Ходячая сквозь миры 2. На разломах судьбы

Глава 9. Два дурака и стратегическая утечка

Он не стал ничего говорить. Его поцелуй оборвался так же резко, как и начался. Прежде чем я успела понять его намерение, его руки — сильные, уверенные, влажные от воды — сомкнулись на моих бёдрах. Он легко приподнял меня, и вода, до этого обнимавшая нас, с шумом расступилась.

На мгновение я оказалась в воздухе, поддерживаемая только его хваткой, моё тело дугой выгнулось над водой. Потом он опустил меня. Не быстро, не резко, но с той самой, неумолимой точностью, что всегда была в его движениях.

Я села на него.

Его член, твёрдый и требовательный, вошёл в меня глубоко, одним плавным, безостановочным движением, заполняя ту пустоту, что образовалась после всех сегодняшних страхов и откровений. Вода смягчила вход, сделала его почти безболезненным, но от этого ощущение было не менее шокирующим, не менее всепоглощающим.

Я ахнула — резко, тихо, весь воздух вырвался из лёгких. Мои руки вцепились в его плечи, ноги обвили его бёдра под водой. Мы замерли так на секунду, полностью соединённые, и я чувствовала каждое его биение внутри себя, каждый мускул его тела, напряжённый подо мной.

Он смотрел на меня снизу вверх, его золотые глаза были дикими, полными торжествующей, животной победы и той самой, жгучей необходимости, что заставила его прекратить игру в нежность.
— Вот, — прошептал он хрипло, его руки крепче сжали мои бёдра. — Так лучше. Так понятнее. Без этих… призрачных касаний. Всё по-настоящему. Ты чувствуешь?

Я чувствовала. Чувствовала, как моё собственное тело, предательское и отзывчивое, уже начинало приспосабливаться, обживаться вокруг него, отвечая на его жар волной собственного тепла. Я кивнула, не в силах выговорить ни слова.

— Двигайся, — приказал он, но в его голосе не было привычного высокомерия. Была просьба. Нет, требование партнёра, который знает, что и я нуждаюсь в этом не меньше него. — Или я сделаю это за тебя. Но тогда будет быстро. А я… я хочу растянуть это. Надолго. До тех пор, пока в твоих глазах не останется ничего, кроме этого. Ни страха, ни слёз. Только я. Поняла?

Я поняла. И, собрав последние остатки воли, я медленно повела бёдрами. Движение под водой было странным, плавным, будто замедленным, но от этого каждое смещение, каждое трение было только острее. Он застонал — низко, глубоко, и его голова упала мне на грудь, губы прижались к коже над сердцем.

И мы начали. Медленный, тягучий, невероятно интенсивный танец в тёплой, искрящейся воде, под сводами тайной пещеры, где не было ни прошлого, ни будущего. Только настоящее. Только он во мне, и я на нём. И этот простой, животный факт был единственной правдой, в которой мы оба так отчаянно нуждались.

Темп, который я пыталась задать, был хрупким, неуверенным, но его тело подо мной, его руки на моих бёдрах, его собственные, сдержанные движения — всё направляло, поддерживало, вело к неизбежному. И оно наступило не как взрыв, а как обвал. Волна тепла, начавшаяся где-то в самой глубине, где он был, разлилась медленно, заполняя каждую клеточку, вытесняя все мысли, весь воздух из лёгких.

Я потеряла темп. Мой ритм сбился, превратился в серию коротких, беспомощных толчков, а потом и вовсе замер. Я кончила, выгибаясь на нём дугой, с тихим, сдавленным криком, который больше походил на стон освобождения. Внутри всё сжалось вокруг его члена в серии судорожных, сладких спазмов, которые, казалось, выворачивали наизнанку.

Я обвисла на нём, вся тяжесть моего тела легла на его плечи и грудь, голова упала ему на плечо. Дыхание вырывалось прерывисто, хрипло. Я не могла двигаться. Не хотела. Мир сузился до этого тёплого кокона воды, его тела внутри меня и оглушительного эха наслаждения, гуляющего по нервам.

Он не двигался какое-то время, его руки всё так же крепко держали меня. Потом я почувствовала, как его собственное дыхание стало чаще, глубже. Как напряглись мышцы его бёдер подо мной.

— Вот… — прошептал он прямо в мою мокрую кожу, его голос был срывающимся, полным сдерживаемой ярости и торжества. — Вот так. Теперь ты пуста. Для всего, кроме меня.

И он начал двигаться сам. Уже не направляя меня, а просто беря. Моё расслабленное, чувствительное после оргазма тело было совершенно беззащитно перед его мощными, глубокими толчками. Каждое движение выбивало из меня новый, хриплый звук — от наслаждения, от его интенсивности, от этой полной, безоговорочной капитуляции. Он доводил нас обоих до края с методичной, безжалостной эффективностью, и когда его собственное тело напряглось в финальном, сокрушительном рывке, а низкий, победный рёв вырвался из его груди, я уже ничего не чувствовала, кроме этого всепоглощающего единства и странного, тихого покоя, наступившего после бури.

— Эмма, — повторил он, и его губы коснулись моей мокрой кожи на виске. — С тобой я всегда буду влюблённым дураком. Уж прости.

Он сделал паузу, и я почувствовала, как его руки, всё ещё обнимающие меня, слегка сжимаются, будто он боялся, что эти слова заставят меня отпрянуть.
— Это не выбор. Это… факт. Как закон тяготения. Как то, что ночь следует за днём. Это вбито в мою суть теперь. И сколько бы я ни пытался бороться, ни пытался сломать это… — он вздохнул, и в этом вздохе была вся его сегодняшняя борьба и окончательное поражение. — Оно всегда будет возвращаться. Потому что его источник — ты.

Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо. Его золотые глаза, ещё затемнённые страстью, теперь были невероятно серьёзны.
— Ты видела это сегодня. Видела, как я испугался этого в себе. Как попытался отгородиться. И к чему это привело. К твоим слезам. К моей… боли здесь. — Он снова ткнул себя в грудь, но на этот раз без злобы, с принятием. — Так что, видимо, я обречён. Обречён быть дураком, который носит свою жену на руках по коридорам, ныряет в ледяные озёра и боится её слёз больше, чем древних пророчеств. Обречён на эту… сложность. На эту опасность, что ты в себе носишь для моего покоя.

Он усмехнулся, но в этой усмешке не было насмешки над собой. Была странная, тёплая гордость.
— И знаешь что? Мне это начинает нравиться. В этом есть… своя прелесть. Свой вкус. И я не хочу его терять. Даже если это значит, что я навсегда останусь тем самым дураком в твоих глазах.

Он притянул меня снова, прижав к себе, и его объятие было уже не страстным, а защитным. Утверждающим.
— Так что смирись, жена. Ты связана с дураком. И точка. И лучшее, что ты можешь сделать — это просто быть рядом. И иногда, — он снова поцеловал меня в висок, — позволять мне чувствовать себя этим дураком. Без страха, что ты сбежишь. Без страха, что я сам всё сломаю. Просто… быть.

— Самаэль, я люблю тебя. Так что я еще большая дура

Его тело замерло. Полное, абсолютное оцепенение. Казалось, даже вода вокруг нас перестала пузыриться, затаив дыхание. Его руки на моей спине стали каменными. Даже его сердце, что стучало у меня под щекой, пропустило удар.

Тишина растянулась на несколько вечностей, наполненных только шумом крови в моих ушах и ужасом от содеянного. Я сказала это. Вслух. Выпустила наружу то самое слово, которое было моим секретом, моим оружием и моей самой большой уязвимостью. И теперь оно висело между нами, огромное, неудобное, настоящее.

Потом он медленно, очень медленно отстранился. Его руки опустились с моей спины, и он взял меня за плечи, отодвинув на расстояние вытянутой руки, чтобы видеть моё лицо. Его собственное лицо было бледным, глаза — огромными, золотыми дисками, в которых плескалось чистейшее, немое изумление. В них не было гнева, нет. Было потрясение. Как если бы ему показали новое, немыслимое измерение реальности, о котором он даже не подозревал.

Он открыл рот, закрыл. Снова открыл.
— Что… — его голос сорвался на хрип, и он сглотнул, пытаясь взять себя в руки. — Что ты сказала?

Я смотрела на него, чувствуя, как по щекам текут горячие струйки — не от страха, а от облегчения, что это наконец вырвалось, и от ужаса перед тем, что будет дальше.
— Я сказала, что люблю тебя, — повторила я, и на этот раз голос звучал твёрже, хотя внутри всё дрожало. — Так что я… я ещё большая дура. Большая, чем ты. Потому что я люблю архидемона, который пытает, властвует, пугает сам себя до полусмерти и называет себя влюблённым дураком. Я люблю всё это. Даже то, что ненавижу. И мне от этого не сбежать. Это… тоже вбито.

Он продолжал смотреть на меня, и постепенно изумление в его глазах начало таять, сменяясь чем-то невыразимо сложным. Каким-то болезненным, светящимся изнутри пониманием. Его губы дрогнули.
— Любишь, — прошептал он, как будто проверяя, не рассыплется ли слово в прах. — Меня.

Он покачал головой, и в этом жесте была не отрицание, а полное, тотальное поражение. Поражение перед этим простым, чудовищным фактом.
— Эмма, ты… — он снова запнулся, и его руки на моих плечах сжались, но не больно. Словно он пытался удержать реальность, которая вот-вот должна была разлететься на куски. — Ты только что перевернула всё. Снова. Но на этот раз… — он выдохнул, и в его выдохе был смех, но не весёлый. Сломанный, потрясённый, полный чего-то вроде благоговейного ужаса. — На этот раз ты сломала последнюю стену. Не между нами. Внутри меня. Ту, за которой я прятал даже от себя мысль, что кто-то может… это… чувствовать ко мне.

Он притянул меня обратно, нежно, почти с трепетом, и прижал к своей груди так сильно, будто хотел вобрать внутрь.
— Тогда welcome в клуб дураков, жена, — прошептал он мне в волосы, и его голос дрожал. — Самых больших дураков во всех мирах. Потому что я… — он сделал паузу, собираясь с силами, чтобы произнести ответное слово, которое, кажется, было для него тяжелее любого заклинания. — Я тоже. Только, чёрт возьми, не называй это так. Назови это… одержимостью. Безумием. Проклятием. Но да… это то, что есть. И оно моё. Как и ты.

И в этом признании, пусть и закамуфлированном под другие слова, была вся его суть. Он не мог сказать «люблю» прямо. Но он сказал «моё» с такой интонацией, что это значило гораздо, гораздо больше. Это был его демонический эквивалент клятвы. И для меня, в тот момент, этого было более чем достаточно. Мы сидели, обнявшись в тёплой воде, два признавшихся друг другу в своём безумии дурака, и мир вокруг казался наконец-то на своём месте.

Я прижалась к нему, уткнувшись лицом в его шею, в то место, где пульсировала жила. Я чувствовала, как его собственное сердце колотится где-то глубоко, отвечая на моё признание своим хаотичным, потрясённым ритмом. Его вопрос прозвучал тихо, прямо у моего уха, но он прожёг воздух, как раскалённое железо.

— Давно?

Одно слово. Но в нём была целая вселенная его мыслей. Он спрашивал не просто о времени. Он спрашивал, сколько времени он был слеп. Сколько времени это «вбито» жило во мне, пока он строил свои теории о привязанности, одержимости и собственности.

Я кивнула, чувствуя, как его кожа горяча под моими губами.
— Да, — выдохнула я ему в шею. Давно. С того утра, когда я проснулась на нём? Раньше? С той ночи, когда он впервые не просто взял, а увидел меня? Точной даты не было. Это было как болезнь, которая подкрадывалась, пока не стала частью самой крови.

Он замер. Его дыхание спёрлось.
— И ты не говорила? — его голос был сдавленным, полным какого-то странного, почти что детского упрёка, смешанного с изумлением.

— Нет, — ответила я просто. — Не говорила.

Потому что боялась. Боялась, что это станет оружием против меня. Боялась, что он не поймёт, не сможет ответить тем же. Боялась, что это «люблю» сломает тот хрупкий баланс силы и игры, что установился между нами. Боялась, что он, услышав это, либо с презрением отвергнет, либо, что хуже, начнёт использовать как ещё один рычаг давления. Я хранила эту тайну как своё последнее убежище, как единственную вещь, которая принадлежала только мне в этом мире, где всё было его.

Он молчал долго. Так долго, что я начала бояться, что всё-таки сломала что-то непоправимое. Потом его рука поднялась и медленно, почти нежно, провела по моим волосам, от макушки до кончиков, спутанных водой и паром.

— Дурочка, — прошептал он, и в этом слове не было ничего, кроме сокрушительной, невыразимой нежности. — Самая большая дурочка на свете. Держать такую тайну. От меня. — Он вздохнул, и его грудь вздыбилась подо мной. — И думать, что я не почувствовал. Не видел. В каждом твоём взгляде. В каждой дрожи. В каждой этой чёртовой готовности принять даже мою кровь. — Его голос сорвался. — Я видел. Просто… не смел назвать это тем словом. Потому что для меня оно было другим. Страшным. Слабым. А то, что я чувствовал к тебе… это не было слабым. Это было сильнее меня. И это пугало ещё больше.

Он откинулся, чтобы снова посмотреть мне в лицо.
— Но теперь ты сказала. И стены рухнули. И знаешь что? — Он улыбнулся — странной, светлой, почти что счастливой улыбкой, которую я видела у него лишь пару раз. — Мне не страшно. Теперь, когда это высказано… мне спокойно. Потому что теперь это не твой секрет. Это наша общая… истина. И мы будем нести её вместе. Как и всё остальное.

— А… — он запнулась, мысленно отматывая плёнку памяти назад, к той комнате, к холодному кристаллу в руках, к тому, как он требовал сконцентрировать эмоцию. — В кристалле… что была за эмоция?

Вопрос был рискованным. Потому что я помнила всё слишком хорошо. Как ярко-красный свет вырвался из камня, такой интенсивный, что, казалось, он может ослепить. И как я, в панике от того, что он увидит, что расшифрует эту немую, всепоглощающую правду, вырвала кристалл из его рук и швырнула его в дальний угол, чтобы он разбился, унёс тайну с собой в осколки.

Он тоже помнил. Помнил мою панику, свой интерес и лёгкое раздражение от того, что я испортила эксперимент.
— Любовь, — ответила я просто
— Яркая, чистая, неистовая. Такая, что кристалл едва не взорвался. Ты скрыла это. Выбросила доказательство.

Он не упрекнул. Просто сказал, как было.
— Почему? — спросил он тихо, его взгляд стал изучающим, но мягким. — Боялась, что я использую это против тебя? Или… что я не пойму? Не поверю?

Я опустила глаза, чувствуя, как снова подступает жар к щекам.
— И то, и другое, — честно призналась я. — Это было… слишком большое. Слишком настоящее. А ты… ты был другим тогда. Более… отстранённым. Я боялась, что ты посмеёшься. Или, что хуже, решишь, что я слишком привязалась, и оттолкнёшь, чтобы «не усложнять». А я… я уже не могла позволить себе потерять даже то, что было. Даже эту игру.

Он покачал голову, и на его губах появилась редкая, уязвимая улыбка.
— А я, дурак, думал, что ты просто стеснялась какой-то мимолётной страсти или глупой надежды. — Он вздохнул. — Если бы я знал… если бы я понял, что за красным светом скрывается… это… — он махнул рукой, обозначая всё наше нынешнее состояние, — …может, многих глупостей можно было бы избежать. Но нет. Ты была умнее. Спрятала. Сохранила это для того момента, когда я буду готов это услышать. Или когда у тебя самой не останется сил молчать.

Он снова притянул меня к себе, и его объятие было таким, будто он пытался компенсировать всё то время, когда эта любовь жила втайне.
— Ну что ж, — прошептал он мне в волосы. — Теперь она на свободе. И она наша. Как и всё остальное. И я обещаю, Эмма… я больше не заставлю тебя прятать что-либо от меня. Даже самое страшное. Даже самое светлое. Потому что теперь я знаю — что бы это ни было, это часть тебя. А ты… ты моя. Вся. Со всеми секретами, страхами и этой чудовищной, прекрасной любовью, которая светится ярче любого проклятого кристалла.

— Когда разберемся с разломом нам нужна свадьба.

Его слова, произнесённые тихо, но с непоколебимой уверенностью, застали меня врасплох. После любви, после страха, после всех этих откровений — свадьба? Мы же уже были мужем и женой. По договору. По принуждению. По… всему.

— Свадьба? — переспросила я, отстраняясь, чтобы увидеть его лицо. В его золотых глазах не было и тени шутки. Была твёрдая, почти что деловая решимость.

Он приподнял бровь, как бы спрашивая: «Ну и что тут непонятного?»
— Ты думала, я оставлю свою жену без свадьбы? — Он произнёс это так, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся, вроде завтрака или смены времён года. — Наш первый… союз был сделкой. Политикой. Пророчеством. — Он скривился, как будто пробуя что-то горькое. — В нём не было тебя. Не было меня. Не было… этого. — Он обвёл рукой пространство между нами, вмещавшее в себя все сегодняшние слёзы, признания и эту новую, оглушительную тишину после слов «люблю».

Он взял мою руку, его пальцы переплелись с моими.
— Когда мы разберёмся с этим разломом, с Абаддоновым наследием, со всеми, кто посмеет посмотреть на нас косо… — его голос приобрёл знакомый, опасный оттенок, но тут же смягчился, — …нам нужна свадьба. Настоящая. Та, где ты выйдешь ко мне не как ключ или пленница, а как та, кто выбрала меня сама. Как я выбрал тебя. Где клятвы будут не на пергаменте, а здесь, — он приложил нашу сцепленные ладони к своей груди, к тому месту, где билось сердце. — Где гости будут пировать не из страха, а потому что… ну, потому что Лилия умрёт от тоски, если не устроит нам пышное торжество. А Молах просто любит хорошее вино.

Он говорил это с лёгкой усмешкой, но в его глазах горела совершенно серьёзная, тёплая решимость.
— Я хочу, чтобы весь мир — мой мир, твой, все миры — увидели и поняли. Что ты не временная прихоть. Не стратегический актив. Ты — моя жена. По праву, которое сильнее любого договора. По выбору, который мы оба сделали. Даже если этот выбор был… сложным. — Он нахмурился. — И чтобы у всех отсохли языки, прежде чем они назовут наш союз иначе.

Он замолчал, давая своим словам осесть. Предложение звучало не как романтическая фантазия, а как следующий логический, необходимый шаг в том странном, чудовищном и прекрасном пути, по которому мы теперь шли вместе. Это был акт утверждения. Закрепления новой реальности.

— Так что да, — заключил он, и его губы тронула та самая, хитрая, обещающая улыбка. — Свадьба. С платьем, которое затмит то золотое. С гостями, которых мы вытерпим ради вина и сплетен. И с ночью, после которой ни у кого не останется сомнений, кому ты принадлежишь. И кому принадлежу я.

Я хихикнула, не в силах сдержать этот внезапный, лёгкий смешок. Он прорвался сквозь всю тяжесть, все слёзы и признания.

Самаэль смотрел на меня, и на его лице, обычно таком собранном или насмешливом, появилось странное, почти растерянное выражение. Он покачал головой, проводя рукой по своим всё ещё влажным, белым как снег волосам.

— Мда, — произнёс он тихо, больше сам для себя, чем для меня. В его голосе звучало изумлённое раздумье. — И кем я стал за эти два месяца…

Услышав это — это самоуничижительное признание из его уст, — я рассмеялась ещё громче. Звонкий, беззастенчивый смех заполнил тёплую пещеру, отразился эхом от сводов и смешался с тихим бульканьем источника.

Он смотрел на меня, и сначала его брови нахмурились в лёгком раздражении от такого неуважительного ответа на его торжественное предложение. Но потом… потом он увидел. Увидел не насмешку, а чистое, неудержимое веселье, рождённое от абсурдности всей ситуации. И его собственные губы дрогнули.

— Ты смеёшься надо мной, жена? — спросил он, но в его тоне уже не было угрозы. Была та самая, редкая, игривая нота.

— Над нами! — выдохнула я, всё ещё давясь смехом. — Над всей этой… нелепостью! Архидемон, Повелитель Отчаяния, только что признавшийся в том, что он «влюблённый дурак», а теперь планирующий свадьбу с Ходячей, которую он же и похитил! Это же… это же материал для какого-то дурацкого романса, которые Лилия обожает!

Я видела, как его собственное изумление перед самим собой начало растворяться, сменяясь моим заразительным смехом. Он фыркнул, а потом и сам тихо, сдавленно рассмеялся. Это был не его обычный, бархатный или язвительный смех. Это был простой, человеческий смех признания абсурда.

— Когда ты так говоришь, это звучит действительно идиотски, — согласился он, его плечи слегка тряслись. — Повелитель Отчаяния… и свадьба. Да, Лилия будет в восторге. Она бы, наверное, уже придумала десять разных планов рассадки гостей и двадцать вариантов моего костюма.

— А Молах будет стоять с самым кислым лицом на свете и говорить что-то о «ненужной помпезности», — добавила я, всё ещё хихикая.
— Но выпьет больше всех, — парировал Самаэль, и его золотые глаза сияли теперь уже чистым, беззаботным весельем. — Чёрт, Эмма. Ты не только перевернула мою жизнь с ног на голову. Ты ещё и сделала её… смешной. В хорошем смысле.

Он снова притянул меня к себе, уже не страстно, а просто тепло, по-дружески, и его смех вибрировал у меня в волосах.
— Ну что ж, раз уж мы оба сошли с ума и превратились в героев дешёвого романа… — он вздохнул с преувеличенной скорбью, — …так уж и быть. Будет свадьба. С дурацкими цветами, нелепыми тостами и всем, что полагается. Но имей в виду, — он отстранился и посмотрел на меня с притворной суровостью, — после того, как все разойдутся, я напомню тебе, кто в этом «романе» главный злодей. И напомню очень… доходчиво.

Я улыбнулась, чувствуя, как эта новая, лёгкая, счастливая реальность наконец-то укладывается внутри, как пазл.
— Жду не дождусь, — прошептала я. — Мой влюблённый дурак-злодей.

И мы снова засмеялись вместе, в тёплой воде, в нашем тайном убежище, двое дураков, нашедших друг друга посреди хаоса и решивших сыграть в эту игру до конца. Со свадьбой и всем, что за ней последует.

—Ты, главное, детей сразу не заделай! - сказал я хихикая

Смех Самаэля оборвался, но не на ледяной ноте. Он замер, его золотые глаза, только что сиявшие весельем, сузились, в них промелькнул быстрый, острый, заинтересованный расчет. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть моё лицо, его пальцы всё ещё лежали на моих плечах, но теперь их хватка стала более осознанной, изучающей.

— Дети, — произнёс он, и в его голосе не было ни шока, ни ужаса. Была та самая, знакомая, хищная задумчивость, с которой он обсуждал стратегию или новый магический феномен. Он повторил слово, как будто пробуя его на вкус в новом контексте. Нашем контексте.