- -
- 100%
- +
Ксюша вздохнула глубже. Рядом со свекровью она постоянно находилась в напряжении: контролировала каждую эмоцию, улыбалась через силу, изображала участие и заботу, которых на самом деле не чувствовала. Когда-то ей искренне хотелось полюбить эту женщину — и быть ею любимой. Но из этого ничего не вышло. Тамара Ильинична никого, кроме собственных детей, в сердце не впускала, и что бы Ксюша ни делала, заслужить ее уважение, а тем более любовь оказалось невозможно.
Они выехали на трассу, и машина понеслась вдоль бурого березового лесочка, припорошенного снегом.
У Пети зазвонил телефон, и Ксюша, прежде чем он отклонил звонок, успела разглядеть имя абонента. Но быстро перевела взгляд вперед и придала лицу невозмутимость.
— Кто там? — спросила она.
— А… это Пашка.
Это была ложь, но Ксюша приняла ее, не моргнув глазом.
— Почему ты не ответил?
— Да будет сейчас опять про свою Таньку трындеть. Достал уже. Она снова его на бабки развела.
Пашка Варыкин был другом Пети. Они вместе учились на журналистике, после окончания университета Паша переквалифицировался в операторы и работал вместе с Петей на местном телевидении.
Таня, жена Паши, была домохозяйкой, но постоянно искала себя в разных сферах. То она увлекалась цветоводством и разводила на балконе диковинные растения; то осваивала выпечку тортов и вела в соцсетях страничку, где делилась рецептами и даже устраивала мастер-классы; то бралась за алмазную мозаику и завешивала готовыми картинами не только собственную квартиру, но и стены друзей. Одна такая работа висела у Ксюши с Петей в прихожей.
Ксюшу скорее отталкивала, чем привлекала эта женщина, — слишком уж громкой, болтливой и падкой до сплетен она была. Но в то же время Ксюшу невольно завораживала та легкость, с которой Таня перебирала увлечения, и ее азартная вера в то, что она непременно найдет свое призвание. Этой энергии Ксюша втайне завидовала. Но замкнутость самой Ксюши и Танина словоохотливость делали нормальный диалог между ними почти невозможным. Говорила в основном Таня, и обеих это устраивало, но подругами их не делало.
Петя все попытки жены друга находил достойными лишь осуждения. В каждое Танино увлечение Паша вкладывал серьезные деньги, и их неокупаемость раздражала не только его самого, но и Петю. Оба считали, что ни одно хобби не стоит усилий, если не приносит дохода.
— Чем она занялась на этот раз?
— Какими-то БАДами. Не вздумай у нее ничего покупать. Я ее знаю: и до тебя доберется, а ты отказать не сможешь и купишь.
— Хорошо, не буду.
На горизонте показался большегруз, и Ксюша напряглась. Приблизиться к нему — значило обогнать, а за городом она опасалась таких маневров. Как правило, навстречу могла ехать такая же фура, и вильнуть у нее перед носом — удовольствие не для слабонервных. Чтобы не столкнуться с этой необходимостью, Ксюша неторопливо вела машину по дороге.
— Милая, ты чего ползешь? Дорога пустая. Поднажми.
— Я никуда не тороплюсь.
— А как же Соня? Я из-за нее с матерью поссорился.
— Не преувеличивай.
Большегруз будто бы снизил скорость, и, как ни старалась Ксюша его не догнать, их «Мазда» неумолимо приближалась к нему. Деревья отступили от дороги вдаль, открыв взору вспаханные поля и нависшие над ними кучерявые черные тучи. На стеклах появились крапинки дождя. Ксюша понадеялась, что Петя больше не будет требовать ее ускориться, соблюдая элементарные правила безопасности. Он уткнулся в телефон, набивая кому-то сообщение, и, держа дистанцию от большегруза, она включила музыку. Но… Петя поднял глаза и просканировал ситуацию на дороге.
— Ксю, давай обгоним. — И начал переводить взгляд с дороги на спидометр, выражая нетерпение.
Он просил обогнать большегруз, говорил, что они могут ехать быстрее, но Ксюша не поддавалась. Предлагал поменяться местами, но она напоминала, что он выпил. Петя раздраженно отмахивался и стыдил ее — их обгоняли машины с меньшей мощностью. Потом Ксюша замолчала, думая, что так он быстрее утихомирится. Но Петя не успокаивался. Тогда она глубоко вздохнула и все же решила обойти большегруз. Чуть сдала влево и осмотрела дорогу впереди. В обозримой близости увидела легковушку и фуру. Взглянула в зеркало заднего вида и заметила кроссовер, который совершал похожие маневры, осматривая горизонт. Она подождала, пока встречные машины проедут, позволила кроссоверу себя обогнать и снова приняла наблюдательную позицию.
— Ну давай, смелее, — подстрекал Петя, поглядывая по сторонам.
Ксюша посмотрела в зеркало заднего вида. Машины, следующие за ней, были достаточно далеко. Высунулась влево, проверила обзор и, убедившись, что встречных нет, включила указатель поворота и начала обгон. Когда их «Мазда СХ5» почти поравнялась с кабиной большегруза, он вдруг стал съезжать с полосы влево, да так стремительно, что сдвинул машину Фефеловых с дороги и прижал к дорожному ограждению. Послышался скрежет.
— Какого хрена он делает! — закричал Петя и нажал в центр руля, сигналя нарушителю.
Дальше все происходило так быстро, что свидетели происшествия не могли четко восстановить в памяти всю последовательность событий. Сами пассажиры слышали скрежет металла, ощущали, как их сдавливает салон машины, как что-то вонзается в ребра, а потом несколько кувырков и… наступила тьма.
Глава третья
1996–2000 гг.
Первой квартирой Ксюши, которую она запомнила, была двухкомнатная хрущевка на втором этаже с маленьким балконом и крохотной кухней. В комнатах пахло старостью, спиртовыми настойками и жареными семечками, а мебель, темная, покореженная и скрипучая, напоминала, особенно ночью, уродливых чудовищ.
Ксюша делила комнату с бабушкой. Старушка передвигалась по дому на коляске, но большую часть времени проводила в своей комнате перед старым черно-белым телевизором. Он показывал всего один канал, рябил, шипел и транслировал все подряд передачи, фильмы и новости. Она ругалась на ведущих, спорила с дикторами и требовала тишины, когда Ксюша играла слишком шумно или оставляла игрушки на полу, мешая проезду коляски. Бабушка не церемонилась и могла отругать внучку крепкими словечками. Девочка пугалась и плакала. На крик прибегала мать, но вместо того, чтобы утешить, тоже кричала на дочь:
— Я с работы пришла, отдохнуть хочу, а ты орешь, как будто тебя убивают! Сиди тихо и никому не мешай. А вы, Ирина Геннадьевна, звук убавьте и хоть иногда открывайте форточку, дышать совсем нечем.
— Нельзя мне форточку, болею я!
У бабушки был длинный крюк, с помощью которого в случае надобности она могла открыть форточку, но пользовалась она им крайне редко.
— Потому и болеете, что сидите в духоте.
— Ты еще меня учить будешь? Я — заслуженный ветеран труда! Сорок лет на заводе на сквозняках проработала, вот и результат. Угомони свою дочь, пусть перестанет орать, голова от нее болит.
Женщины ругались, пока мать не выбегала из комнаты, хлопнув дверью. Ксюша оставалась с бабушкой и успокаивалась сама.
Когда ругань стихала, девочка убирала игрушки в ящик под кровать и забиралась на подоконник. От деревянного окна поддувало, особенно зимой, и, чтобы не замерзнуть, она стелила подушку, надевала теплую кофту и смотрела на чужую жизнь. Окна ее комнаты выходили на соседний двор, и в теплое время года она видела, как ребятишки играли на детской площадке в песочнице, качались на скрипучих качелях или катались на железной горке, а зимой — как они лепили снеговиков или играли в снежки. Она мечтала гулять вместе с ними, но одну ее не пускали, а идти с ней было некому.
Однажды она спросила у мамы, почему не может пойти гулять одна, на что получила резкий ответ:
— Ты как черт перепачкаешься, а потом стирай за тобой. Мне и детсадовских постирушек хватает. А если с горки упадешь, будешь калекой, как твоя бабка. Оно мне надо — за вами двумя смотреть? От бабки хоть квартира достанется, а от тебя какой толк?
Ксюша не все поняла, но урок о грязной одежде усвоила. Однажды она испачкала платье в садике, и мать отшлепала ее, заставив саму стирать пятна. Ксюша, давясь слезами, терла ткань между ладошек до мозолей, пока руки не начали гореть. Потом она повесила мокрое платье на край ванны, забилась в угол и уснула.
А через несколько дней увидела в раздевалке, как мама ее подружки Вики, заметив пятна краски на одежде дочери, лишь махнула рукой: «Ничего, отстираем». Ксюша удивилась и спросила у Вики:
— Почему мама тебя не отругала?
— Потому что она меня любит.
Вечером Ксюша задала вопрос маме, любит ли она ее. Та смотрела телевизор, щелкала семечки и, нахмурив брови, взглянула на дочь.
— Опять что-то натворила?
— Нет.
— Тогда чего пристаешь? За что тебя любить?
Ксюша попыталась выяснить, за что любят, у бабушки. Та сидела на кровати с перекошенным лицом и растирала больные ноги. Ксюша опустилась на колени и стала помогать: бабушка терла одну голень, девочка — другую. Ноги у старушки были щуплые, с синими венами, шершавые и вонючие.
— Бабушка, ты меня любишь?
— Чего тебе надо? Не видишь, мне плохо?
— Вижу, поэтому тебе помогаю.
— Ты лучше пыль протри и цветы полей. Все тебе говорить надо, сама ни черта не видишь.
— Я вытру, сейчас же, — подскакивая на ноги, сказала Ксюша. — А ты будешь меня за это любить?
— Вот дура бестолковая! Я ей про Фому, она мне про Ерему. Как же тебя любить, если ты постоянно злишь всех?
Отцу Ксюша задала вопрос по-другому: «Почему меня никто не любит?» Антон Алексеевич посмотрел на нее по-щенячьи добрыми глазами и усадил к себе на колени.
— Неправда. Мама тебя любит. Бабушка любит. И я тоже.
— Тогда почему они всегда меня ругают?
— Твоя мама много работает, она устает. А бабушка болеет. Когда люди в таком состоянии, они часто раздражаются.
Антон Алексеевич рассказал, почему они с мамой уставали. У них физический труд — мама маляр, а он крановщик, — и чтобы успеть в срок сдать дом, иногда приходилось работать без обедов и задерживаться допоздна. Поэтому Ксюшу в такие дни из детского садика забирала соседка. После работы родителям хотелось просто помолчать.
Также отец пояснил, чем они занимаются, и Ксюша поняла, почему от мамы часто пахло краской. А его профессия ей показалась самой важной, потому что на стройке он был единственный крановщик и работал по специальному удостоверению, которое «абы кому не достается».
Ксюша перестала приставать с расспросами и начала наблюдать. За детьми, их родителями, бабушками и дедушками. Она видела, как детей хвалят, как им улыбаются, как целуют в макушку просто так, ни за что. Она пыталась повторять их поведение дома. Но похвалу получала только от бабушки за уборку. Мать ее стараний не замечала.
Учиться в школе Ксюша начала с огромным рвением. Учительница ее хвалила, и девочка воспрянула духом. Когда она получила первую пятерку, то летела домой и представляла, как скажет об этом маме, и та, может быть, впервые посмотрит на нее без раздражения и похвалит. Но та лишь мельком взглянула на оценку и бросила: «Тоже мне достижение! Пятерка в первом классе! Да все нормальные дети должны так учиться. Или ты ненормальная?» Ксюша закрыла дневник и больше своими успехами не хвасталась.
Во втором классе она узнала, что у мамы будет ребенок, и обрадовалась. У нее появится брат или сестра, с кем можно будет играть, кого можно будет любить. И кто будет любить ее. Просто так, без причины.
Будущему ребенку радовались и родители. Мама меньше уставала, чаще улыбалась. Отец каждый день покупал фрукты и просил дочь не докучать матери глупыми вопросами. Ксюша со всем соглашалась, ведь перемены в настроении мамы ее вполне устраивали.
Потом заговорили о новой квартире: в двухкомнатной становилось тесно, — и родители встали в очередь. С разнополыми детьми им могли дать четырехкомнатную. Такие дома на заводе строили, и, если в следующем проекте их предусмотрят, то появятся шансы переехать в новую квартиру еще до того, как малыш пойдет в школу.
Ксюше такое будущее казалось фантастическим. Ей с трудом верилось, что можно жить отдельно от бабушки, играть и никому не мешать. И ей никто не будет мешать. Бабушка храпела во сне, часто стонала от болей, и Ксюша из-за этого просыпалась. А еще бабушка мочилась в постель, и наутро в комнате было нечем дышать. Бабушка отказывалась от подгузников, и это становилось еще одним поводом для скандалов в семье.
Но воображение подвело. Вместо четырехкомнатной квартиры в новом доме они переехали в двухкомнатную в общежитии. Это случилось через месяц после рождения Женечки, ее брата.
У него заболел животик, и он стал плакать. Чтобы его перекричать, мать и бабушка драли глотку пуще него. Отец тоже срывался и ругал обеих женщин. Во всеобщем хаосе Ксюша переживала только за одного человечка. Чем громче кричали вокруг, тем сильнее плакал Женечка. Но она не могла успокоить его: мать не позволяла ей прикасаться к брату.
Скандалы привели к переезду. Отец выхлопотал на работе две комнаты со всеми удобствами и кухней, и семья перебралась в общежитие. Бабушка не верила, что сын бросит ее одну, а когда поняла, что это неизбежно, устроила истерику с угрозой переписать квартиру на его сестру. Отец плюнул: «Ну и пиши!» — и сам позвонил тетке в деревню, попросил приехать.
***
Кухня в общежитии была полностью обставлена мебелью. Она осталась от прежних хозяев и, хотя выглядела обшарпанной, еще могла послужить новым жильцам. В зале стояли диван-книжка и раскладной стол, а остальную мебель родители перевезли из квартиры бабушки.
Когда Ксюша оказалась в своей комнате одна, она огляделась по сторонам. Светло-зеленые обои, кое-где исцарапанные, словно ножом; тонкие шторки с затяжками по всей длине, будто кто-то решил собрать их в гармошку; старенький письменный стол и кровать, застеленная выцветшим покрывалом, — вот и все ее новое царство. Но здесь хотя бы не пахло бабушкиными мазями и мочой.
Ее мысли прервал гудок, раздавшийся через открытую форточку. Она подбежала к подоконнику и выглянула в окно. С высоты пятого этажа, где-то в низине, она увидела длинный поезд. В нем не было окошек, и двигался он медленнее, чем тот, что она видела с окошками. Он отбивал по рельсам звучные «тук-тук-тук-тук», и Ксюша повторила их, вытянув шею в попытках разглядеть, где конец состава. «Вот это зрелище! И никакого кина не надо!» — и она улыбнулась так широко, что у нее появились ямочки на щеках.
Но смотреть в окно часто не получалось. Ксюше приходилось помогать матери: стирать пеленки, мыть полы, учиться готовить. Первые попытки были неудачными — молоко убегало, лук пригорал, — но со временем она приноровилась. Эти маленькие успехи ее радовали.
Иногда посреди ночи ее будил детский плач, но он быстро затихал, и она снова засыпала. Но однажды заснуть не получилось. Женечка долго не успокаивался, и, пытаясь различить голос матери, которая шикала над ним, она услышала другие звуки — то ли стоны, то ли рычание. Воображение нарисовало чудовище, которое пробралось в дом, растерзало ее родителей и теперь хочет поживиться Женечкой. И только она могла его спасти.
Ксюша выскользнула из кровати, подкралась к двери и распахнула ее. Плач Женечки стал громче, но Ксюша не бросилась к нему, чтобы защитить от воображаемого чудовища, а замерла и уставилась на темный женский силуэт. В звуках, издаваемых этим телом, теперь она различила крик. Женщина двигалась, как дети в детском саду, когда скачут на деревянной лошадке. Она запрокидывала голову, и ее волосы, серые в полумраке, покрывали обнаженную спину. Бедра женщины были широко расставлены, и с каждым прыжком она кричала все сильнее, словно хотела перекричать Женечку. «Что происходит, почему она кричит?»
— Мама! Что с тобой?
Тело матери на секунду замерло, а потом рухнуло на диван, и вместо нее возникла другая фигура. Ксюша закричала, закрывая глаза руками. «Сейчас он нападет на меня и съест!»
Кто-то схватил ее за плечи и встряхнул.
— Ксюша, очнись!
Она перестала кричать и медленно убрала руки от лица. В полумраке комнаты разглядела отца с полотенцем на бедрах и голую маму. Женщина стояла возле кроватки Женечки и держала его на руках. Малыш, учуяв грудь, схватил ее за сосок и стих.
— Убери эту истеричку из комнаты! Дожились! Сначала свекровь мешала, а теперь эта дура орет громче нее. Пошла вон, извращенка!
Отец обхватил Ксюшу за плечи и вывел из комнаты. Усадил на кровать. Ксюша оторвала ноги от пола и прижала колени к груди. За окном поезд отбивал знакомые «тук-тук», и она стала раскачиваться в такт, словно это движение могло ее успокоить. Отец сел рядом и набросил ей на плечи одеяло.
— Тебе приснился страшный сон? — спросил отец.
— Нет. Я услышала, как Женечка плачет… и еще кого-то… Я думала, это чудовище.
— Чудовищ не бывает.
Ксюша поежилась и украдкой посмотрела на отца. Слабый свет от окна, отбрасываемый фонарями, освещал его лицо. Уголки его губ оставались неподвижными, но отчего-то Ксюше казалось, что он улыбается. Может быть, ей так почудилось из-за складок возле рта?
— Почему мама кричала?
— Ну… мне сложно объяснить. Ты еще маленькая. Подрастешь, узнаешь.
Он замолчал, поправляя одеяло на плечах Ксюши. Словно хотел укрыть ее плащом-невидимкой в надежде, что она под ним исчезнет и необходимость продолжать разговор отпадет.
— Она кричала от боли? У нее что-то болит?
Ксюша вспомнила бабушку, которая стонала по ночам и массировала ноги, пытаясь унять боль.
— Нет. Твоя мама… ей не было больно. Скорее, наоборот. Ей было хорошо.
— Разве когда хорошо, так кричат? Женечка же кричит не потому, что ему хорошо.
— У Женечки болит живот, он кричит от боли. А твоя мама кричала… от удовольствия… — И как будто выдал тайну, быстро подскочил с кровати и подтолкнул дочь в постель. — Все, ложись.
Спать не хотелось, но Ксюша опустилась на подушку и вытянула ноги. То, что человек может кричать не только от боли, но и от удовольствия, стало для нее открытием. «Что же такого делала мама, отчего ей было хорошо? Папа сказал, что я узнаю об этом, когда вырасту… Скорей бы уже».
Утром она застала мать за кормлением. Ее рыжие волосы были собраны в пучок, лицо освещено мягким светом из окна. Ксюше с ее места открывалось тонкое плечо матери с россыпью золотых веснушек и большая грудь, к которой прижимались жадные губки брата. Ксюша залюбовалась материнской грудью, наполненной молоком. «Какая мама красивая, когда не злится!»
Но мать заметила ее и закричала:
— Ах ты, извращенка! Опять подглядываешь? Иди на кухню!
Осенью Ксюша пошла в новую школу. Она мечтала найти друзей, но стеснительность и неумение вести диалог быстро охладили интерес одноклассников.
Не заладилась и учеба. Женечка часто капризничал, и Ксюша больше времени проводила, помогая матери, чем за учебой. Однажды учительница пришла к ним домой — проверить, почему девочка перестала успевать, и Ксюша ответила ей как есть. Когда учительница ушла, мать, полная злости, влепила Ксюше пощечину.
— Мерзавка! Мать за тебя краснеть должна! Кто тебя учил перекладывать вину на других? Если сама не успеваешь, зачем на нас с Женечкой все валить? Я в твои годы отличницей была.
Наблюдая за матерью и братом, Ксюша замечала, что с ним мама была другой. Ему она улыбалась, целовала, называла ласковыми словами. Значит, дело было не в усталости, не в работе, не в бабушке — дело в ней самой. Сколько она ни думала, она не могла понять, что именно с ней не так. Но ей не пришлось долго терзаться в неведении, потому что разгадка явилась сама.
Был обычный зимний день. Ксюша пришла со школы и не успела раздеться, когда к ней подлетела мать с широко открытыми глазами, раздутыми ноздрями и перекошенными губами. Ее волосы нечесаными прядями свисали по плечам и были похожи на мочало. Мать схватила Ксюшу за грудки и стала трясти:
— Ты что, мерзавка, наговорила про меня в школе? Почему ко мне приходила опека?
У Ксюши глаза стали круглыми, как у матери. Ее обдало холодом, и от страха она не могла ничего сказать. Мать продолжала ее трясти, словно пыльный половик, злобно кричать и повторять один и тот же вопрос про опеку. Ксюша слышала это слово раньше, но не могла сосредоточиться и вспомнить его значение.
В комнате послышался грохот, будто что-то упало, и заревел Женечка. Мать отшвырнула Ксюшу в сторону. Она ударилась плечом о стену, но одежда смягчила удар, и боли почти не ощутила. С испугом оглянулась на мать, не зная, какие шаги она предпримет: бросится к Женечке, чтобы его успокоить, или снова нападет на нее и продолжит допрос. Но мать не сделала ни того, ни другого. Она влезла голыми ногами в сапоги, взяла с вешалки длинный пуховик и выбежала из дома. Хлопнула дверь, и посыпалась штукатурка. Ксюша еще несколько секунд озиралась на дверь, не веря, что мать могла оставить Женечку без внимания, а потом, быстро раздевшись, побежала в комнату.
Братик лежал на полу возле ее кровати и громко плакал. Ксюша вскрикнула и бросилась к нему. Ее сердце разогналось до скорости электрички, проносившейся за окном. Тук-тук-тук-тук-тук-тук. Она подняла его, прижала к себе, стала укачивать и гладить по голове. Под своими пальцами она чувствовала его мягкие волосики, нащупывала маленькую впадинку, ощущала сладковатый молочный запах его тельца. Его кожа была теплой и нежной, и она боялась случайно его царапнуть ногтями и причинить боль.
Женечка перестал плакать и, всхлипывая, уставился на Ксюшу. Он никогда не видел ее так близко и стал с любопытством рассматривать. То же самое делала и Ксюша. За мокрыми ресницами она разглядела голубые глазки и заметила сходство с папиными. Да и носик у него был с небольшой горбинкой, как у отца. А вот губы совсем тонкие. Как у мамы. Но, может, так казалось, потому что он поджимал их буквой «о». Как бы удивляясь близости с сестрой. «Какой хорошенький!» Она улыбнулась ему, и он улыбнулся в ответ. На его щечках заиграли ямочки, и они тоже достались ему от матери. Ксюша тронула одну из них, словно хотела расправить его щечку от неровности, но, когда поняла, что это невозможно, засмеялась. Малыш улыбнулся еще шире, обнажая беззубый ротик, и потянулся к лицу Ксюши. Будто тоже хотел исследовать ее руками. Она схватила его за пальчики и звонко чмокнула. Женечке это понравилось, и он даже попытался повторить этот звук. После этого они стали звучно целовать воздух, превратив это в игру на самый громкий «чмок», и так негласно скрепили дружбу.
Мать долго не появлялась, и Ксюша дорожила возможностью побыть с братом. Она переложила его на кровать, бренчала погремушками, пела песенки. Женечка радостно дрыгал ножками, угукал, будто бы подпевал. Так они проиграли два часа.
Когда он закапризничал, она сменила подгузник, напоила водичкой. Но он снова заплакал — искал маму. В доме не было детской смеси, и Ксюша не знала, чем его кормить. Она взяла Женечку на руки, укачивала, надеялась, что он уснет. Но он привык засыпать во время кормления. Пустышка не помогла: он выплюнул ее и расплакался громче.
Она хотела посмотреть в холодильнике, нет ли покупного молока, но в этот момент замок в двери повернулся, и кто-то пришел. Мама. Она разделась и прошла с пакетом мимо комнаты на кухню. Оттуда крикнула Женечке, что сейчас его накормит и, разбирая пакет, чем-то застучала по столу.
Затем она забрала у Ксюши Женечку и велела ей убираться в другую комнату. Ксюша втянула голову в плечи и убежала.
Женечка стих, и скоро мать принесла его в спальню. Он уснул.
— Весь режим нам сбила. Ему уже давно надо было поспать.
Ксюша ничего не ответила. Но ответа и не требовалось. Мать вышла из комнаты.
Когда пришел отец, Ксюша забралась на стылый подоконник, обложенный теплым пледом, и выглянула в окно. Высоко над землей холодный ветер кружил молодые снежинки, не успевшие ухватиться за снежные сугробы, и беспощадно бросал их в лица запоздавшим путникам. Они плотнее кутались в шарфы или воротники и ускоряли шаг.
Через какое-то время она стала отчетливо слышать голос матери, доносившийся с кухни. Когда она говорила на повышенных тонах, он всегда становился звонким и резким, присущая ему хрипотца делалась менее различимой. Но в этот раз к нему примешивалась заторможенность. Мать не говорила, а, скорее, голосила как-то заунывно и замедленно. Будто бы слова давались ей с трудом. Отец тоже ей что-то отвечал, но его слова Ксюша не разбирала. Чтобы лучше их слышать, она подкралась к двери и приложила к ней ухо.
— Не надо было мне тебя слушать. Сделала бы аборт, и жизнь сложилась бы по-другому. Я бы в театральный поступила, окончила его. В Москву бы поехала, была бы известной актрисой. А что я имею? — Мать рассмеялась. Но смех этот был горький и колючий. — Этот клоповник, свекровь-калеку да тебя, бездаря. А еще эту сучку недоношенную... Из-за нее приходила какая-то чучундра с гнездом на голове, обнюхала все стены, глядела на меня, как на вошь. Женьку всего осмотрела, точно он бракованная вещь. Мразь! Мы, говорит, за вами будем приглядывать… — Мать громко икнула. — Если еще сигнал какой поступит, примем меры. Ладно бы эту пигалицу забрали, так ведь нет. И Женьку туда же. Вот почему я не сделала аборт?