Почини мою мечту

Глава четвертая

2022 г.

Ксюша открыла глаза. Или ей только показалось? Вокруг стояла кромешная тьма. Не та, что бывает ночью в городе, где даже в самый темный час можно различить очертания предметов. Здесь не различалось ничего. Она нащупала постель, повела руками в стороны — пустота. Обычно Петя лежал на расстоянии вытянутой руки, но сейчас его рядом не было. Да и кровать оказалась непривычно узкой. Не двуспальная. «Где я, черт побери?»

Ксюша села и опустила ноги на пол. Ступни коснулись непривычно холодного пола. Где ковер? Словно остальных недостатков ей было мало, отсутствие ковра окончательно убедило ее, что она не дома. Поднялась и пошарила возле себя. Осторожно двинулась к изголовью кровати. С вытянутыми вперед руками она сделала неторопливые шаги по поверхности, напоминающей линолеум, в надежде натолкнуться на препятствие. Но впереди была пустота. И тишина. Запахов она тоже не ощущала. «Так не бывает. Всегда есть какой-нибудь запах». Она поднесла руку к носу и понюхала кожу. Ничего.

Ксюша попыталась заговорить: смыкала и размыкала губы, шевелила языком, который вдруг стал тяжелым, но не слышала ни одного звука. «Я сплю? Да, точно. Так бывает во сне». Но что за странный сон?

Она стала вспоминать, что делала накануне. В череде последних событий всплыл звонок свекрови. Та сообщила, что умерла Мария Степановна. Они ездили к ней на похороны. Стол, заупокойные слова, прощание возле машины. Потом авария. А дальше?

Ох, нет. «Неужели я умерла?» По телу прошел холод. Соня... «Как же она без меня?» Ксюша затрясла головой, стискивая ее руками. «Нет, нет, нет! Я не могу умереть!» Сонечка, ее девочка, самый дорогой человечек, — неужели она останется без матери так рано? Она представила, как дочь проснется утром и позовет ее, а в ответ — тишина. Представила, как Соня будет ждать, прислушиваться к шагам в коридоре, а шагов все не будет. От этой картины стало страшнее, чем от окружающей тьмы.

Ксюша снова замахала руками и стала кружить по комнате в поисках выхода. Она открывала рот и выдавливала из себя крики, звала на помощь. Но криков слышно не было. Она находилась в каком-то вакууме, который поглощал звуки еще до того, как они вырывались из тела. Темнота не рассеивалась, и паника все больше охватывала Ксюшу. Ее шаги перестали быть осторожными: с вытянутыми руками она металась в разные стороны.

«Господи, пожалуйста, верни меня к ней. Я нужна ей. Она нужна мне».

Ксюша вспомнила, как впервые взяла дочь на руки: крошечную, с еще не открывшимися глазками, но уже с инстинктами, которые указали ей, где материнская грудь. Имя Сонечка пришло к ней в то же первое кормление, и уже ни одно другое не подходило. За десять лет они не расставались ни на день: когда Соня в шесть лет попала в инфекционку, Ксюша легла в больницу вместе с ней, не думая о том, что спальное место одно, а питание не предусмотрено. Главное — быть рядом.

В детские лагеря Соня не ездила, потому что Ксюша боялась за нее. Она часто слышала в сводках происшествий о кишечных инфекциях, о недосмотре за детьми воспитателями, о пожарах и несчастных случаях, повлекших смерть детей в лагерях, и не хотела испытывать судьбу. Девочка тоже была привязана к матери и не мыслила разлуки с ней. У нее были подруги-ровесницы, но самой лучшей подругой оставалась мама, и Ксюша дорожила этой связью. Она не могла оборваться.

«Что же это за место? Как отсюда выбраться?»

И вдруг она вспомнила давний рассказ дедушки Саши, старого егеря, и его слова: «Даже в самой темной ночи, когда кажется, что выхода нет, и ты один во всей Вселенной, может появиться маленький белый знак. Главное — быть готовым его увидеть. И сделать шаг не в бездну, а назад, к жизни». Ксюша тогда слушала этот рассказ краем уха, не придавая значения, но сейчас, в кромешной тьме, он всплыл так отчетливо, будто дедушка стоял рядом и повторял эти слова специально для нее.

Она подняла голову и увидела чуть выше своего роста какой-то свет. Он не рассеивался вокруг, а светил в одной точке. Ксюша пригляделась к нему. Свет трепыхался и кружил возле нее. Она подняла руку, пытаясь поймать его, но оказалось, что свет находится на удалении. Сделала несколько шагов по направлению к нему. Световая точка на несколько секунд стала крупнее, но потом как будто отступила и приняла прежние размеры. Но стала трепыхаться быстрее. Ксюша огляделась вокруг в надежде, что эта маленькая точка осветила хоть какую-то часть помещения, но было так же темно.

Свет стал приближаться, и она замерла перед ним, будто перед шаровой молнией. Но вот он перестал увеличиваться и приобрел очертания. Ксюша узнала в нем бабочку. Белую и неестественно мерцающую, словно звездочка в небе. Ксюша снова потянулась к ней, но бабочка отпрянула в том направлении, откуда прилетела. Ксюша опустила руку, и бабочка вернулась, закружила вокруг нее и вновь полетела вперед. Возвратилась — и так несколько раз. «Она зовет меня за собой». Ксюша сделала пару шагов, бабочка тоже двинулась вперед. Сомнений, что она куда-то ее ведет, не осталось, и Ксюша пошла увереннее. Она следовала за ней, а бабочка то ускорялась и становилась мельче, то зависала на месте и увеличивалась, будто дожидаясь, когда Ксюша нагонит ее.

И вдруг бабочка разрослась в размерах и стала ослепительно яркой. Ксюша зажмурилась и прикрыла глаза руками. Но свет был таким резким, что проникал не только сквозь пальцы, но и сквозь веки. Ксюша хотела закричать, но вместо этого открыла глаза и... прозрела.

Она увидела комнату с зелеными стенами, квадратными светильниками на потолке и какой-то прибор с показателями жизнедеятельности, подведенный тонкими трубками к правой руке. В окно светило солнце и отбрасывало тени от жалюзи на стены. Ксюша сделала вдох и почувствовала боль с левой стороны. Она ощутила там повязку и хотела коснуться ее рукой, но шевелились только пальцы: сама рука оказалась тяжелой и неподъемной. На нее наложили гипс. Голову тоже чем-то стянули, и из-под нижних век выглядывали щеки. Будто они вздулись до предела и вот-вот лопнут. В воздухе витали запахи лекарств и спирта, и все эти ощущения разом дали ей понять, что она жива. И она в больнице.

Кто-то зашевелился слева, и Ксюша медленно повернула голову. Петя. Небритый и помятый, словно несколько дней проспал в кровати, не раздеваясь. В синем одноразовом халате, наброшенном поверх одежды, он растянулся на стуле и кемарил. Из приоткрытого рта слышалось легкое посапывание, а между бровями пролегла тревожная складка. На лбу и переносице у него был наклеен пластырь, и под глазом заметен фиолетовый кровоподтек. Других следов увечий на нем Ксюша не обнаружила. Она глубоко вздохнула, силясь заговорить, и Петя резко проснулся. Увидел, что Ксюша открыла глаза, и придвинулся ближе. Взял ее за пальцы. Складка между густыми светлыми бровями стала еще глубже, и взгляд въедливо забегал по телу жены.

— Ксю, ты очнулась. Господи, какое счастье! — Он посмотрел на прибор и оглядел показатели, словно мог в них разобраться. — Ты как?

— Как будто по мне проехал грузовик, — едва шевеля губами, сказала Ксюша.

Петя невесело скривил губы.

— Да уж, этот бы грузовик да на металлолом. А вместо этого на металлолом наша машина... Да черт с ней, главное, что ты жива.

— Где Соня? Что с ней?

— Она дома.

— Привези ее. Я хочу ее видеть.

Петя на секунду замер. Слишком длинную секунду. Потом улыбнулся. Но как-то криво, одними губами.

— Конечно. Завтра. Или послезавтра. Когда тебе станет лучше.

Ксюша хотела возразить, но вдруг почувствовала странную сонливость и, не успев спросить, почему не сейчас, провалилась в темноту.

Когда она проснулась, никого не было. Солнце переползло на другой край палаты, и тени от жалюзи лежали гораздо выше. Она пошевелила пальцами и почувствовала в кистях легкое покалывание — как будто отлежала руку во сне и теперь кровь медленно возвращалась в онемевшие пальцы. Это ощущение было странно знакомым, словно оно преследовало ее все то время, что она была без сознания.

В палату вошла медсестра: полная, немолодая, с едва заметной проседью в светлых кудрях, выглядывавших из-под колпака. Увидев, что Ксюша пришла в себя, она заулыбалась, задала обычные вопросы о самочувствии, дала попить, сменила повязки, поставила капельницу. В ее больших, чуть навыкате глазах светилось столько доброты, а движения были такими ловкими и бережными, что любая процедура проходила почти безболезненно. Ксюша расслабилась в ее руках, как давно не расслаблялась ни с кем.

— Какой сегодня день? — спросила она, когда медсестра закончила.

— Понедельник, голубушка. Три дня ты у нас пролежала без сознания. Муж твой все это время с тебя глаз не сводил. Так и сидел рядом. Я уж ему и раскладушку предлагала — отказался.

— Что со мной?

— У тебя была большая кровопотеря, и делали переливание крови. Сломаны ребра, повреждены внутренние органы, но самое страшное уже позади. Теперь, когда ты очнулась, выздоровление пойдет быстрее.

Вскоре вернулся Петя — побритый и посвежевший, — и Ксюша узнала, что он в аварии почти не пострадал, а их машина ремонту не подлежала. Водитель фуры уснул за рулем и очнулся, только когда его машина уехала в кювет. Телефоны разбились, но симки уцелели, и Петя смог обзвонить всех ее учеников.

— Ты поправляйся скорее, — сказал он, целуя ее пальцы. — Остальное — ерунда.

Три дня Петя приезжал после работы один, а потом стал брать с собой Соню.

Ксюша ждала встречи с дочерью с замиранием сердца. Когда дверь палаты открылась и в проеме показалась знакомая рыжая макушка, она приподнялась на подушках, забыв о боли в ребрах.

— Мам!

Соня бросилась к кровати, но в последний момент замерла, словно испугавшись, что может сделать матери больно. Ксюша сама протянула к ней здоровую руку и прижала дочь к себе осторожно, но крепко. Зарылась лицом в ее волосы, от которых пахло детским шампунем, и замерла так на несколько секунд, чувствуя, как часто-часто бьется родное сердечко где-то у ее плеча.

— Моя девочка, — прошептала она. — Моя хорошая.

Соня всхлипнула, но тут же отстранилась и сердито вытерла глаза кулаком.

— Ты меня напугала, — сказала она с упреком, совсем как взрослая. — Папа говорил, что ты проснешься, а ты не просыпалась. Я уже боялась, что ты... что ты не...

— Все, все. — Ксюша погладила ее по щеке. — Я здесь. И никуда больше не денусь.

Соня села на край кровати, и Ксюша не могла на нее наглядеться: веснушки, рассыпанные по переносице, карие глаза с золотистыми вкраплениями, ямочки на щечках. Тонкие пальчики пианистки и хрупкий миниатюрный стан. Такая живая, теплая, настоящая. Ксюша взяла ее за руку и глубоко вздохнула. Теперь, когда Соня рядом, можно не тревожиться.

Они проговорили почти час. Соня рассказывала, как разучивает новую пьесу — кажется, Грига, — и как у нее не выходит один фрагмент. Ее пальцы бегали по невидимым клавишам, перемещались один за другим, как учила преподавательница. Ксюша смотрела на ее «игру» и представляла, как слышит звуки фортепиано.

— А еще бабушка говорит, что у нее от моего смеха голова болит, — пожаловалась Соня. — А я разве виновата?

— Не виновата. — Ксюша улыбнулась. — Просто смейся чуть тише.

— Не могу я тише. Я же не специально громко смеюсь. Это оно само.

И она снова засмеялась — звонко, заливисто, и Ксюша почувствовала, как от этого смеха в палате становится светлее.

— Ты поправляйся, — сказала Соня на прощание и чмокнула мать в щеку. — А то без тебя скучно. И сыграть некому — папа все время на работе, а бабушка говорит, что у нее от музыки голова трещит.

— Обязательно, — пообещала Ксюша. — Ради тебя — обязательно. И послушаем твоего Грига.

Она попросила Петю сходить к дочери на концерт. Он не был ни на одном ее выступлении и вообще редко выходил куда-то вместе с ними. Но на этот раз согласился — быстро и почти без возражений. Ксюшу это чуточку удивило.

Как удивило и то, что через два дня к ней приехала Тамара Ильинична.

Она вплыла в палату, надушенная так, что у Ксюши сразу запершило в горле, и с порога заохала, запричитала, прижимая руки к груди. С нею были два пакета, набитые пластиковыми баночками с домашней едой, и она принялась выставлять их на тумбочку.

— Совсем отощала, Ксенечка! В чем только душа держится? Ничего, я тебя быстро на ноги поставлю. Тут все свое, домашнее, без всякой химии.

— Тамара Ильинична, зачем вы? Мне нельзя всего этого, врачи...

— Ерунда! — отмахнулась свекровь. — Врачи что понимают? От домашней еды еще никто не умирал. Ты ешь давай, поправляйся.

Она присела на край кровати и вдруг совершенно неожиданно взяла Ксюшину руку в свои. Ксюша замерла.

— Знаешь, я ведь молилась за тебя, — сказала Тамара Ильинична тихо. — Петруша сам не свой был. Я его таким никогда не видела. «Если она не выживет, — говорил, — я тоже умру». Тогда и поняла: ты для него — все. А я... — Она запнулась. — Я постоянно осуждала тебя, подначивала Петю расстаться с тобой. Прости меня, девочка. Давай начнем все с начала.

Она говорила это так просто, так по-человечески, что у Ксюши защипало в глазах. Двенадцать лет она ждала этих слов. Двенадцать лет терпела колкости, унижения, подозрения — и вот, оказывается, нужно было почти умереть, чтобы их услышать.

— Вы хотите, чтобы я сделала вид, что ничего не было и вы не говорили тех гадких слов, склоняя меня к аборту?

— Я рада, что ты этого не сделала. Сонечка очень славная девочка. Похожа на мою Настю в детстве.

Ксюша отвела глаза и заскрипела челюстями. Умоляющий взгляд свекрови сделался искренним, и не поверить ему становилось невозможно. Рука под гипсом зачесалась и тем сильнее зудела, чем бо́льшие противоречия теснились в душе Ксюши. Ей казалось, что простить — все равно что забыть или умалить вину обидчика, а как такое возможно?

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? Давай я встану на колени? Не уверена, что смогу подняться, но ты ведь поможешь? Ты всегда помогала, а я не ценила. — И Тамара Ильинична стала сползать с кровати.

— Господи, что вы делаете! — перехватила ее Ксюша здоровой рукой и одновременно с тем ощутила резкую боль слева — там, где была наложена повязка. Она ослабила хватку и попросила: — Перестаньте. Не надо. Если вы искренне раскаиваетесь в своих словах и поступках, я вас прощаю.

Тамара Ильинична порывисто ее обняла. Ксюша напряглась и не сразу отреагировала на объятья. Но когда свекровь не поторопилась ее отпустить, продолжая стискивать руками, Ксюша была вынуждена сделать ответный жест. И неожиданно по ее щекам потекли слезы. Не горькие и жгучие, а слезы радости и облегчения. Ее наконец приняли в семью мужа.

Они еще долго сидели рядом, и Тамара Ильинична говорила и говорила — о Пете, о Соне, о своем заблуждении. Каялась и просила прощения. Ксюша слышала искреннее раскаяние и, несмотря на крошечный страх, затаившийся где-то глубоко внутри, что все это блеф, все же хотела верить, что все правда. Пусть невероятная, но правда. Иначе для чего ей снова была дарована жизнь?

Глава пятая

2000–2002 гг.

С самого утра в доме был переполох: мать собиралась на свадьбу к коллегам. Крутила бигуди, щипала брови, брила ноги и суетилась возле шкафа.

— Антош, как ты думаешь, платье лучше длинное или короткое?

Отец играл с Женечкой на полу в кубики и, не поворачивая головы, отвечал жене:

— Короткое.

Мать достала из шкафа платье в рубчик застиранного кораллового цвета и приложила к себе. Оно было на ладонь выше колена и подчеркивало каждый изгиб.

— А вдруг в кафе холодно будет? — Она повертелась перед зеркалом, встроенным в соседнюю створку.

— Тогда длинное.

— Плащ у меня короткий, по-дурацки смотреться буду.

— Тогда короткое.

— А туфли на высоком или низком каблуке?

— В каких тебе будет удобнее, те и надевай.

— А белые или… Белые. — Мать открыла дверцу соседнего отсека и вынула коробку с туфлями молочного цвета на высоком каблуке. — А кто у них будет свадьбу вести?

— Какой-то тамада.

— А Васильев будет?

— Да.

— Фу, терпеть его не могу. Валерка, когда напьется, такой противный. Он меня однажды за задницу ущипнул. — И она провела ладонью по пятой точке.

— Не выдумывай!

— Не веришь? Конечно, тебе проще не верить, чем по морде ему дать. Тряпка, а не мужик!

Отец сделал вид, что не расслышал оскорбления. Качнул кубики, и они с грохотом упали на пол. Женечка захохотал.

Ксюша с тоской посмотрела на отца. Он стал чаще прятаться за играми с Женечкой от нападок матери, выглядел уставшим и постаревшим. На его макушке обозначилась проплешина, между бровями пролегли глубокие морщины. Пока они жили с бабушкой, он мог постоять за себя. Но за два года жизни в общежитии, вдали от своей матери, он словно усох изнутри. Стал совсем тихим и безвольным.

Ксюша гладила ему рубашку и брюки, вкладывая в каждое движение заботу. Она хотела, чтобы он знал: она всегда будет за ним ухаживать. Только бы он не ушел к другой женщине, как отцы двух девочек в классе. Даже дети их не остановили. Потому что дети о них не заботились. А Ксюша будет, и папа не уйдет. Ради нее, ради Женечки. Особенно ради Женечки. Ведь ему только два года.

После того дня, когда Ксюша впервые осталась с братом, мать стала позволять ей приглядывать за ним. Сначала на полчаса, потом на час, а когда Женечка стал есть прикорм — на два, а то и на три часа. Ксюше это было в радость. Она приноровилась делать уроки в школе на переменках, и дома оставалось только почитать или выучить стих. Малыш любил слушать ее чтение, рассматривать картинки. Его первым словом стало не «мама» и не «папа», а «тать», и скоро Ксюша поняла, что оно означает «читать».

Однажды она пришла из школы, и Женечка, заметив ее, закричал «тать», показывая на нее. Мать разозлилась, не понимая, чего он хочет. Ксюша пояснила, что он просит почитать. Мать уставилась на Ксюшу ревнивым взглядом, и та вмиг обратилась в черепашку, втянув голову в плечи.

— Лучше бы научила его говорить «мама».

И Ксюша научила. К двум годам Женечка говорил не только «мама» и «папа», но и короткие предложения. Слова его были неразборчивы, но Ксюша понимала их лучше всех.

И вот ее оставляли с Женечкой больше, чем на три часа. Ксюшу это не пугало: она любила проводить время с братом, и чем старше он становился, тем увлекательнее проходили их игры. Кроме того, с ним она могла быть сама собой и никого не бояться, с ним она чувствовала себя взрослой, ответственной и нужной.

Наказав, чем кормить Женечку и в какое время, мать заторопилась. Времени до праздничного застолья оставалось меньше часа. В разные стороны полетели бигуди, порвались бусы, упала на пол шкатулка. Из нее посыпались шпильки, заколки, бусины, пуговицы и даже маленькие плоские батарейки. Ксюша бросилась их собирать, а мать прикрикивала, чтобы она делала это быстрее, пока до них не добрался Женечка.

Весь вечер они играли и читали книжки. Женечка не плакал, не звал маму, хорошо поужинал. Он перешел на взрослую еду и ел все, что ему предлагали. Даже лук, который дети обычно не любят.

Родителей долго не было, и Ксюша сама помыла и уложила Женечку спать. Перед сном рассказала ему сказку с эпизодами собственного сочинения, и малыш уснул. Укрыв его одеяльцем, несколько секунд постояла рядом, убедилась, что он крепко спит. Затем заправила родительскую постель и вышла из комнаты.

Она укладывалась в кровать, когда вернулись родители. В коридоре что-то громыхало, падало, слышался странный смех матери. Речь ее была бессвязной — хуже, чем у Женечка, — а голос отца как будто тот же, что и всегда.

Удерживая мать за талию, он втащил ее в комнату. Ее кудри распрямились и жалкими прядями свисали по плечам. Колготки порвались, и на коленке зияла ссадина, из которой сочилась кровь. Глаза едва открывались, а на губах застыла идиотская улыбка.

Ксюша подскочила с кровати и бросилась к шкафу, где хранились лекарства. Она много раз видела, как мать обрабатывала ссадины Женечки перекисью, и решила сделать то же самое ей. Отец усадил мать на стул, стянул с нее одежду, и Ксюша промыла рану и наложила пластырь. От матери пахло потом, алкоголем и чем-то резким, похожим на уксус. Она возмущалась, что-то выкрикивала и махала руками. Ксюша торопилась закончить процедуру, чтобы не попасть под эту мельницу. Затем отец унес мать в спальню. Ксюша выключила свет, легла в свою постель и уснула.

Проснулась она посреди ночи. Еще было темно, и комната освещалась только фонарями с железнодорожных путей. Плакал Женечка. Ксюша полежала несколько секунд, прислушиваясь к другим звукам из соседней комнаты. Но было слышно лишь детский плач. Ксюша поднялась и с опаской посмотрела на дверь, отделяющую ее от родительской спальни. Она боялась, что причина, по которой мать с отцом игнорировали Женечку, та же, что и в прошлый раз, и металась в сомнениях. Но чем истошнее он плакал, тем большее волнение охватывало Ксюшу. И рассудив, что лучше быть наказанной матерью, чем позволить Женечке плакать дальше, она открыла дверь.

В полумраке комнаты она разглядела спящих родителей, услышала их храп и почуяла резкий запах простокваши. Подбежала к Женечке. Он сидел в кроватке, свесив ножки между перекладинами.

— Что случилось? — тихо спросила она, прикасаясь к нему. — Ты в туалет хочешь?

Штанишки на нем оказались мокрыми и скользкими. От него пахло рвотой. Она вытащила брата из кроватки и, с трудом удерживая, вынесла из спальни.

В своей комнате она усадила его на постель, включила светильник. Он уже не столько плакал, сколько всхлипывал и красными глазами следил за Ксюшей.

— У тебя что-то болит?

Женечка показал на грудь ручкой.

— Тебя тошнит?

Он не понял вопроса и снова заплакал.

— Ш-ш-ш, не плачь. — Ксюша погладила его по голове. — Давай снимем одежду.

Она аккуратно раздела его, сбегала в комнату за чистыми вещами, смочила полотенце и обтерла его. Только закончила, как его снова вырвало. Она едва успела подставить таз.

Ксюша растерялась. Ее «взрослость» уползла проворной змейкой под кровать, и она превратилась в маленькую напуганную девочку с огромным чувством ответственности. Она решила разбудить отца. Он учуял запах рвоты, и его самого едва не вывернуло. Они вместе вернулись в комнату. Женечка не спал, а лежал в кровати и всхлипывал. Отец потрогал его лоб, осмотрел, но решения не нашел. Казалось, он был напуган не меньше Ксюши.

— Может, дать ему лекарства? — подсказала она.

Ксюша принесла аптечку. Отец стал перебирать баночки, читать инструкции. Ксюша с надеждой смотрела на него и ждала, что он найдет то самое волшебное средство, которое сразу вылечит брата. Но чудодейственного лекарства не оказалось.

— Папа, давай вызовем скорую.

— Зачем сразу скорую? Его вроде больше не тошнит. Давай лучше воды дадим.

Вместе они заставили Женечку немного попить, но он снова заплакал.

И вдруг из комнаты выбежала мать. Прикрыв ладонью рот, она пронеслась мимо них в туалет. Оттуда послышались звуки, которые не так давно Ксюша слышала от Женечки.

— И мама тоже? Может, это вирус?

— Нет, у мамы по другой причине.

Женечка, увидев мать, заплакал громче. Она вышла в одном белье с перекошенным лицом, какое бывает, когда отведаешь лимона, и взлохмаченными волосами. Женечка завизжал пуще прежнего. Он напугался.

— Что тут происходит? — Шатаясь, она добралась до кровати и плюхнулась рядом с сыном.

— Женю тошнит, — пояснил отец.

Она усадила малыша на колени, стала покачивать, но от нее несло перегаром, и Женечку вырвало на грудь матери. Но потом она резко его перевернула и наклонила над тазом.

— Чем ты его накормила, дура?

Ксюша отступила на два шага и превратилась в черепашку.

— Гречкой и котлетой, которые ты ему оставила. Я и сама это ела.

Удерживая одной рукой Женечку, второй мать прикрыла рот. Отец забрал малыша к себе, и мать сорвалась в туалет.

Ксюшу затрясло. Женечку рвало снова и снова, он плакал и краснел от натуги. Ей хотелось принять на себя его страдания, только бы избавить от мучений.