- -
- 100%
- +
— Ты хоть понимаешь, — сказал я тихо, почти ласково, — что со мной так нельзя?
— А мне плевать, как с тобой можно, — отрезала она. — Ты мне никто. Иди трахай свою блондинку, она, кажется, ждёт. Я слышала, как она орала. Впечатляющее выступление.
Я замер. Откуда она знает про Ларису?
— Видела, — усмехнулась она, читая мои мысли. — Как ты её в палатку тащил. Слышала, как она на всю поляну заходилась. Ты там ремнём ей угрожал или она просто так визжала, симулировала наверно?
Я сжал кулаки. Сука. Она надо мной смеётся. Стоит босиком на холодной земле, в рваной майке, и смеётся мне в лицо.
— Завидуешь? — выдохнул я, наклоняясь ближе. — Хочешь так же?
— С чего бы? — она даже бровью не повела. — Трахаться с кем попало — не повод для зависти. Это повод для брезгливости.
Я не выдержал. Схватил её за плечи — резко, жёстко, впиваясь пальцами в кожу. Притянул к себе, вжал в своё тело так, что она ахнула. Чувствую, как напряглась, как дёрнулась, но не отшатнулась. Глаза в глаза. Дыхание в дыхание. Её грудь прижата к моей, и сквозь ткань я чувствую, как бьётся её сердце — быстро, зло, как у загнанного зверя.
— Ты... — начал я.
— Руки убрал, — перебила она. Тихо. Чётко. Каждое слово — как пощёчина. — Быстро.
— А то что?
— А то, — она улыбнулась, медленно, и от этой улыбки у меня мурашки пошли по коже, — я заору так, что сюда вся поляна прибежит. И твоей блондинке придётся объяснять, почему ты лапаешь первокурсниц, пока она в палатке дрыхнет. Думаешь, ей понравится?
Я смотрел на неё и не верил. Реально не верил. Она что, совсем страх потеряла? Совсем без тормозов?
— Ты охренела? — выдохнул я. Она вывернулась из моих рук — я даже не ожидал такой резкости. Развернулась и пошла по тропинке. Босиком. Гордо. Не оборачиваясь. Волосы развеваются на ветру, майка болтается на плече. Я смотрел ей вслед. Секунду. Две. А потом внутри что-то щёлкнуло. Сорвалось.
— Стоять, — сказал я негромко. Очень негромко. Но она замерла. Как окликнутая собака — и сама, видимо, охренела от того, что послушалась.
Я подошёл сзади. Медленно. Смакуя каждую секунду. Взял за плечо, разворачивая к себе. Она дёрнулась, попыталась вырваться, но я уже сжал пальцы — жёстко, до боли, до синяков.
— Я не договорил, — процедил я, наклоняясь к её лицу. И в следующую секунду охренел. Она вывернула мою руку. Без подготовки, без размаха — просто схватила за запястье, рванула в сторону и прижала так, что я на секунду потерял равновесие. Профессионально. Чётко. Больно. А когда поднял глаза — она уже стояла в какой-то стойке. Ноги на ширине плеч, руки согнуты, кулаки сжаты. Глаза горят огнём. И блядь — она серьёзно. Драться готовится. Со мной.
Я замер. Смотрел на неё и не верил.
— Ты совсем без мозгов? — спросил я. Медленно. С холодным охренением. — Ты понимаешь, что я с тобой сделаю?
— А ты охренел трогать! — рявкнула она в ответ. Голос звонкий, злой, режет воздух. — Ещё раз тронешь — я тебе яйца оторву и в глотку засуну! Понял меня, придурок?
У меня челюсть свело от такой наглости. Ну сука. Ну реально безбашенная. Таких не было никогда.
— Ты... — начал я, делая шаг к ней.
И тут она реально попыталась ударить. С вертушки, блядь. Как в дешёвом боевике, только в сто раз быстрее. Нога взметнулась в воздух, целя мне в голову. Красиво, чётко — видно, что умеет, что не первый год занимается. Ветра рассекла со свистом. Если бы попало — мало не показалось бы. Но я не просто так по жизни двигаюсь. Не первый год в разборках, да и бокс за плечами. Я поймал её ногу. Рукой. Прямо на уровне своего лица. Сжал щиколотку, как тисками — и замер, глядя на неё сверху вниз. Она застыла на одной ноге, пытаясь удержать равновесие. Глаза расширились — то ли от злости, то ли от неожиданности. А я смотрел на её ногу в своей руке, на то, как майка задралась, открывая полоску живота, на то, как грудь вздымается от частого дыхания, и чувствовал, как внутри закипает тёмное, злое веселье.
— Ну и чего добилась? — усмехнулся я.
— Пусти! — рявкнула она, дёргаясь, пытаясь вырвать ногу.
— Пустить? — я сжал щиколотку сильнее. Кости, кажется, хрустнули. — Сейчас.
И резко дёрнул на себя. Она потеряла равновесие, взмахнула руками, пытаясь удержаться, и вцепилась мне в ворот куртки. Я даже не ожидал — просто почувствовал рывок, и мы оба полетели вниз. Удар. Мох. Земля. Корни. Она оказалась подо мной — прижатая к земле. Руки распластаны по сторонам, грудь вздымается, глаза мечут молнии. А я нависаю сверху, упираясь коленями в мох, и чувствую, как подо мной бьётся её злость, как дрожит её тело от напряжения.
— О-о-о, — выдохнул я, глядя на неё сверху вниз. — Вот это мне больше нравится, дрянь.
— Слезь! — заорала она, дёргаясь подо мной. Пыталась вырвать руки, брыкалась, била коленями, но я придавил её весом, вжал в мох так, что хрустнули ветки под спиной. — Лежать, — процедил я сквозь зубы. Наклонился к самому лицу, чувствуя её дыхание — горячее, злое, срывающееся. — Дёргаться будешь — хуже сделаю.
— Пошёл ты!
Я замер. Посмотрел на неё. В глазах — красная пелена. Никто. Никогда так не говорил.
— Ты совсем охренела, сука? — прорычал я, сжимая её запястья так, что кости, наверное, затрещали. Она взвизгнула, но взгляда не отвела. Только злости в глазах прибавилось.
— Руки убрал, мразь!
— Заткнись, — рявкнул я. Свободная рука скользнула вниз. Под майку. По голому животу — горячему, напряжённому, дрожащему от каждого вздоха. Выше. Грудь. Горячая, упругая, тяжёлая. Я сжал — нагло, чувствуя, как сосок упирается в ладонь, как она замирает подо мной.
— М-м-м, — выдохнул я, глядя ей в глаза. — Сочная...
— Убери руку, урод! — она взвизгнула, забилась подо мной с утроенной силой. Но я держал крепко. Я сжал сосок. Резко. Жёстко. Между пальцами. Она выдохнула — резко, со свистом, и замерла. А потом... сука покраснела. Щёки вспыхнули алым даже в темноте, даже при луне было видно, как краска заливает лицо, шею, уши.
— О-о-о, — протянул я, чувствуя, как внутри разгорается тёмное веселье. — А это что такое? Мы краснеем, да? Мелкая дрянь краснеет от того, что её лапают? Серьёзно?
— Заткнись! — выдохнула она, пытаясь вывернуться, закрыться, но я держал её запястья одной рукой, а второй продолжал сжимать грудь.
— Не заткнусь, — усмехнулся я, сжимая сильнее. — Мне интересно. Ты такая дерзкая, так орёшь, яйца мне обещаешь оторвать, драться лезешь... а сама краснеешь, как школьница на первом свидании. Ты что, целка, что ли?
Она дёрнулась так, что я едва удержал её запястья.
— Не твоё дело!
— Моё, — жёстко оборвал я, наклоняясь к самому уху. Губами коснулся мочки, чувствуя, как она вздрагивает. — Всё, что касается тебя — теперь моё. Ты сама подписалась, когда фак мне показала. Сама, когда пощёчину влепила. Сама, когда при всех унижать пыталась. Теперь ты моя сучка. По жизни.
— Я ничья сучка! — рявкнула она, сверкая глазами. — И ничья не собственность! Убери руки, пока я тебе зубы не пересчитала!
— О-о, зубы, — усмехнулся я. — Язык твой острый работает отлично, я уже понял. Может, займёшь его делом? Отсосать хочешь? Так я не против. Давай, покажи, на что способен твой острый язык. А то всё болтаешь, болтаешь...
— Я тебе язык в жопу засуну! — выплюнула она. Глаза горят, грудь вздымается, губы дрожат от злости.
— Оригинально, — кивнул я. — А сама-то хоть понимаешь, о чём говоришь? Или так, языком треплешь, потому что больше нечем?
— А ты, значит, понимаешь? — она усмехнулась сквозь злость. — Только и можешь, что баб лапать, да ремнём щёлкать, да в лесу пугать. Мужчина, блин. Царь, бог университета. А на деле — придурок с деньгами, которому яйца никто не открутил вовремя. Просто трус, которому никто не даёт, пока силой не возьмёт.
У меня в глазах потемнело. Я схватил её за подбородок. Сжал так, что она пискнула. Приблизил лицо вплотную. Чувствую её запах — лес, костёр, что-то сладкое, своё.
— Слушай сюда, мелкая дрянь. Я могу сделать с тобой что угодно. Прямо сейчас. Прямо здесь. И никто не вякнет. Никто не придёт. Даже твоя рыжая подружка. Ты это понимаешь?
— Понимаю, — выдохнула она, не отводя взгляда. Ни капли страха. Только злость и вызов. — И что? Трахай. Насилуй. Убивай. Всё равно тебе никто другой не даст, только силой и берёшь. Тряпка ты, а не мужик.
— Ты...
— Что — я? — перебила она. — Правда глаза режет? Ты привык, что бабы сами на шею вешаются, да? Деньги, тачка, положение. А тут я — и не вешаюсь. И не повешусь. Так что можешь давиться своей злобой. Мне не жалко.
Я смотрел на неё и чувствовал, как внутри всё кипит. Плавится. Закипает до предела. И вдруг до меня дошло.
— Ты целка, — сказал я не спрашивая. Утверждая. Она замерла. В глазах мелькнуло что-то — страх? злость? паника? — но поздно. Я уже видел. Я уже понял. — Ах ты сука, — выдохнул я, чувствуя, как внутри разгорается дикое, первобытное торжество. — Целка. Самая дерзкая целка на этом первом курсе. Девственница с волчьими глазами.
— Заткнись!
— Не заткнусь, — усмехнулся я, придавливая её сильнее. — Это же подарок судьбы. Самые сладкие сливки — те, что никто не трогал. А я сниму. С тебя сниму. Лично.
— Пошёл ты...
— Молчи, — оборвал я, зажимая ей рот ладонью. Она замычала, забилась, но я держал крепко. Наклонился к уху, прорычал, чувствуя, как её дыхание обжигает мою щёку:
— Твоя узкая дырочка будет на моём члене. Самая лучшая награда за всё, что ты посмела мне сделать. Фак показала? Пощёчину дала? При всех унижала? Сейчас драться полезла? За каждое слово ответишь. Своей киской ответишь. Поняла меня?
Она вырвала рот, впилась зубами мне в ладонь — сильно, до крови, до мяса. Я отдёрнул руку — матерясь, тряся кистью, чувствуя, как по пальцам течёт тёплая жидкость. Зубы у неё острые, сука, как у волчонка.
— Бешенство матки у тебя, — выдохнул я, глядя на кровь. — Ты реально бешеная.
— А ты — труп, — прошипела она. Тихо. Страшно. — Рано или поздно. Я тебя убью.
— Посмотрим, — усмехнулся я, снова нависая. — Но до того, как я стану трупом, ты станешь моей. И не просто на одну ночь. Я тебя трахать буду, пока не сломаю. Пока не забудешь, как огрызаться. Пока не начнёшь ноги раздвигать, едва меня увидишь. Пока не станешь моей сучкой навечно.
— Хрен тебе!
— Увидим, — улыбнулся я. Зло. Жёстко. — А теперь — вали. Пока я не передумал и не трахнул тебя прямо здесь, в грязи, как последнюю шлюху. Вали, пока я добрый.
Я поднялся. Резко. Отпустил её. Она откатилась, вскочила на ноги, готовая бежать. Одернула майку, лосины, все в мхе и грязи. Волосы растрепаны, губы припухшие, глаза горят дикой злостью. Грудь вздымается, на щеке — грязь.
— Ещё раз тронешь — убью, — выдохнула она. — Честное слово, убью.
— Трону, — пообещал я, облизывая прокушенную ладонь. Кровь солёная, металлическая. — Не сегодня, так завтра. И послезавтра. Пока ты не станешь моей. Ты от меня не убежишь.
Она рванула в темноту. Я смотрел вслед, как её силуэт тает между деревьями, как ветки смыкаются за ней. Стоял, тяжело дыша, чувствуя, как адреналин гудит в крови. Облизнул ладонь ещё раз. Вкус её крови на языке.
— Аня, — повторил я вслух. — Сучка первокурсница. Ну держись.
Внутри гудело. Не от виски — от злобы. От азарта. От предвкушения. Я её сломаю. Чего бы это ни стоило.
Глава 9. Смертный приговор
--- Я достал сигарету. Руки немного тряслись — мелкая, противная дрожь, которую не мог унять. Злость ещё не отпустила, гуляла по крови, пульсировала в висках, сжимала горло. Пальцы не слушались, когда я вытаскивал сигарету из пачки — пришлось прикусывать фильтр зубами, чтобы не выронить. Прикурил. Затянулся глубоко, до самых лёгких, чувствуя, как горячий дым обжигает горло, разливается внутри, пробивается в каждую клетку. Выдохнул в тёмное небо — серая струйка поползла вверх, тая в черноте, смешиваясь с холодным ночным воздухом. Пачка пустая. Смял её в кулаке, бросил под ноги.
Ну и хрен с ним. Всё равно курить много вредно, как говорит Арс. А мне сейчас спокойнее как-то. Лес, ночь, тишина. Только где-то вдалеке музыка долбит — глухие, приглушённые расстоянием басы, от которых воздух едва заметно вибрирует. Но здесь, у палаток, почти не слышно. Только ветер шумит в кронах сосен, только ночные птицы перекликаются где-то в глубине леса.
Я затянулся ещё раз, прикрыв глаза. В темноте сразу всплыло её лицо. Аня. Глаза волчицы. Губы, которые только что были так близко. Запах — лес, костёр, что-то сладкое, своё, что не выветривается из памяти. Как она дышала подо мной — часто, зло, с рычанием. Как не сдавалась. Как смотрела — не с ужасом, не с мольбой, а с вызовом.
Сука.
Я шёл к своему Харлею. Ноги сами несли через поляну, между палатками, мимо догорающего костра. Сигарета тлела в пальцах, освещая путь красным огоньком. Сигареты должны быть в бардачке — я всегда пачку-заначку оставляю, на всякий случай. На крайний случай. Для таких ночей, когда курить хочется до ломоты в зубах. Мысли крутились вокруг одного — неё. Аня. Сука. Девственница. Я это понял, когда она покраснела. Когда я сжал её грудь, и она замерла, краска залила щёки, даже в темноте было видно. Не от стыда даже — от незнания. От того, что никто до меня не прикасался к ней так. Никто не брал.
Дикая. Не потому, что бешеная, а потому что не трахали. Не ломали. Не ставили на место. От этого и дикая — от незнания, кто тут главный. От того, что ни один мужик не объяснил ей, как надо. Как правильно. Как должно быть. Я усмехнулся, затягиваясь. Дым обжёг горло. Ну ничего. Я объясню. У меня терпения хватит. Я её всему научу. Уже представил, как эта сучка будет выглядеть после секса. Как первый раз, когда поймёт, что это не больно, не страшно, а кайфово. Когда расслабится. Когда перестанет огрызаться. Растрёпанная, удовлетворённая, с мутными глазами, с припухшими губами. Будет лежать на спине, тяжело дышать, а потом повернётся и скажет: «Ещё... Демид... ещё...» А я буду смотреть сверху вниз и усмехаться. Потому что знаю — с этого момента она моя. Навечно. Покладистая. Послушная. Готовая на всё, лишь бы я её снова трахнул. Лишь бы снова почувствовать это. Мысль понравилась. Даже злость чуть отпустила. В груди разлилось тепло — не от сигареты, от предвкушения.
Я подошёл к мотоциклу. Он стоял чуть поодаль, у края поляны, где мы оставили технику. Три Харлея — мой, Гора, Арса. Чёрные, блестящие, хищные даже в темноте. Хром тускло мерцал в лунном свете, колёса утопали в траве. Красиво. Дорого. Моё. Я достал ключи, открыл бардачок, полез за пачкой. Нащупал в темноте знакомый прямоугольник. И тут...
— Что за... Я замер. Рука застыла на полпути. В глазах потемнело — не от темноты, от того, что я увидел.
Краска. Царапина. Глубокая борозда по крылу, прямо по хрому. Длинная, извилистая, как змея. От фары до самого конца. Я провёл пальцем по краю — медленно, не веря. Палец провалился в борозду. Глубоко, до металла. До самого сердца мотоцикла. Хром содран, краска осыпалась, под пальцем — холодный, голый металл. В голове взорвалось: кто? Кто посмел? Мотоцикл — не просто техника. Это «Харлей». Это моё. Это неприкосновенно. Это часть меня. И кто-то...
Я даже думать не стал. Сразу понял. Тварь малолетняя. Красная пелена застелила глаза. Такая же, как тогда, когда она фак показала. Как когда пощёчину влепила. Как когда подо мной лежала и плевалась словами. Как когда укусила до крови.
— Ах ты сука, — прошипел я в темноту. Голос хриплый, чужой, не мой. Слова вырвались сами, вместе с дыханием. Она. Конечно, она. Кто ещё? Рыжая не посмеет, у неё кишка тонка. Остальные вообще мимо пройдут — побоятся. А эта — у неё характер. У неё яйца есть. Она способна. Смелая, да? Ничего.
Я облокотился о мотоцикл, сжал руль так, что побелели костяшки, что кожа на пальцах натянулась до хруста. В голове — красная пелена. Злость кипела, пузырилась, требовала выхода. Хотелось что-то сломать. Кого-то убить.
Я выпрямился, закурил новую сигарету — пальцы дрожали, пришлось два раза чиркать зажигалкой. Руки тряслись от злости, от адреналина, от бессилия. Но я заставил себя дышать ровно. Глубоко. Размеренно. Думать холодно. Арс бы так и сделал — холодно, без эмоций. Он всегда так делает, когда бесится. Просто смотрит, молчит, и от этого его взгляда у людей подкашиваются колени.
Значит, так. Я затянулся, выпустил дым, глядя на царапину. В темноте она казалась ещё глубже, ещё страшнее. Она пожалеет, что родилась на свет. Я найду её и поставлю на колени. Прямо в коридоре универа, у всех на виду. Пусть все видят, что бывает с теми, кто трогает моё. Мало ей было леса? Мало того, что я её под себя подмял, что она подо мной лежала и дышала в моё лицо? Мало того, что я её трогал, сжимал, чувствовал, как дрожит её тело?
Она хочет войны? Будет война.
Я сломаю её. Не за месяц — за неделю. Каждый день буду находить, подходить, трогать. Напоминать, что она — моя. Что бы она ни делала, куда бы ни пряталась — я буду рядом. Буду давить. Буду ломать. Заставлю ползать передо мной на коленях, целовать ботинки и умолять простить. А потом трахну — так, что забудет, как дышать. И каждый раз, когда она будет видеть мой мотоцикл, у неё будет подкашиваться колени. И каждый раз, когда она будет видеть меня, она будет раздвигать ноги, потому что поймёт — сопротивляться бесполезно. Это не просто месть. Это урок. Для неё. И для всех, кто думает, что со мной можно так обращаться. Кто думает, что можно безнаказанно показывать мне фак, бить по щекам, кусать до крови, царапать мою технику.
Я сжал сигарету так, что фильтр хрустнул. Докурил, затоптал бычок ногой, вдавил в сырую землю так, что он размазался по траве. Провёл пальцем по царапине ещё раз — медленно, чувствуя каждую неровность. Глубоко, сука. До металла. До самого сердца.
— Завтра, Аня, — сказал я вслух. Голос прозвучал в тишине глухо, зловеще. — Завтра ты узнаешь, кто тут настоящий демон.
Из темноты вынырнули двое. Гор — с довольной, разомлевшей рожей, растрёпанный, волосы торчат в разные стороны, куртка нараспашку. Явно только что из палатки, довольный и расслабленный. Арс — как всегда спокойный, будто и не было ничего. Шёл лениво, с сигаретой в зубах, руки в карманах, лицо непроницаемое. Даже после секса он выглядит так, будто только что вышел с совещания.
— О, Демон, — Гор подошёл, хлопнул меня по плечу так, что я качнулся. — А мы тебя ищем по всей поляне. Ты чего здесь застыл? Ты чего такой мрачный? Вроде только что трахался, а нихрена не довольный. Что, Лариса не оправдала ожиданий? Или ты её там ремнём отходил, а она не оценила? Я сплюнул под ноги. Густая слюна упала на траву.
— У меня на её счёт никаких ожиданий не было, — ответил я глухо. — Я знаю, что она трахается как шлюха. Так и вышло. Пришла, отработала, уснула.
— А чего тогда? — Гор пожал плечами, поправил куртку. — Я вон с Катькой с психфака завалился. Тоже знатная сучка, сосёт — закачаешься. Прям от души старалась. Сейчас дрыхнет, даже не шевелится.
— А я вообще не трахался, — лениво вставил Арс, затягиваясь и выпуская дым в тёмное небо. — Надоели эти дешёвые тёлки. Одна херня. Приходят, ложатся, стонут по шаблону. Скучно.
— Ой, заткнись, — отмахнулся Гор, закатывая глаза. — Ты вечно недовольный. Тебе хоть Miss Universe приведи — всё равно нос воротить будешь.
— Дем, ты чего молчишь? Случилось что?— спросил Арс
Я молча развернул мотоцикл, ткнул пальцем в крыло. Палец провалился в борозду, как в рану.
— Смотри, что сука сделала.
Гор наклонился, вглядываясь. Присвистнул так, что птицы в ближайших кустах зашевелились. Даже Арс подошёл ближе, прищурился, вынул сигарету изо рта.
— Ни хрена себе, — выдохнул Гор. — Это кто ж так? Ножом, что ли? Прям по хрому, по краске...
— Ножом, — кивнул я. Голос прозвучал ледяным, чужим. — Глубоко, до металла.
— Серьезно... — Гор выпрямился, посмотрел на меня. В его глазах плескалось непонимание пополам с охренением. — Кто? Кому ты дорогу перешёл? У тебя ж врагов вроде нет, все знают, кто ты.
Я усмехнулся. Криво, зло, одними уголками губ.
— Помнишь ту мелкую, что фак мне показала при всех?
Глаза Гора округлились.
— Которая тебя послала на хер? Которая пощёчину влепила? Та, с которой ты в лес уходил?
— Она.
— И чё? — Гор непонимающе моргнул, почесал затылок. — Ты её трахнул, а она тебе в отместку мотоцикл поцарапала? Охренеть месть, конечно. Бабы вообще странные, но это...
— Не трахнул, — перебил я, чувствуя, как желваки заходили под кожей.
— Ну ни хрена себе у неё яйца. Тебе отказать, послать, пощёчину дать, да ещё и мотоцикл попортить... Дем, ты уверен, что это она? Может, кто другой?
— Уверен, — отрезал я, сжимая руль так, что кости хрустнули. — У нее характер — сука, будь здоров. У такой хватит мозгов и смелости. Больше некому.
Арс молчал всё это время. Курил, разглядывал царапину, будто изучал её, запоминал каждую линию. Потом поднял на меня глаза — холодные, спокойные, как у удава.
— И что делать будешь? — спросил он ровно.
— А ты не понимаешь? — я усмехнулся, чувствуя, как внутри закипает тёмное, вязкое веселье. — Покажу, кто тут хозяин. Кто тут Демон.
— В универе? — уточнил Арс, выпуская дым.
— Да хоть где, но она запомнит этот день на всю жизнь.
— Только смотри, не перегни. Она не из пугливых. Такие, если их прижать, могут укусить больно. Я таких знаю.
— Тем интересней, — усмехнулся я. — Чем злее сучка, тем слаще её ломать.
Гор хлопнул меня по плечу — тяжело, по-дружески.
— Ладно, Дем, пошли к костру. Выпьем, забей на сучку. Утро вечера мудренее, как говорится. Там и придумаешь, как её ставить на место.
— Идите, — бросил я, не глядя на них. — Я догоню. Посижу ещё.
Парни переглянулись. Гор хотел что-то сказать, но Арс дёрнул его за рукав — мол, не лезь. Они знали, когда со мной лучше не спорить. Ушли в темноту, растворились между палатками. Только шаги затихли, да ветки хрустнули напоследок. Я остался один. Стоял, смотрел на царапину, водил по ней пальцем, чувствуя холод металла. Вокруг шумел лес, пахло ночью и свободой. А в голове крутилось только одно — она будет на коленях. И будет умолять. Я встал и пошел за друзьями. Они же устроились у костра. Огонь уже догорал — угли тлели багровым, иногда вспыхивали последними языками пламени, выбрасывая в темноту снопы искр. Тепло ещё чувствовалось, но ночной ветер уже пробирал холодом, заставляя ёжиться.
Мелкие первокурсники разбрелись — кто по палаткам досыпать, кто по кустам догуливать с бутылками и подружками. Остались только свои: Гор, Арс и ещё пара парней с нашего потока — Руслан и Колян. Бутылка вискаря по кругу ходила, костерок потрескивал, музыка где-то вдалеке уже не долбила, а так, фоном играла, смешиваясь с шумом леса.
Я смотрел в огонь и видел только её лицо. Оно не отпускало. Въелось под кожу, как заноза.
— Дем, ты как? — Руслан протянул мне бутылку, чуть не ткнув в лицо. — Накати, легче станет. Вискарь от всех болезней.
Я взял, глотнул прямо из горла. Обжигает. Хорошо. Горячая жидкость покатилась внутрь, разливаясь теплом, но злость не уходила — только притуплялась на пару секунд, чтобы снова вспыхнуть с новой силой.
— А чё ему станется? — Гор усмехнулся, подкидывая сухую ветку в огонь. Та затрещала, вспыхнула, осветив его довольную рожу. — У него теперь война с первокурсницей. Веселуха полная. Романтика, блин.
— С кем? — Колян поднял бровь, отрываясь от телефона.
— Да есть одна, — отмахнулся я, не глядя на него. — Не твоего ума дело.
Колян пожал плечами и заткнулся. Правильно. Нечего в чужие разборки лезть.
Некоторое время сидели молча. Только огонь потрескивал, ветки хрустели, да где-то в глубине леса ухала сова. Вокруг темнота — густая, плотная, хоть ножом режь. Звёзды на небе горели ярко, холодно, равнодушно. Смотрели на нас сверху, как на муравьёв. Потом Арс, как всегда спокойно, заговорил. Голос ровный, без эмоций, но в тишине прозвучал как удар колокола.
— Кстати, про воскресенье. Ты не забыл? Гонка в восемь.
Я поднял голову, выныривая из мыслей.
— Не забыл.
— Завтра вечером? — оживился Гор, подаваясь вперёд. Глаза загорелись. — Я тоже буду, конечно. — Да, — Арс глянул на часы, блеснувшие в свете костра. — Завтра в восемнадцать ноль-ноль сбор на старой трассе. Спонсоры из Барвихи подогнали призы — полтос баксов победителю и два лимона на тюнинг от серьёзных людей.