стояла справа, у руки в полуортезе. Поддержать её я ещё мог, а вот поднять, не расплескав чай себе на колени, — вряд ли. Потянулся через себя левой и взял за ручку.

— Это захвачено, — сказала Василиса из-за спины. Она сидела на своём месте у разостланной подстилки, левое запястье перебинтовано, под глазами тени от вчерашней петли и обезвоживания, но голос — голос вернулся к ней весь, до последней вредной нотки. — Кружка твоя, чай мой, компенсация.

— За что компенсация? — Поднёс кружку к губам, но отхлебнуть пока не успел.

— За караул. — Василиса подтянула подстилку здоровой рукой, освобождая себе место у моих ног. — Ты поставил Тагира первым, Руслана вторым, а меня — вообще никак. Я четыре темпа прожила в чужом повторе, командир. Я имею право постоять ночью с оружием, как все нормальные параноики.

— Ты имеешь право спать, — кивнул на её бинт. — Инга дала тебе трёхдневный щадящий режим, и я его подписал. Хочешь караул — иди спорь с Ингой.

— С Ингой бесполезно. — Василиса покосилась в сторону медицинской укладки. — У неё дневник толстый и лицо неумолимое. Поэтому я спорю с тобой. Ты мягче.

— Я не мягче. Я занятее. — Отодвинул коленом чехол с узлом подальше от кружки: чай она уже захватила, хватит с неё.

— Вот именно, — она забрала кружку обратно правой рукой, аккуратно, чтобы не расплескать, отхлебнула из неё демонстративно и вернула. — Пей. И не делай вид, что тебе неприятно. Ты всю ночь ворочался, я слышала. Думал про своё серое сердечко.

Про серое сердечко. Когда узел показал отражение, Василиса уже спала. Кто-то успел ей рассказать про вчерашнюю добычу, раз спрашивает; в десятке такие новости долго под одеялом не удержишь. Отхлебнул, придерживая кружку левой. Сахар растворился до конца, лимон чуть щипал язык — хороший чай, зараза.

— Моё, — прижал кружку к груди, оглянувшись на чехол. — Ядро моё, заработано. Просто теперь надо понять, что оно умеет, — и уже прикидывал: какой предмет, какой горизонт, кто бросает, где ловить отражение.

— О-о-о, — сказала Василиса и посмотрела на меня с искренним, почти медицинским интересом. — Началось.

— Что началось? — Прикрыл кружкой улыбку: она уже заметила, куда я смотрю.

— Дима Пырьев получил силу — и через минуту уже проектирует ей испытательный стенд. Катя, иди сюда, у командира симптом! Мышца ещё тёплая, а он уже чертит план упражнений.

— Мышца без плана — это жир, — отхлебнул и спрятал улыбку за кружкой.

— Вот! — Василиса торжествующе подняла палец. — Он ещё и оправдывается красиво. Записывайте: жадность у него инженерная, аппетит измеримый. Ада, ты понимаешь, что нам теперь жить с человеком, который даже халяву отправляет на приёмку?

Катя уже шла с журналом под мышкой. Василиса махала ей, но Катя смотрела на меня; пришлось убрать кружку от лица. По тому, как она придерживала пальцем заложенную страницу, было понятно: разговор у неё заготовлен, и шуткой я его не отделаюсь.

— Доброе утро, — сказала она, без всякого «доброе» в голосе. — Дима. Я слышала, как ты спал. Вернее — как не спал. И я видела, как ты утром, ещё до света, объяснял Аде жестами про «контрольную группу движений». Хочу сказать заранее, до завтрака: если ты сейчас начнёшь превращать завтрак в испытание, я отберу у тебя журнал и буду записывать сама.

— Я не… — Поставил кружку на землю, освобождая левую для объяснений.

— Ты делал упражнение для кисти. — Катя показала карандашом на мои пальцы, и я перестал их сгибать. — И смотрел на Тони с секундомером в голове. Не отпирайся, у тебя секундный тик в углу глаза.

Закрыл рот: спорить тут было не с чем. Ещё до света я лежал в темноте, слушал, как дышит лагерь, и мысль о трёх секундах — что бы я отдал за три честных секунды вперёд, вчера, у валунов, — крутилась во мне, как вода в воронке, и всё, на что я смотрел, я уже примерял: а можно ли это проверить? А это? А вот Тони храпит — можно ли по фосфору…

— Ладно, — сказал я. — Завтрак — не испытание. Но после завтрака — да, испытание. И я хочу сделать его правильно, Катя. Не как вчера в темноте, не «кажется, показало». Слепым. По-настоящему.

— Тогда ешь, — сказала Катя и подсела к костру. — И не тирань яичницу силой мысли. Она и так приготовлена.

За завтраком я привычно считал выданные миски: десять, все на месте. Аким разливал, Тони раздавал, и на четвёртой порции Тони остановился напротив меня с полной миской и блюдом в другой руке и сказал:

— Командир. Угадай.

— Что угадать? — Убрал свою миску с его пути: Тони уже качнул блюдо над моим коленом.

— Мой завтрак. — Он пододвинул блюдо с хлебом себе под подбородок. — Ты же теперь всё видишь вперёд. Ну — что я возьму сейчас: хлеб или вторую миску?

— Тони, узел в чехле, я его не активировал, и вообще…

— Боишься, — сказал Тони с нежностью. — Боишься, что не угадаешь, и миф пошатнётся. Так и запишем: командир избирательно всемогущий.

— Запиши лучше: хлеб, — кивнул на блюдо у него под подбородком.

Тони поставил полную миску рядом со мной, освобождая руку, и посмотрел на меня. Потом на блюдо. Потом снова на меня — и взял хлеб. Специально, напоказ, ломая свой собственный план, потому что он собирался взять вторую миску, я видел это по развороту его кисти.

— Вот! — он поднял хлеб, как трофей. — Я сделал наоборот. А ты сказал «хлеб». Значит, не угадал!

— Тони, — сказала Яна, не поднимая головы от своей порции, — ты сейчас ударными темпами доказываешь, что командир влияет на реальность одним словом. Я бы на твоём месте поел молча.

— Он всегда так, — сказал Руслан, и это было целое выступление для Руслана. — В прошлом месяце он спорил, что командир не почувствует подменённый патрон. Почувствовал. Тони проиграл кисель на неделю.

— Кисель был нечестный! Никто не сказал, что кисель считается по календарю!

Ел и слушал их перебранку. На хлебе остались следы Тониных пальцев, Аким скрёб по дну котелка половником, кто-то просил добавки — все десять вернулись и теперь шумели у костра. Двое перевязаны, потерь нет. От горячей еды стало легче, и чехол у колена можно было хотя бы на минуту оставить в покое. Даже Василиса, дразнясь, дразнилась легко — не по-вчерашнему, не из петли. Она вернулась. Они все вернулись.

Поэтому и хотелось проверить всё правильно. Вчера мне «кажется, показало» хватило бы, чтобы полезть ещё раз. А сегодня перед глазами были Василисин бинт и Янина осторожно прижатая рука. Перед следующим выходом мне нужно знать, где узел поможет, а где придётся вывозить самому. Катя запишет предел — тогда можно будет давать людям задачу, а не обещать чудо.

Домой поехали после завтрака: две машины, передача поста внешнему звену по договору — не «бросили», а сдали: я лично прошёл по линии с их старшим, сверил ключи, капсулы, точки выхода, и старший звена, угрюмый мужик по имени Гарик, расписался в Катином журнале и сказал: «Вашу кромку не трогаем, свою метим сами». Ключ и неактивный браслет остались в терминальной ячейке Кати, её наружный ключ ушёл в отдельную капсулу, и Катя закрыла обе с одинаковым лицом — как закрывают двери, за которыми всё в порядке.

Через час мы были в «Проходе Пети». Дом принял нас гулом вентиляции и запахом масла — Катя связалась с Титом из диспетчерской. На экране он вытер руки, показал два пальца, потом сжал кулак: осмотр после рейда откладывать не велел. Про будущую пику я спросил сам, и он мотнул головой — пока разговор. Инга уже шла к нам с медицинской укладкой.

Инга перехватила меня первой. Правая рука, ортез наполовину снят, два пальца — она щупала их долго, серьёзно, чуть дольше, чем вчера.

— Чувствительность частичная, — сказала она. — Это лучше, чем ноль. Отдых, не хватать. Полного хвата нет и в ближайшие дни не будет — смирись. Низкий D-футляр цел, лежит у меня, не вскрывала.

— Хорошо. Яна?

— Шов чистый. Василиса пьёт и спит, заливаем её водой по графику. Живые, командир. Все живые.

Это была лучшая сводка утра. Всё остальное было уже роскошью.

В испытательной — дальней комнате Прохода, которую Пашка освободил от ящиков для нашей проверки, — мы собрались к полудню. Я, Катя, Ада. И четвёртый.

Олега привела Катя. В лицо я его не знал; среди старой девятки и на наших выходах он не появлялся. У порога он задержался, пока Катя не указала на свободный стул. Техник с ближнего торга, рекомендованный Гришей-мастером: человек, нанятый на конкретные деньги за конкретную работу — принимать тесты, фиксировать, не задавать вопросов. Для слепого теста он годился: Катины привычки я уже знал и мог угадать бросок без всякого дара. Олеговы руки были мне незнакомы. Вот только платили ему за работу, а насколько честно он её делает, предстояло выяснить. Пока отодвинул к нему предметы для проверки, оставив чехол с узлом у себя.

Олегу я дал доступ ровно такой, какой нужен: стол, предметы, протокол. Историю первой линии и вчерашнюю запись намерения ему не давали. Он протянул мне ладонь для рукопожатия, увидел ортез и сменил рукопожатие кивком без единой паузы — воспитанный, быстрый, лицо скучающее. Хорошее лицо для испытателя: скучающее.

Ада вошла последней и сразу положила ладонь на стол — плоско, всей поверхностью, привычно. Она не слышала ни слова, но читала нас, и когда я повернулся к ней, чтобы говорить, она уже смотрела на меня.

— Мы делаем проверку узла, — сказал я медленно, жестами дублируя главное. — Тебя прошу: метка на столе. Устойчивая, тихая, на всю проверку.

Ада кивнула и достала свой набор. Уже дважды видел, как она кладёт метку, а сейчас снова подался вперёд: наконечник шёл по кромке столешницы почти без нажима, волна уходила в дерево. Ада следила за ней через ладонь на столе; я следил за наконечником, стараясь запомнить, где она замедляет его ход. Глухая, а ритм чувствует лучше нас всех. Метка легла кольцом вокруг центра стола. Через десять минут я сам убедился, зачем нужна эта опора: только с ней удалось разобрать движение в узле.

Узел достал левой рукой из гильзы и положил на подставку в центре кольца. Сел ближе: без крепления придётся держать левое предплечье на нём, а кисть оставлять за подставкой. Правая в ортезе легла на колено; помогать ею здесь было нечего.

Ада тем временем поднесла к нему свой измеритель — коротко, деловито, как градусник под мышку. Повернула измеритель ко мне: двенадцать. Затем ткнула в узел и прижала ладонь к столу: «двенадцать импульсов, ритм держит».

— Двенадцать, — повторила Катя в журнал. — Открываю счёт ресурса. Двенадцать доступных активаций нового узла, ноль потрачено. Дима, бери ниже: я не хочу, чтобы к вечеру было «примерно десять».