Шёпот Прибоя

Я сидела, затаив дыхание, и моя рука, лежавшая на колене, сжималась в кулак, разжималась, снова сжималась — нервный тик, который появлялся у меня всегда, когда я слышала что-то слишком важное, слишком близкое к тому, что не давало мне покоя.

— Но самая древняя история, — профессор Винтер перевернул ещё несколько страниц и остановился на иллюстрации, изображавшей огромного змея, обвивающего скалу посреди океана, — самая древняя из дошедших до нас — это полинезийская. Та, о которой я упоминал на лекции. Согласно ей, первым Слышащим был человек по имени Тане-Те-Моана — буквально «Тот-Кто-Слушает-Море». Он жил так давно, что звёзды на небе ещё не заняли свои места, а острова ещё не поднялись из воды. И он был не жрецом, не избранным — он был изгоем. Его выгнали из племени, потому что он был странным: не охотился, не сражался, а только сидел на берегу и смотрел на воду, и люди думали, что он одержим злым духом. Но океан видел его. И однажды заговорил с ним — не словами, а ритмом, чувством, знанием. И Тане-Те-Моана стал первым, кто понял язык волн. Он вернулся в своё племя и предупредил их о надвигающемся цунами — за три дня до того, как оно обрушилось на берег. Племя спаслось, а Тане стал первым Слушающим, и с тех пор, согласно полинезийской традиции, дар передаётся через поколения, но не по крови, а по выбору.

— По выбору океана? — уточнила я, и мой голос прозвучал почти шёпотом.

— Именно, — профессор кивнул, и его глаза встретились с моими. — Океан выбирает. Не самого сильного, не самого умного, не самого достойного. Он выбирает того, кто готов слушать. И в разных культурах это называется по-разному: зов, предназначение, проклятие. Но суть одна: если океан выбрал тебя, ты уже не можешь отказаться. Ты можешь игнорировать зов, можешь заглушать его, можешь убегать от него — но он всегда будет звучать в тебе, как далёкий прибой, как песня, которую ты не можешь забыть, как голос, который зовёт тебя по имени.

— А если.. — я запнулась, и слова застряли в горле, — а если кто-то не слышит голоса, но при этом вода реагирует на него? Не подчиняется, а именно реагирует? Как если бы он не Слышащий, а что-то другое? Бывает такое в легендах?

Профессор Винтер снял очки, протёр их и снова надел, и его лицо, лишённое на мгновение стёкол, показалось мне старше и мудрее, чем обычно.

— Бывает, — сказал он тихо. — В тех же полинезийских мифах есть понятие «Повелевающие». Они встречаются гораздо реже Слышащих — один на тысячу, а то и на целое поколение. Они не слышат океан, они его чувствуют. Не ушами, а кровью. И океан отвечает на их чувства — на гнев, на страх, на радость, на любовь. Это дар, который труднее контролировать, потому что он привязан к эмоциям, а эмоции — штука нестабильная. Легенды говорят, что Повелевающие и Слышащие — это две половинки одного целого, и когда они встречаются, их способности дополняют друг друга, и вместе они могут то, чего не могут по отдельности: усмирить шторм, успокоить цунами, исцелить залив. Но легенды также говорят, — он сделал паузу, и его голос стал тише, — что если Повелевающий не найдёт своего Слышащего, то рано или поздно он потеряет контроль. Его эмоции, не сбалансированные слухом, могут разрушить всё вокруг. И в первую очередь — его самого.

— Это ужасно, — сказала я, и мой голос прозвучал тише, чем мне хотелось бы, почти шёпотом, почти признанием.

— Да, — профессор Винтер кивнул, и его лицо, освещённое лампой, было спокойным, но в глазах мелькнуло что-то похожее на сочувствие, — но это всё же легенды. В нашем мире такого не бывает. По крайней мере, науке об этом ничего не известно.

Я встала — резче, чем планировала, — и стул скрипнул по полу, проехавшись на пару сантиметров, и мои пальцы, всё ещё сжимавшие сумку, наконец разжались.

— Спасибо за ответы, — я постаралась, чтобы мой голос звучал ровно, без той дрожи, что всё ещё сидела где-то в горле, — было очень интересно. Правда.

— Всегда пожалуйста, мисс Рамирес, — он тоже встал, провожая меня к двери, и его рука, сухая, тёплая, на секунду коснулась моего плеча, — и я надеюсь, что на следующей паре вы не будете прятаться на заднем ряду и проявите смелость ответить на мои вопросы. Я заметил, что вы знаете материал — просто предпочитаете отсиживаться. А зря. Такой ум, как ваш, заслуживает того, чтобы его слышали.

Я слегка вжала голову в плечи, нервно хихикая, и почувствовала, как щёки заливает румянец, который появлялся всякий раз, когда меня хвалили, и с которым я ничего не могла поделать.

— Да я учту это.. Обязательно учту.

— Если будут ещё вопросы, — он остановился в дверях, опираясь рукой о косяк, — всегда рад на них ответить. Моя дверь открыта. В прямом и переносном смысле.

— Спасибо, — повторила я и выскользнула в коридор, чувствуя, как внутри меня борются два противоречивых желания: вернуться и спросить ещё — или убежать как можно дальше и забыть всё, что я услышала.

Дверь за мной закрылась с мягким щелчком, и я осталась одна в пустом коридоре, где пахло мелом, старой бумагой и чьим-то забытым ланчем, и тишина, навалившаяся на меня, была такой густой, что я могла бы резать её ножом.

— Ну и бредятина, — сказала я вслух, и мой голос эхом отразился от стен, от шкафчиков, от потолка, — полная, абсолютная, несусветная бредятина.

Я зашагала к выходу, и мои конверсы стучали по линолеуму в такт моим мыслям — быстрым, сбивчивым, перескакивающим с одного на другое, — и я чувствовала, что если сейчас же не возьму себя в руки, то просто сойду с ума.

Нужно объективно оценить свой разум: я поехавшая, и мне надо в дурку. Серьёзно. Прямо сейчас. Собрать вещи, поехать в ближайшую психиатрическую клинику и попросить, чтобы меня осмотрел специалист, потому что нормальные люди не слушают лекции про Левиафана и Слышащих, а потом не бегут к профессору с вопросами про русалок, про Повелевающих, про то, бывает ли так, что вода реагирует на чьи-то эмоции, — нормальные люди сидят в столовой, едят пирожные и обсуждают сериалы, а не это вот всё. А ещё нужно выкинуть все свои комиксы. Все до единого. Особенно те, где супергерои управляют стихиями, — это они во всём виноваты, это они забили мне голову идеями о том, что обычный человек может быть чем-то бо́льшим, чем просто человек. И запретить дяде рассказывать мне истории. Раз и навсегда. Никаких больше легенд океана, никаких Слушающих, никаких русалок, влюбившихся в рыбаков, — пусть рассказывает про погоду, про урожай, про то, как починить крышу, что угодно, только не это. И на собрания деревни я больше не хожу. Ни к кострищу, ни к Томасу, ни к старейшинам — пусть рассказывают свои байки кому-нибудь другому, а я пас. Хватит с меня бреда сивой кобылы.

Я толкнула входную дверь и вышла на улицу, и солнце, клонившееся к вечеру, ударило мне в глаза, заставив зажмуриться, и морской ветер, прилетевший с океана, растрепал волосы, бросил в лицо запах соли и водорослей, и я вдруг поняла, что даже если выкину все комиксы, даже если перестану слушать легенды, даже если запрусь в самой дальней комнате и заткну уши воском, как Одиссей, — океан всё равно будет здесь. Он будет дышать под обрывом, он будет звать меня по ночам, он будет отзываться на мою злость фонтанами воды и ломать краны одним моим прикосновением, и ничего, ничего, ничего я с этим не сделаю.

Спустя двадцать минут я была уже возле берега. Знакомая бухта, где проходили тренировки, встретила меня шумом прибоя, криками чаек и голосами ребят, которые уже собирались у кромки воды, — кто-то натягивал гидрокостюм, кто-то проверял лиш, кто-то разминался, потягивая мышцы, а тренер Коул, как всегда, стоял с мегафоном в руке, и его квадратная челюсть была сжата в ожидании опоздавших. Я переоделась за скалой, где обычно оставляла рюкзак, натянула гидрокостюм, пахнущий неопреном и прошлыми победами, надела шапочку, под которую пришлось запихнуть волосы, и взяла доску — холодную, гладкую, живую под моими пальцами.

— Молодец, Рамирес, не опоздала, — Коул бросил на меня взгляд, в котором читалось одобрение, смешанное с удивлением, потому что обычно я появлялась в последнюю минуту, запыхавшаяся, с извинениями на губах.

— Я старалась, — ответила я, и это было правдой, хотя причиной моей пунктуальности была вовсе не дисциплина, а желание поскорее оказаться в воде, где всё становилось простым и понятным.

— Что ж, — тренер поднял мегафон, и его голос разнёсся над пляжем, — три круга отсюда до вон той пальмы на конце берега. Бегом — марш!

И мы побежали. Десять человек — Кейт, Ноа, Чейз, Себастьян, Алекс, Рафаэль, Гаррет, Райан, ещё пара ребят, чьи имена я вечно забывала, — босые ноги зашлёпали по влажному песку, дыхание сбилось в общий ритм, и солнце, висевшее над горизонтом, окрасило воду в розовый, в золотой, в тот самый цвет, который я любила больше всего. Я ускорилась, обгоняя Кейт, которая бросила на меня сердитый взгляд, но ничего не сказала, обогнала Чейза, который всегда бегал медленно, потому что ленился разминаться, и поравнялась с Райаном — его тёмные волосы, ещё не собранные под шапочку, развевались на ветру, и он смотрел вперёд с тем самым отсутствующим выражением, будто бежал не по пляжу, а по дну океана, где никто не мог его достать.

— Ты же не думаешь, что я от тебя отстану? — выдохнула я, и мой голос, перебиваемый бегом, прозвучал с вызовом.

Он повернул голову — на секунду, не больше, — и его глаза, карие, глубокие, встретились с моими, и в них мелькнуло что-то похожее на обречённость, смешанную с весельем, которое он, кажется, сам от себя не ожидал.

— Как жаль, — ответил он, и его голос, ровный, без одышки, хотя мы бежали уже полпути, прозвучал так, словно он действительно жалел, но уже смирился, — а я надеялся уже.

— На что? — я чуть не споткнулась о ракушку, но удержала равновесие. — На то, что я уйду? Исчезну? Переведусь в другой университет?

— На тишину, — он пожал плечами на бегу, и это выглядело так комично, что я чуть не рассмеялась, — хотя бы на время тренировки.

— Не дождёшься, Брукси, — я фыркнула, и мой смех, короткий, отрывистый, смешался с шумом прибоя, — тишина — это не про меня. Спроси у Майло. Или у тренера. Или у всей моей деревни.

— Уже понял, — пробормотал он, но в его голосе, обычно колючем, как морской ёж, мне почудилось что-то другое — может быть, смирение, может быть, принятие, а может быть, та самая искра, которая появляется, когда два человека, сами того не замечая, начинают говорить на одном языке.

Мы добежали до пальмы, развернулись, и я, обгоняя его на повороте, слегка задела его плечом — случайно, честное слово, случайно, — но он не отодвинулся, не ускорился, а просто продолжил бежать рядом, и мы вместе закончили первый круг.

Наконец, спустя еще два круга, закончили с бегом — три круга до пальмы и обратно, — и мои лёгкие горели, а ноги налились той приятной тяжестью, какая бывает только после хорошей разминки, когда мышцы разогреты и готовы к настоящей работе. Тренер Коул, не давая нам ни минуты передышки, поднял мегафон, и его голос, хрипловатый, как всегда, перекрыл шум прибоя:

— Встаём на доски! Вода сегодня хорошая, волна идёт ровная, так что работаем над входом в трубу и выходом. Никаких фокусов, никакой самодеятельности. Уайлд — ты первый, покажи класс. Рамирес — не подрезай никого, я серьёзно. Брукс — не прячься за спинами, я тебя вижу. Все в воду, живо!

Я схватила доску и бросилась в океан, чувствуя, как прохладная вода обнимает щиколотки, колени, бёдра, как она принимает меня в свои объятия, и знакомый ритм, что я слышала с детства, зазвучал где-то на границе сознания, успокаивая, приводя мысли в порядок. Я легла на доску и загребала, чувствуя, как мышцы работают размеренно, как солёные брызги летят в лицо, как солнце, уже начавшее клониться к закату, золотит воду вокруг меня, и где-то слева, в паре метров, плыл Райан — его тёмные волосы уже намокли, прилипли ко лбу, и он смотрел вперёд с тем самым отсутствующим выражением, которое появлялось у него всякий раз, когда он оказывался в воде, словно он был не здесь, не с нами, а где-то далеко, в глубине, куда никто не мог добраться.

Я подгребла ближе — достаточно близко, чтобы он меня услышал, но не настолько, чтобы нарушить его личное пространство, которое он охранял, как пограничник.

— Ты можешь отстать от меня хотя бы на тренировке? — спросил он, не поворачивая головы, и его голос, ровный, глухой, прозвучал так, словно он уже смирился с тем, что я здесь, но ещё надеялся на чудо.

— Нет, Брукси, — я улыбнулась, хотя он этого не видел, — хочу поучиться у тебя. Ты же лучший, когда дело доходит до стиля. Ты двигался так, будто вода тебя слушается. Я тоже так хочу.

— У тебя свой стиль сёрфинга, у меня свой, — он наконец повернул голову, и его глаза, тёмные, как глубина под рифом, встретились с моими, и в них мелькнуло что-то, похожее на раздражение, но не злое, а скорее усталое. — Не надо у меня учиться. Ты сама кого угодно научишь.

— А что такого? — я пожала плечами, балансируя на доске. — Я же не прошу тебя быть моим тренером. Просто покажи, как ты это делаешь, как ты чувствуешь волну, как ты с ней... ну, ты понял.

— Потому что мне нужна тишина, — он отвернулся, и его голос стал тише, но в нём прорезалась колючесть, которая появлялась всякий раз, когда кто-то подходил слишком близко, — а ты громкая, как чёрт из табакерки. От тебя шума больше, чем от целой стаи чаек. Ты вообще можешь помолчать хотя бы минуту?

— Ха-ха, — я фыркнула, но в моём смехе не было обиды, только веселье, потому что он был прав, и я знала, что он прав, и мне это даже нравилось, — очень смешно. Ты случайно не стендап-комик по вечерам? С таким-то остроумием?

Он не ответил — просто встал на доску, одним плавным движением, без рывков, без усилий, и волна, подошедшая к нему, приняла его, как принимает хозяйка дорогого гостя, и он заскользил по её склону, и его тело, высокое, мускулистое, двигалось с грацией, которая была не спортом, а музыкой, и я, забыв обо всём, тоже встала на доску и поймала следующую волну, следуя за ним хвостом, как дельфин, который пристроился за кораблём.

Он вошёл в поворот — и я повторила. Он скользнул влево, огибая невидимый риф, — и я скользнула следом, стараясь копировать каждое движение, каждый наклон корпуса, каждый перенос веса, и моё тело, привыкшее к собственной манере, поначалу сопротивлялось, но потом вдруг начало понимать — не умом, а чем-то глубже, что его стиль был не про силу, не про скорость, а про диалог, про то, как вода отвечает, если ты умеешь слушать, и я слушала, впитывала, как губка, и волна подо мной вдруг стала другой — мягче, податливее, словно она тоже заметила, что я пытаюсь говорить на её языке.

Райан вылетел из волны первым, спрыгнул с доски в воду и обернулся, наблюдая, как я заканчиваю свой заезд, и его лицо, обычно непроницаемое, выражало что-то среднее между удивлением и недовольством — как будто он не ожидал, что у меня получится, и теперь не знал, радоваться этому или злиться.

— Ты что, повторяешь за мной? — спросил он, когда я подгребла ближе, и его голос звучал обвиняюще, но без настоящей злости.

— Ага, — я отдышалась, убирая волосы с лица, — а что? Запрещено правилами?

— Нет, — он помолчал, и его пальцы, сжимавшие доску, чуть расслабились, — просто странно. Обычно ты орёшь на всех, кто встаёт у тебя на пути, а тут вдруг плывёшь за мной, как утёнок за мамой-уткой. Что с тобой случилось?

— Ничего, — я пожала плечами, но внутри меня что-то дрогнуло, потому что он, сам того не зная, попал в точку: со мной действительно что-то случилось, но я пока не была готова рассказывать ему про профессора Винтера, про Левиафана, про Повелевающих и Слышащих, про всё то, что перевернуло мой мир за последние два дня, — просто настроение такое. Захотелось попробовать что-то новое. И ты, Брукси, как раз «что-то новое». Не обольщайся.

— И не собирался, — он фыркнул, но уголок его губ дрогнул, и мне показалось, или это просто игра света на воде, что он почти улыбнулся, и от этой почти-улыбки у меня внутри потеплело, хотя я запретила себе теплеть, запретила реагировать, запретила вообще думать о Райане Бруксе в каком-либо контексте, кроме спортивного.

Тренер свистнул, давая сигнал к следующему заходу, и на этот раз Райан не поплыл вперёд — он остался рядом, и когда подошла волна, он кивнул мне: «Давай, покажи, чему научилась», — и я встала на доску, стараясь повторить всё, что видела, и у меня почти получилось, и когда я вышла из волны, он, кажется, даже не отвёл взгляда, и это было странно, неожиданно, но приятно.

— Уже лучше, — сказал он, когда я подгребла обратно, и в его голосе, обычно плоском, как штиль, прозвучала нота, которую я раньше не слышала, — уважение, смешанное с любопытством, — но ты всё ещё слишком давишь на доску. Волна — не противник. Ты не борешься с ней. Ты танцуешь.

— Танцую, — повторила я, и слово это отозвалось во мне эхом, потому что именно так я и думала, когда смотрела на него, именно это я и пыталась описать, и то, что он сам использовал это слово, означало, что мы с ним были на одной волне — в прямом и переносном смысле.

— Ладно, Брукси, — сказала я, улыбаясь, — кажется, я начинаю понимать. Давай ещё раз. Покажи мне этот танец. А я обещаю быть тихой, как мышь. Или как рыба. Как очень тихая рыба.

Он закатил глаза, но на этот раз в этом жесте не было ни злости, ни раздражения — только то самое смирение, которое появляется, когда ты понимаешь, что от судьбы не уйдёшь и что эта громкая, неугомонная девчонка, которая пристала к тебе как банный лист, может быть, не так уж и плоха, — и он поплыл к новому пику, а я за ним, и мы вместе ловили волну за волной, и где-то на третьем заходе я поймала себя на мысли, что не хочу, чтобы тренировка заканчивалась.

Я вылезла из воды одновременно с Райаном — наши доски синхронно коснулись песка, и мы, мокрые, уставшие, но довольные, зашагали по берегу, оставляя за собой цепочку следов, которые тут же смывало набегающей волной. Солнце уже почти село, и небо над океаном было раскрашено в те самые оранжевые, розовые, а после в густой синий тона, что я помнила с детства, и воздух пах солью, водорослями и особенной вечерней прохладой, какая бывает только у побережья в августе. Райан шёл молча, стряхивая воду с волос, и его доска, зажатая под мышкой, поблёскивала в закатном свете, и я, шагая рядом, вдруг поняла, что за всю тренировку он ни разу не попытался от меня уплыть, и это было маленькой, но значимой победой.

— Как насчёт одиночного заплыва? — спросила я, и мой голос, всё ещё запыхавшийся после последнего заезда, прозвучал почти небрежно.

— Не-а, — он покачал головой, даже не взглянув на меня, — не хочу.

— Почему? — я ускорила шаг, чтобы заглянуть ему в лицо, но он упрямо смотрел вперёд, на тропинку, ведущую к парковке.

— Потому что не хочу, в чём проблема? — его голос был ровным, но в нём проскользнула нотка, которая появлялась всякий раз, когда он пытался закрыться.

— Ну вдруг у тебя есть какая-то настоящая причина твоего «не хочу», — я не отставала, шагая рядом, и мои пальцы, сжимавшие доску, отбивали ритм по её поверхности, — например, встреча с девушкой, или «я по вечерам не сёрфю», или... да что угодно! Вечером же классно сёрфить. О! — меня вдруг осенило, и я даже остановилась на секунду, но тут же догнала его снова, — а ты был на пляже со светящимся планктоном или водорослями? Когда ночью неоновый синий красиво выбрасывается на берег? Я была один раз, когда с дядей ездила в отпуск, так классно было! Вода светится, как будто в неё звёзды насыпали, и когда идёшь по песку, за тобой остаются светящиеся следы, и если нырнуть, то всё тело покрывается этой синей пыльцой, и ты сам становишься похожим на созвездие!

— Нет... — он чуть замедлил шаг, и его голос, обычно ровный, как штиль, прозвучал с какой-то новой интонацией, которую я не могла разобрать, — не был.

— Как-нибудь побываем там, — я махнула рукой, словно это было делом решённым, и уже собиралась добавить что-то ещё про то, какие там волны на закате, когда он вдруг остановился.

Я тоже остановилась — по инерции сделав ещё пару шагов, — и обернулась.

Райан стоял на тропинке, и его лицо, подсвеченное закатом, было странным: не злым, не раздражённым, а скорее озадаченным, как будто я только что сказала что-то, чего он не ожидал услышать ни от кого, а тем более от меня.

— Ты и я? — переспросил он, и его голос прозвучал так осторожно, словно он ступал по тонкому льду.

Я пожала плечами, не придавая своим словам того значения, которое он, кажется, в них нашёл.

— Ну да? Прикольно же было бы. Я бы хотела увидеть, как ты на таком пляже ловишь волну, — твой стиль и неоновые водоросли были бы, наверное, почти как восхождение Иисуса. Ну, знаешь, когда он по воде шёл? Вот так же — только ты на доске, а под тобой всё сияет. Эпично.

— Наверное... да — он произнёс это медленно, как будто пробовал слова на вкус и они оказались неожиданно приятными, и его глаза, тёмные, глубокие, смотрели на меня с выражением, которое я уже видела в столовой, — смесь недоверия и хрупкой, едва зарождающейся надежды на то, что, возможно, я не шучу, не издеваюсь, не готовлю очередной подвох.

— Ну вот и супер! — я хлопнула в ладоши, и мой жест получился слишком громким, слишком энергичным, но мне было всё равно.

И тут, в самый неподходящий момент, когда воздух между мной и Райаном только начал теплеть, когда он почти перестал смотреть на меня как на стихийное бедствие, а я почти перестала видеть в нём просто загадку, которую хочется разгадать, — нас окликнул голос, который я узнала бы из тысячи и который сейчас вызывал у меня только желание закатить глаза.

— Скай.

Я обернулась. Гаррет стоял в нескольких метрах, и его силуэт, подсвеченный закатом, был картинно красив, как всегда, — мокрые волосы, расстёгнутый гидрокостюм, обнажавший пресс, который был его визитной карточкой, и выражение лица, которое я слишком хорошо знала: смесь собственничества и раздражения, как будто я была его вещью, которую кто-то взял без спроса.

Райан тоже обернулся, и я заметила, как его плечи напряглись, как пальцы сильнее сжали доску, как его лицо, только что открытое, почти уязвимое, снова захлопнулось, как раковина, в которую ударили палкой.

— Чего тебе, Уайлд? — мой голос прозвучал резче, чем я планировала, но Гаррет, казалось, этого и ожидал.

— Поговорить надо, — он кивнул в сторону, подальше от посторонних ушей, и его взгляд, скользнувший по Райану, был полон презрения, которое он обычно приберегал для соперников на волне.

Я повернулась к Райану, чувствуя, как внутри меня закипает раздражение — не на него, а на Гаррета, который вечно появлялся не вовремя и всё портил.

— Иди, Брукси, я тебя догоню.

— Не надо, — его голос прозвучал глухо, и он развернулся, даже не взглянув на меня, и зашагал прочь по тропинке, и его спина, прямая, напряжённая, говорила больше, чем любые слова, и я почувствовала, как внутри меня что-то оборвалось, что-то тонкое, что только-только начало натягиваться между нами, — и это было обидно, чертовски обидно, хотя я сама не понимала почему.

Я повернулась к Гаррету, и мои глаза, наверное, метали молнии, потому что он даже отступил на полшага, прежде чем взять себя в руки.

— Что? — бросила я, скрещивая руки на груди.

— Так ты теперь с этим неудачником? — его голос, низкий, с ленцой, которая когда-то казалась мне привлекательной, а теперь только раздражала, сочился ядом. — Ты поэтому меня отшила? Променяла меня на Брукса? На парня, который даже на пьедестал не выходит? Который разговаривает сам с собой в воде, как псих?

— Гаррет, снизь планку, — я шагнула к нему, и мой голос, тихий, но полный стали, заставил его замереть. — Во-первых, Брукс не неудачник. Ты видел его сёрф? Ты вообще смотрел на него, пока мы были на воде, или ты только на себя в отражении любуешься? Он обалденный. Его стиль — это не спорт, это искусство, до которого тебе, при всём твоём таланте, ещё расти и расти. А во-вторых, — я ткнула пальцем ему в грудь, и он, кажется, даже не дышал, — учись принимать отказ девушки. Я тебе уже сказала: между нами ничего нет и не будет. Не потому что Брукс, не потому что кто-то ещё, а потому что ты, Гаррет Уайлд, мне не интересен. Ты красивый, да. Ты талантливый. Но ты смотришь на меня как на трофей, который нужно завоевать, и я не хочу быть ничьим трофеем. Ясно?

Гаррет стоял передо мной, и его лицо, обычно такое уверенное, такое холёное, словно он только что сошёл с обложки журнала, сейчас дрогнуло — не от страха, нет, а от того, что мои слова попали в цель, пробили броню, которую он носил годами, и за этой бронёй оказалась растерянность, которую испытывает человек, когда его привычный мир, где он всегда был в центре, вдруг даёт трещину.

— Ты серьёзно? — его голос, обычно низкий, обволакивающий, стал выше, тоньше, и в нём прорезалась мальчишеская интонация, которую я слышала на пляже, когда он проиграл мне реванш, — ты серьёзно сравниваешь меня с Бруксом? С парнем, у которого нет ни спонсоров, ни амбиций, ни нормальных друзей? Да он же никто, Скай! Он даже с людьми разговаривать не умеет! Ты видела, как он стоит в сторонке на каждой тренировке и ждёт, пока все уйдут? Он изгой. Всегда им был, всегда им будет.