Ходячая сквозь миры 2. На разломах судьбы

Потом он посмотрел на меня, и в его взгляде вспыхнул не холод, а огонь — не ярости, а какой-то новой, стремительной решимости, смешанной с вызовом.
— А зачем тянуть? — спросил он прямо, его губы тронула та самая, опасная, почти что дерзкая ухмылка.

Это был не риторический вопрос. Это был самый что ни на есть настоящий. Он смотрел на меня, ожидая ответа, и в его позе читалась готовность немедленно превратить шутку в план действий, если мой ответ его устроит.

Вся моя легкомысленность испарилась, уступив место потрясению от его реакции. Я ожидала гнева, отстраненности, напоминания о долге. Но не этого — этого прямого, почти что азартного вызова.
— Я… — я запнулась, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Я же пошутила, Самаэль. Это было просто… глупое продолжение шутки про свадьбу.

— Шутка? — он приподнял бровь, его пальцы слегка сжали мои плечи. — Может быть. Но идея… — он сделал паузу, и его взгляд скользнул вниз, по моей фигуре, с новой, оценивающей интенсивностью, — …имеет право на существование. Ты сказала «сразу». Я спрашиваю: а почему бы и нет? Раз уж мы всё равно собираемся скреплять этот союз всеми возможными способами… почему бы не начать с самого основного?

Он говорил это так спокойно, так логично, что у меня перехватило дыхание. В его тоне не было ни страсти, ни романтики. Была демоническая прагматичность, смешанная с тем самым, новым, признанным им самим «дурачеством». Если он уже принял свою роль «влюблённого дурака», то почему бы этому дураку не завести семью? Сразу. Без проволочек.

— Ты же сам говорил о подготовке, о… стабилизации, — попыталась я возразить, чувствуя, как почва уходит из-под ног.
— Я много чего говорил, пока боялся самого себя, — парировал он, не моргнув глазом. — Сейчас я не боюсь. Или, по крайней мере, боюсь других вещей. А что до подготовки… — он покачал головой, — …ты только что открыла портал в небытие и выстояла под взглядом Абаддона. Думаю, с «подготовкой» к материнству ты справишься. Если захочешь.

Он снова посмотрел мне прямо в глаза, и теперь в его взгляде, помимо вызова, читалось что-то более серьёзное. Вопрос. Не приказ. Не требование по договору. А вопрос ко мне.
— Так что, Эмма? — прошептал он, его губы были в сантиметре от моих. — Это была просто шутка? Или в каждой шутке есть доля… предложения?

Воздух в пещере снова стал густым, но теперь не от страха, а от этого нового, головокружительного поворота. Он взял мою глупую реплику, развернул её и поставил передо мной как самый настоящий, самый жизненный выбор. И я понимала, что мой ответ сейчас определит не просто настроение вечера, а, возможно, всю нашу дальнейшую, общую жизнь.

Я попыталась вырваться. Не от страха, а от этого внезапного, сокрушительного давления его логики и его вопрошающего взгляда. Мне нужна была дистанция. Хотя бы полметра, чтобы вдохнуть, чтобы подумать, чтобы этот мир перестал вращаться с такой безумной скоростью.

Но мои попытки лишь заставили его рассмеяться — коротко, низко, с торжествующим оттенком. Его руки, и без того крепкие, сомкнулись вокруг меня ещё сильнее, прижимая меня к его груди так, что я почувствовала биение его сердца, движение рёбер при дыхании.

— О-о, нет, ты не уйдёшь, — прошептал он мне прямо в ухо, его голос был густым от смеха и чего-то более тёмного, более властного. — Ты начала эту игру. Ты бросила кость. Теперь будь добра — дождись, пока она остановится. Или… — он позволил своим губам коснуться мочки моего уха, — …признай, что это была действительно просто шутка, и мы забудем этот разговор. Навсегда.

Он поставил меня перед выбором, но в его условиях не было равноправия. Он не отпускал. Он держал, физически утверждая своё право на ответ. В его объятиях не было нежности теперь. Была стальная решимость получить то, что он хочет — либо моё искреннее «да» на его безумное предложение, либо полное, безоговорочное отречение от самой идеи. Среднего не дано. Не в его природе.

Я замерла, чувствуя, как его тепло проникает сквозь мокрую ткань, как его дыхание обжигает кожу на шее. Бежать было некуда. Даже если бы я открыла портал прямо здесь, он бы последовал. Он всегда следовал.

— Ты нечестно играешь, — выдохнула я, и мой голос прозвучал слабее, чем хотелось.
— Я не играю, — парировал он, и его губы скользнули по моей шее к ключице. — Я спрашиваю. А ты уклоняешься. Что страшнее, Эмма? Идея? Или возможность, что я всерьёз её рассмотрю?

Он был прав. Страшнее было второе. Потому что если это было не шуткой… это меняло всё. Сразу. Безнадёжно. Превращало нашу сложную, болезненную, прекрасную связь в нечто ещё более необратимое. И ставило на кон не только моё тело, но и… душу того, кто мог родиться от такого союза.

Но и сказать «просто шутка» сейчас, глядя в его ожидающие, пылающие золотом глаза, чувствуя его готовность либо взлететь до небес, либо рухнуть в ледяную бездну в зависимости от моего ответа… это тоже было невозможно. Потому что это была бы ложь. Не вся правда была в шутке, но доля… доля предложения в ней таилась. Глубоко, подсознательно.

Я закрыла глаза, уткнувшись лицом в его плечо.
— Дай… дай подумать, — пробормотала я, и это была не уловка, а мольба.
Он замер на мгновение, потом его хватка ослабла, превратившись из стальных тисков в крепкие, но уже более привычные объятия.
— Ладно, — согласился он тихо, и в его голосе прозвучала странная, почти что усталая уступчивость. — Думай. У тебя есть время. До конца разлома. До свадьбы. — Он снова поцеловал меня в шею, на этот раз почти нежно. — Но имей в виду, жена… я свой вопрос снял с повестки, но не выбросил. Он ждёт. И я тоже.

— Самаэль, боги, — выдохнула я, прижимаясь лбом к его мокрому плечу, чувствуя, как голова кружится от этого вихря. — Просто… сейчас рано. Слишком.

Он замер, его дыхание стало ровнее. Потом раздался его тихий, бархатный смешок прямо у моего уха.
— Рано? — переспросил он, и в его голосе зазвучала знакомая, игриво-снисходительная нота. — Ну, это как посмотреть.

Его руки на моей спине начали медленно, лениво водить круги.
— Если вспомнить, сколько мне лет, — продолжил он, и я почувствовала, как его губы растягиваются в улыбку у меня на коже, — то вот вообще не рано. Я мог бы быть пра-пра-пра-(и ещё с десяток «пра»)-дедушкой тому, кто сейчас правит каким-нибудь заштатным миром гоблинов. С моей точки зрения, мы и так уже откладываем лет эдак… ну, на пару тысячелетий.

Он говорил это с лёгкостью, но за ней стояла холодная, демоническая реальность. Он был древним. Для него время текло иначе. Годы, десятилетия — пыль. А «дети», наследник — это было вложение в вечность, в продолжение линии, которое для таких, как он, было вопросом не эмоций, а выживания и власти.

— Но если смотреть с твоей колокольни… — он сделал паузу, и его тон стал более серьёзным, хотя и не лишённым иронии, — …да, наверное, рано. Ты ещё не оправилась от одного шока, как я подсовываю тебе другой. Не освоилась в своей силе, как я уже толкую о том, чтобы её… приумножить. — Он снова тихо рассмеялся. — Согласен. С чисто твоей логической точки зрения — полнейший абсурд. Безрассудство.

Он отстранился, чтобы посмотреть на меня. Его золотые глаза были теперь спокойными, аналитическими.
— Но, видишь ли, в чём загвоздка, — сказал он, проводя пальцем по моей щеке. — Наша ситуация уже вышла за рамки обычной логики и демонического терпения. Мы играем по новым правилам. Нашим правилам. И в этих правилах… нет понятия «рано» или «поздно». Есть «когда мы оба будем готовы». Или «когда обстоятельства заставят».

Он вздохнул.
— Я не буду торопить. Обещаю. Но и не буду делать вид, что этой темы не существует. Она есть. Она часть нашего договора, часть моего долга и… — он запнулся, подбирая слова, — …часть того будущего, которое я, этот старый дурак, начал понемногу себе представлять. С тобой. Так что давай договоримся: ты думаешь. Привыкаешь. А я… я буду ждать. Но не как стоический аскет, а как заинтересованная сторона. С правом время от времени… напоминать о своём интересе. Ненавязчиво. Или вполне навязчиво..С попытками все устроить.

Он сказал это с такой твёрдой, деловой интонацией, будто мы обсуждали график поставок, а не возможность завести детей. Он отложил, но не отказался. Он дал отсрочку, но не простил долг. И я понимала, что этот разговор, начатый с глупой шутки, теперь будет висеть между нами тихой, неотвязной тенью, напоминая, что наша идиллия, какой бы хрупкой и новой она ни была, построена на фундаменте очень старых и очень серьёзных обязательств.

—А пока.. Пусть этот вопрос полежит на полочке. Успеем. Рано или чуть позже. Вся жизнь впереди. — Он подмигнул. — Ну и у нас есть свидание с Кристальными Пустошами, свадьба, которую нужно пережить, и, чёрт побери, целая вечность, чтобы я мог придумывать, как тебя удивлять, раздражать и… любить. По-своему.

— Ты сказал «любить»? — выпалила я, не в силах сдержать улыбку. Слово прозвучало так естественно, так непринуждённо в его устах, после всех его окольных путей и замен на «одержимость» или «приятно».

Самаэль напрягся. Всё его тело, только что расслабленное и почти беззаботное, снова стало жёстким, как камень. Его золотые глаза метнулись в сторону, губы сжались в тонкую линию. Он выглядел так, словно его поймали с поличным на самом страшном преступлении.

А я не сдержалась и хихикнула. Звук вырвался звонко и беззастенчиво, нарушив внезапно наступившую напряжённую тишину. Он сказал это! Сорвалось! Нечаянно, но он сказал!

Он бросил на меня взгляд, полный немого, почти что детского возмущения, смешанного с паникой.
— Я… это было фигурально, — пробормотал он, отводя глаза, но кончики его ушей, которые я видела сквозь мокрые пряди белых волос, заметно покраснели. — Общепринятый речевой оборот. Не нужно придавать этому буквального смысла.

— Конечно, конечно, — согласилась я, всё ещё хихикая, и подняла руку, чтобы потрогать его горячее ухо. Он дёрнулся, но не отстранился. — Просто «общепринятый речевой оборот». Как «влюблённый дурак». Или «моя Эмма». Или «эта сложность». Очень фигурально. Очень… общепринято.

Он фыркнул, но напряжение начало понемногу спадать, сменяясь знакомой, раздражённой нежностью.
— Заткнись, — пробормотал он беззлобно, притягивая меня обратно к себе и зарываясь лицом в мои волосы, словно пытаясь спрятать смущение. — Ты невыносима, когда торжествуешь.

— Зато ты обаятелен, когда смущаешься, — парировала я, обвивая его шею руками и чувствуя, как его плечи слегка трясутся от беззвучного смеха.

— Я не смущаюсь, — огрызнулся он, но его голос был приглушён моими волосами. — Архидемоны не смущаются. Мы… испытываем тактический дискомфорт от утечки стратегической информации.

— Ага, конечно, — прошептала я, целуя его в шею. — Тактический дискомфорт. Поняла. Буду иметь в виду.

Мы сидели так ещё некоторое время, пока его «тактический дискомфорт» не прошёл, сменившись обычным, тёплым, довольным молчанием. Он так и не повторил то слово. И, возможно, никогда не повторит его прямо. Но он сказал его. Один раз. Сорвалось. И для нас обоих этого было достаточно, чтобы знать: каким бы словом он это ни называл, суть от этого не менялась. А у нас была целая вечность, чтобы привыкнуть к этой новой, чудесной и пугающей реальности, где он мог быть и повелителем, и дураком, и тем, кто любит. Фигурально, конечно.

Я рассмеялась снова, уже от всей души, чувствуя, как этот смех разливается тёплым, живительным потоком, смывая последние остатки напряжения. Его «стратегическая утечка» была слишком совершенна, слишком человечна в своей неуклюжести.

— Боги, Самаэль, — выдохнула я, вытирая слезу, появившуюся от смеха. — «Стратегическая утечка»? Это теперь твой официальный термин?

Он оторвался от моих волос и посмотрел на меня. Его лицо всё ещё хранило следы смущения, но теперь к ним добавилась привычная, хитрая усмешка. Он подхватил мою игру.
— А как ещё назвать непреднамеренное раскрытие критически важных данных потенциальному противнику в момент эмоциональной дестабилизации? — провозгласил он с фальшивой серьёзностью, поднимая палец вверх, как лектор. — Это классическая ошибка на поле информационной войны. Ты, кстати, должна быть польщена — уровень утечки свидетельствует о высочайшей степени… э… «взлома» моих оборонительных протоколов.

— О, я польщена, — кивнула я с преувеличенным благоговением. — Просто невероятно польщена. Значит, я — хакер, взломавший оборону Повелителя Отчаяния. Должна ли я теперь ожидать ответной кибератаки? Или, может, предложения о сотрудничестве?

Он прищурился, его золотые глаза сверкнули.
— Ответная атака уже была, — напомнил он тихо, и его взгляд скользнул вниз, к воде, намекая на совсем недавние события. — И оказалась… взаимовыгодной. Что касается сотрудничества… — он наклонился ближе, и его губы почти коснулись моих, — …оно уже идёт полным ходом. На условиях полной… капитуляции одной из сторон. Моей. В обмен на эксклюзивный доступ к источнику помех.

Он поцеловал меня — коротко, властно, запечатывая эту странную, смешную и невероятно важную договорённость. Когда он оторвался, на его лице играла уже совершенно искренняя, счастливая улыбка.
— Так что да, жена. Ты выиграла этот раунд. Признаю поражение. Но имей в виду — война ещё не окончена. У нас целая вечность впереди. А я — плохой проигравший. Я всегда нахожу способ взять реванш.

— Жду с нетерпением, — прошептала я, чувствуя, как сердце наполняется чем-то лёгким и светлым. — Мой вечный противник-союзник-дурак.

— Ну что ж, — вздохнул Самаэль, его голос приобрёл оттенок деловой собранности, хотя руки всё ещё не отпускали меня. — А теперь можно и спать идти. Завтра — Пустоши, разломы, демонстрация силы и прочая… рутина.

Он произнёс это со знакомой, ленивой усмешкой, но в его глазах читалась уже не игра, а сосредоточенность полководца, оценивающего предстоящее сражение. Он отпустил меня, легко выпрыгнул из воды на каменный пол пещеры и протянул руку, чтобы помочь мне.

— На сегодня эмоций, открытий и «стратегических утечек» более чем достаточно, — заключил он, накидывая мне на плечи мой уже согретый халат, а сам подбирал свою одежду. — Телу и разуму нужен отдых. Особенно перед тем, как ты снова начнёшь рвать ткань реальности на границах владений.

Он открыл портал обратно в наши покои — быстрый, аккуратный, без лишних эффектов. Тёплый, перламутровый свет сменился знакомым полумраком спальни.
— Марш, — сказал он, легонько подталкивая меня вперёд. — И не вздумай снова думать о кристаллах, детях или о том, какой я «обаятельный», когда смущаюсь. Только сон.

Я шагнула в комнату, чувствуя приятную тяжесть в мышцах и лёгкое головокружение от всего пережитого. Он последовал за мной, портал закрылся.
— А ты? — спросила я, видя, как он, вместо того чтобы идти к кровати, направляется к своему письменному столу, где уже лежали новые свитки и карты.
— Мне ещё кое-что нужно проверить по разведданным Бельфегора, — ответил он, уже не глядя на меня, его внимание было приковано к документам. — Стратегия «демонстрации неприкосновенности» требует безупречной подготовки. Спокойной ночи, Эмма.

Он сказал это отстранённо, но в конце фразы обернулся и бросил на меня быстрый взгляд — тёплый, обещающий, полный того самого, нового понимания, что установилось между нами. Это был не «прощай». Это было «до завтра». До новых битв, новых разговоров, новых глупых шуток и, возможно, новых «стратегических утечек».

Я кивнула, не стала спорить. Зная его, он просидит там пол-ночи, выверяя каждый шаг. А мне и правда нужно было спать. Завтра меня ждал не просто выход в свет. Ждало испытание. Но сейчас, ложась в постель и прислушиваясь к тихому шороху пергамента и скрипу его пера, я чувствовала не страх, а странную уверенность. Потому что каким бы опасным ни было завтра, я шла на него не одна. А с ним — моим вечным противником-союзником-дураком, который где-то там, за столом, планировал, как лучше всего защитить то, что он, наконец, признал своим не только по праву силы, но и по праву этого самого, «фигурального» чувства.

Я легла в постель, уткнувшись лицом в его подушку, которая всё ещё хранила слабый отголосок его запаха — кожи, дыма, тёмной магии и чего-то неуловимого, что было просто им. Тело, уставшее до дрожи от магии, эмоций и страсти, мгновенно потонуло в мягкости матраса, но разум ещё бодрствовал, проигрывая яркие вспышки дня.

Но в этот раз внутри не было привычной, грызущей тревоги. Не было вопроса «что дальше?» или страха перед его внезапной переменой настроения. Была тишина. Глубокая, спокойная, почти что звучная тишина после бури.

Я знала. Знала, что он придёт. Не как тюремщик или требовательный хозяин, а как… как тот, кому теперь тоже нужно было это место, эта тишина рядом. Знала, что у него в душе и сердце (или в том, что выполняло их функции) теперь жила не просто одержимость или расчётливый интерес. Там жило признание. Пусть названное другими словами, пусть пугающее его самого, но — признание. В его «влюблённом дураке», в его «стратегической утечке», в этой готовности ждать вечность.

И это знание давало покой, какого я не испытывала никогда. Ни в своей прошлой, человеческой жизни, полной обыденных забот. Ни в первые ужасные дни здесь. Это был покой не от отсутствия опасности — её было предостаточно, начиная с завтрашних Пустошей. Это был покой принятия. Принятия этой безумной реальности, этой чудовищной связи, этого сложного, опасного, прекрасного существа, которое было моим мужем.

Я слышала, как в за столом скрипело перо, как перелистывались страницы. Звуки были не раздражающими, а… успокаивающими. Они означали, что он здесь. Что он рядом. Что он планирует наше завтра.

Глаза сами собой закрылись. Дыхание выровнялось. В последний миг перед тем, как сознание погрузилось в тёплые воды сна, я почувствовала, как в спальню вошла знакомая, тяжёлая, уверенная поступь. Он подошёл к кровати, на мгновение замер. Потом одеяло слегка приподнялось с его стороны, матрас прогнулся под его весом. Его рука, тёплая и твёрдая, легла мне на талию, притягивая к себе спиной к его груди. Его дыхание, уже ровное и глубокое, коснулось моей шеи.

Ни слова. Ни вопроса. Просто это — его присутствие, его прикосновение, его молчаливое утверждение: «Я здесь. Мы вместе. Спокойной ночи».

И в этом не было ничего, кроме абсолютного, безоговорочного покоя. Впервые за долгое время — нет, впервые вообще — я засыпала с полной уверенностью, что проснусь в безопасности. В его. В нашей. Какая бы буря ни бушевала снаружи.