- -
- 100%
- +
Любовь. Она впустила ее в себя — и та заполнила все пустоты, все трещины, все полости, о существовании которых Амелия даже не подозревала. Оказывается, она была не цельной, а полой. Оказывается, она ждала его всю жизнь — просто не знала об этом. Каждая прочитанная книга, каждое выученное стихотворение, каждая бессонная ночь с томиком в руках — все это было подготовкой к нему. К Яну. К человеку, который вошел в ее жизнь и переписал ее заново.
Звонок в дверь раздался ровно в восемь.
Она открыла — и на мгновение замерла. Он стоял на пороге с букетом белых тюльпанов и смотрел на нее так, будто видел впервые. На ней было легкое платье — простое, но женственное, купленное сегодня в магазине вместе с тем, что скрывалось под ним. Волосы распущены. Никаких очков, никакой косметики. Только она. Настоящая.
— Ты прекрасна, — сказал он.
И переступил порог.
Они почти не говорили. Слова в этот вечер казались лишними, ненужными. Она поставил цветы в вазу и зажгла свечи — единственный источник света, отбросивший на стены дрожащие золотые тени. Ян подошел к ней медленно, давая время передумать, отступить, испугаться. Но она не боялась. Она ждала.
Первый поцелуй в этот вечер был нежным — медленным, вопросительным. Его губы едва касались ее губ, и от этой невесомости кружилась голова. А потом он стал глубже, и с каждым мгновением в нем нарастала та самая страсть, которую они оба сдерживали слишком долго.
Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила. Пронес через коридор в спальню. Опустил на кровать. Свечи остались в гостиной, и в спальне было темно — только рассеянный золотистый свет из дверного проема мягко очерчивал контуры их тел.
— Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, нависая над ней.
— Я не боюсь, — ответила она.
И это было правдой.
Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом — плечи, ключицы, грудь вздрагивали. Его губы следовали за пальцами, прокладывая дорожку из поцелуев. Она выгибалась навстречу, не узнавая собственного тела — оно вдруг стало живым, отзывчивым, поющим. Он что-то шептал по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была такой, что сердце сжималось от трепета, а между ног текла влага - ее горячий сок.
Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Боль была острой и короткой, как укол иглы. На глазах выступили слезы. Ян замер, давая ей привыкнуть, и его глаза были полны такой тревоги, такой заботы, что она улыбнулась сквозь слезы и сама притянула его к себе.
— Все хорошо, — прошептала она. — Все хорошо.
А потом боль ушла.
И пришло что-то совсем иное.
Она не знала, что тело способно на такое. Ритм, дыхание, движение — все слилось в единый поток. Она чувствовала себя рекой, прорвавшей плотину. Он вел ее за собой, и она шла, доверяясь полностью, без остатка. Его руки сжимали ее бедра, ее ногти царапали его спину, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.
Мир сузился до одной точки. До одной вспышки. До одного содрогания, которое прошло сквозь них обоих одновременно. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только два сердца — и ее, и его.
Она лежала, глядя в потолок, и тело пело. Каждая клеточка вибрировала от новизны ощущений. Он обнимал ее, перебирая пряди ее волос, и его дыхание постепенно выравнивалось. Амелия почувствовала себя женщиной - наполненной. Завершенной. Живой.
А потом пришло это чувство.
Страх.
Сначала — просто холодок в груди. Едва заметный, как сквозняк. Она отмахнулась. Но холодок рос, ширился, расползался ледяными щупальцами по всему телу. Страх. Самый настоящий, животный, иррациональный страх.
Она резко села на кровати, прижимая простыню к груди.
— Что случилось? — Ян поднялся следом, положил руку ей на плечо.
Она не ответила. Смотрела в темноту и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Страх был беспредметным, необъяснимым — и от этого еще более жутким. Ей вдруг показалось, что в темном углу что-то шевелится. Что в квартире они не одни. Что за ними наблюдают.
— Амелия, — голос Яна был встревоженным. — Что с тобой? Я сделал тебе больно?
— Нет, — выдохнула она. — Нет, дело не в этом. Просто мне вдруг стало очень страшно. Не знаю почему.
Она не могла объяснить. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь? О холодной, липкой волне ужаса, которая накрыла ее в самый счастливый момент жизни? О тени в углу, которой, возможно, и не было вовсе? О внезапном, пронзительном ощущении, что случилось что-то непоправимое — не с ней, не с ними, а где-то там, за пределами видимого мира?
Ян притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к груди, укутал одеялом. От него исходило тепло — живое, человеческое, успокаивающее. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь согреться, пытаясь прогнать этот непонятный страх, и постепенно волна отступила.
Но осадок остался.
Где-то там, на самой границе сознания, поселилось ощущение, что эта ночь что-то разбудила.
Но Яну она этого не сказала. Просто закрыла глаза и притворилась спящей, слушая ровный стук его сердца.
Амелия думала об этом, стоя у окна и глядя, как вечернее солнце золотит крыши соседних домов. Через час придет он. Через час начнется то, чего она никогда не знала. И сегодня ее жизнь разделится на «до» и «после».
Любовь. Она впустила ее в себя — и та заполнила все пустоты, все трещины, все полости, о существовании которых Амелия даже не подозревала. Оказывается, она была не цельной, а полой. Оказывается, она ждала его всю жизнь — просто не знала об этом. Каждая прочитанная книга, каждое выученное стихотворение, каждая бессонная ночь с томиком в руках — все это было подготовкой к нему. К Яну. К человеку, который вошел в ее жизнь и переписал ее заново.
Звонок в дверь раздался ровно в восемь.
Она открыла — и на мгновение замерла. Он стоял на пороге с букетом белых тюльпанов и смотрел на нее так, будто видел впервые. На ней было легкое платье — простое, но женственное, купленное сегодня в магазине вместе с тем, что скрывалось под ним. Волосы распущены. Никаких очков, никакой косметики. Только она. Настоящая.
— Ты прекрасна, — сказал он.
И переступил порог.
Они почти не говорили. Слова в этот вечер казались лишними, ненужными. Она поставил цветы в вазу и зажгла свечи — единственный источник света, отбросивший на стены дрожащие золотые тени. Ян подошел к ней медленно, давая время передумать, отступить, испугаться. Но она не боялась. Она ждала.
Первый поцелуй в этот вечер был нежным — медленным, вопросительным. Его губы едва касались ее губ, и от этой невесомости кружилась голова. А потом он стал глубже, и с каждым мгновением в нем нарастала та самая страсть, которую они оба сдерживали слишком долго.
Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила. Пронес через коридор в спальню. Опустил на кровать. Свечи остались в гостиной, и в спальне было темно — только рассеянный золотистый свет из дверного проема мягко очерчивал контуры их тел.
— Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, нависая над ней.
— Я не боюсь, — ответила она.
И это было правдой.
Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом — плечи, ключицы, грудь вздрагивали. Его губы следовали за пальцами, прокладывая дорожку из поцелуев. Она выгибалась навстречу, не узнавая собственного тела — оно вдруг стало живым, отзывчивым, поющим. Он что-то шептал по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была такой, что сердце сжималось от трепета, а между ног текла влага - ее горячий сок.
Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Боль была острой и короткой, как укол иглы. На глазах выступили слезы. Ян замер, давая ей привыкнуть, и его глаза были полны такой тревоги, такой заботы, что она улыбнулась сквозь слезы и сама притянула его к себе.
— Все хорошо, — прошептала она. — Все хорошо.
А потом боль ушла.
И пришло что-то совсем иное.
Она не знала, что тело способно на такое. Ритм, дыхание, движение — все слилось в единый поток. Она чувствовала себя рекой, прорвавшей плотину. Он вел ее за собой, и она шла, доверяясь полностью, без остатка. Его руки сжимали ее бедра, ее ногти царапали его спину, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.
Мир сузился до одной точки. До одной вспышки. До одного содрогания, которое прошло сквозь них обоих одновременно. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только два сердца — и ее, и его.
Она лежала, глядя в потолок, и тело пело. Каждая клеточка вибрировала от новизны ощущений. Он обнимал ее, перебирая пряди ее волос, и его дыхание постепенно выравнивалось. Амелия почувствовала себя женщиной - наполненной. Завершенной. Живой.
А потом пришло это чувство.
Страх.
Сначала — просто холодок в груди. Едва заметный, как сквозняк. Она отмахнулась. Но холодок рос, ширился, расползался ледяными щупальцами по всему телу. Страх. Самый настоящий, животный, иррациональный страх.
Она резко села на кровати, прижимая простыню к груди.
— Что случилось? — Ян поднялся следом, положил руку ей на плечо.
Она не ответила. Смотрела в темноту и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Страх был беспредметным, необъяснимым — и от этого еще более жутким. Ей вдруг показалось, что в темном углу что-то шевелится. Что в квартире они не одни. Что за ними наблюдают.
— Амелия, — голос Яна был встревоженным. — Что с тобой? Я сделал тебе больно?
— Нет, — выдохнула она. — Нет, дело не в этом. Просто мне вдруг стало очень страшно. Не знаю почему.
Она не могла объяснить. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь? О холодной, липкой волне ужаса, которая накрыла ее в самый счастливый момент жизни? О тени в углу, которой, возможно, и не было вовсе? О внезапном, пронзительном ощущении, что случилось что-то непоправимое — не с ней, не с ними, а где-то там, за пределами видимого мира?
Ян притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к груди, укутал одеялом. От него исходило тепло — живое, человеческое, успокаивающее. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь согреться, пытаясь прогнать этот непонятный страх, и постепенно волна отступила.
Но осадок остался.
Где-то там, на самой границе сознания, поселилось ощущение, что эта ночь что-то разбудила.
Но Яну она этого не сказала. Просто закрыла глаза и притворилась спящей, слушая ровный стук его сердца.
Амелия думала об этом, стоя у окна и глядя, как вечернее солнце золотит крыши соседних домов. Через час придет он. Через час начнется то, чего она никогда не знала. И сегодня ее жизнь разделится на «до» и «после».
Любовь. Она впустила ее в себя — и та заполнила все пустоты, все трещины, все полости, о существовании которых Амелия даже не подозревала. Оказывается, она была не цельной, а полой. Оказывается, она ждала его всю жизнь — просто не знала об этом. Каждая прочитанная книга, каждое выученное стихотворение, каждая бессонная ночь с томиком в руках — все это было подготовкой к нему. К Яну. К человеку, который вошел в ее жизнь и переписал ее заново.
Звонок в дверь раздался ровно в восемь.
Она открыла — и на мгновение замерла. Он стоял на пороге с букетом белых тюльпанов и смотрел на нее так, будто видел впервые. На ней было легкое платье — простое, но женственное, купленное сегодня в магазине вместе с тем, что скрывалось под ним. Волосы распущены. Никаких очков, никакой косметики. Только она. Настоящая.
— Ты прекрасна, — сказал он.
И переступил порог.
Они почти не говорили. Слова в этот вечер казались лишними, ненужными. Она поставил цветы в вазу и зажгла свечи — единственный источник света, отбросивший на стены дрожащие золотые тени. Ян подошел к ней медленно, давая время передумать, отступить, испугаться. Но она не боялась. Она ждала.
Первый поцелуй в этот вечер был нежным — медленным, вопросительным. Его губы едва касались ее губ, и от этой невесомости кружилась голова. А потом он стал глубже, и с каждым мгновением в нем нарастала та самая страсть, которую они оба сдерживали слишком долго.
Он подхватил ее на руки — легко, будто она ничего не весила. Пронес через коридор в спальню. Опустил на кровать. Свечи остались в гостиной, и в спальне было темно — только рассеянный золотистый свет из дверного проема мягко очерчивал контуры их тел.
— Я боюсь сделать тебе больно, — прошептал он, нависая над ней.
— Я не боюсь, — ответила она.
И это было правдой.
Он раздевал ее медленно, словно разворачивал драгоценный подарок. Каждое прикосновение отзывалось в ней электрическим разрядом — плечи, ключицы, грудь вздрагивали. Его губы следовали за пальцами, прокладывая дорожку из поцелуев. Она выгибалась навстречу, не узнавая собственного тела — оно вдруг стало живым, отзывчивым, поющим. Он что-то шептал по-немецки — она не разбирала слов, но интонация была такой, что сердце сжималось от трепета, а между ног текла влага - ее горячий сок.
Когда он вошел в нее, она вскрикнула. Боль была острой и короткой, как укол иглы. На глазах выступили слезы. Ян замер, давая ей привыкнуть, и его глаза были полны такой тревоги, такой заботы, что она улыбнулась сквозь слезы и сама притянула его к себе.
— Все хорошо, — прошептала она. — Все хорошо.
А потом боль ушла.
И пришло что-то совсем иное.
Она не знала, что тело способно на такое. Ритм, дыхание, движение — все слилось в единый поток. Она чувствовала себя рекой, прорвавшей плотину. Он вел ее за собой, и она шла, доверяясь полностью, без остатка. Его руки сжимали ее бедра, ее ногти царапали его спину, и в какой-то момент она перестала понимать, где заканчивается она и начинается он.
Мир сузился до одной точки. До одной вспышки. До одного содрогания, которое прошло сквозь них обоих одновременно. Он рухнул рядом с ней, тяжело дыша, и в наступившей тишине было слышно только два сердца — и ее, и его.
Она лежала, глядя в потолок, и тело пело. Каждая клеточка вибрировала от новизны ощущений. Он обнимал ее, перебирая пряди ее волос, и его дыхание постепенно выравнивалось. Амелия почувствовала себя женщиной - наполненной. Завершенной. Живой.
А потом пришло это чувство.
Страх.
Сначала — просто холодок в груди. Едва заметный, как сквозняк. Она отмахнулась. Но холодок рос, ширился, расползался ледяными щупальцами по всему телу. Страх. Самый настоящий, животный, иррациональный страх.
Она резко села на кровати, прижимая простыню к груди.
— Что случилось? — Ян поднялся следом, положил руку ей на плечо.
Она не ответила. Смотрела в темноту и чувствовала, как по позвоночнику бегут мурашки. Страх был беспредметным, необъяснимым — и от этого еще более жутким. Ей вдруг показалось, что в темном углу что-то шевелится. Что в квартире они не одни. Что за ними наблюдают.
— Амелия, — голос Яна был встревоженным. — Что с тобой? Я сделал тебе больно?
— Нет, — выдохнула она. — Нет, дело не в этом. Просто мне вдруг стало очень страшно. Не знаю почему.
Она не могла объяснить. Как рассказать о том, чего сама не понимаешь? О холодной, липкой волне ужаса, которая накрыла ее в самый счастливый момент жизни? О тени в углу, которой, возможно, и не было вовсе? О внезапном, пронзительном ощущении, что случилось что-то непоправимое — не с ней, не с ними, а где-то там, за пределами видимого мира?
Ян притянул ее к себе и крепко обнял. Прижал к груди, укутал одеялом. От него исходило тепло — живое, человеческое, успокаивающее. Она прижалась к нему всем телом, пытаясь согреться, пытаясь прогнать этот непонятный страх, и постепенно волна отступила.
Но осадок остался.
Где-то там, на самой границе сознания, поселилось ощущение, что эта ночь что-то разбудила.
Но Яну она этого не сказала. Просто закрыла глаза и притворилась спящей, слушая ровный стук его сердца.
Глава 9. Завтрак, которого не было
Она проснулась первой.
Солнце только-только начало просачиваться сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене золотистые полосы. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал Ян. Его дыхание было ровным и глубоким, темные волосы разметались, ресницы чуть подрагивали во сне. Амелия замерла, боясь пошевелиться. Она лежала и смотрела на него, и внутри разливалось тепло — густое, тягучее, совершенно новое. Теперь она понимала, о чем писали поэты. Оказывается, можно быть счастливой просто от того, что кто-то спит рядом с тобой.
Осторожно, чтобы не разбудить его, она выбралась из постели. Накинула легкий халат — тот самый, купленный вчера, — и на цыпочках прокралась на кухню.
Маленькая кухня встретила ее привычным уютом. Старый буфет с маминым фарфором, который доставали только по праздникам. Выцветшие занавески в мелкий цветочек. Герань на подоконнике — неприхотливая, скромная, как и сама Амелия. Она включила старенькое радио, и кухня наполнилась музыкой.
Она заварила кофе. Достала сковороду, яйца, зелень. Принялась готовить омлет — самый пышный, самый воздушный, какой только умела. Руки двигались сами собой, а губы шептали слова песни. Амелия поймала себя на том, что напевает вслух, и не стала себя одергивать. А потом и вовсе прибавила звук и закружилась по тесной кухне в каком-то нелепом, счастливом танце. Босиком, в легком халате, с венчиком для омлета в руке — она танцевала, и ей было все равно, как это выглядит.
Она не сразу заметила, что больше не одна.
Ян стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нее. Его рубашка была расстегнута, волосы взъерошены после сна, на губах играла та самая улыбка — теплая, чуть насмешливая, но не обидная. Он смотрел на нее так, словно видел нечто удивительное. Словно она была не обычной девушкой, жарящей омлет, а по меньшей мере нимфой, случайно залетевшей в эту крошечную кухню.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе! — отозвалась она, чуть запыхавшись. — Садись. Завтрак почти готов.
Он послушно сел за маленький стол, накрытый льняной скатертью. Она поставила перед ним тарелку с омлетом, чашку черного кофе, тарелку с тостами. Все такое домашнее, такое простое, такое правильное. Он взял вилку, улыбнулся ей — и вдруг улыбка погасла.
Амелия заметила это не сразу. Она все еще порхала по кухне, наливая кофе себе, поправляя цветы на подоконнике. А когда обернулась, Ян сидел, опустив глаза, и в его лице не было ни следа утреннего тепла.
— Что-то не так? — спросила она, чувствуя, как екает сердце. — Омлет не получился?
— Омлет прекрасный, — ответил он глухо. — Дело не в омлете.
Он поднял глаза, и она увидела в них такую глубокую, такую безысходную грусть, что у нее перехватило дыхание.
— Амелия, — начал он, и голос его звучал тяжело, словно каждое слово давалось с боем. — Ты замечательная девушка. Ты умная, тонкая, нежная. Ты ты самая чистая душа, которую я когда-либо встречал. Именно поэтому я должен сказать тебе правду.
Она стояла, вцепившись в спинку стула. Кофе стыл в чашках. Радио все еще пело — теперь это казалось издевательски неуместным.
— Мы не можем быть вместе, — произнес Ян.
Тишина.
— Я причиню тебе много боли, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Я не хочу этого. Ты этого не заслуживаешь. Я думал, что смогу но нет. Не могу. Прости меня.
Амелия слышала слова, но они не складывались в смысл. Это было как дурной сон, как страница из чужого романа, случайно вложенная в ее жизнь. Как это — «не можем быть вместе»? После всего, что было? После вчерашней ночи, после поцелуев на холмах, после того, как он говорил, что она захватила его сердце?
— Ты шутишь? — прошептала она.
— Нет.
— Ты ты просто использовал меня?
— Нет! — он резко поднялся, сделал шаг к ней. — Нет, Амелия, все было по-настоящему. Именно поэтому я ухожу сейчас. Пока не стало слишком поздно. Пока я не разрушил тебя окончательно.
Она отшатнулась. Внутри что-то лопнуло — туго натянутая струна, которая держала ее последние дни в состоянии эйфории.
— Уходи, — сказала она тихо.
— Амелия
— Пошел вон! — закричала она. — Убирайся из моего дома! Сейчас же! Уходи! Уходи!
Она кричала так, как никогда в жизни не кричала. Сорванным голосом, срываясь на визг, не узнавая саму себя.
Ян попытался что-то сказать, но она схватила со стола чашку с остывшим кофе и швырнула в него. Чашка разбилась о дверной косяк в миллиметре от его плеча. Темные капли расползлись по светлой рубашке.
Ян не стал спорить. Он просто посмотрел на Амелию — долгим, мучительным взглядом, в котором читалось все, чего он не мог или не хотел сказать. А потом развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Амелия осталась одна.
Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. А потом ее прорвало. Она крушила свою маленькую квартирку с какой-то животной яростью. Сорвала со стола скатерть — посуда полетела на пол, разбиваясь вдребезги. Смахнула книги с полки. Перевернула стул. Разбила вазу с белыми тюльпанами — букет, который он принес ей вчера вечером. Воду никто не удосужился налить, цветы так и стояли сухими, и теперь лепестки разлетелись по полу, как обрывки чьих-то несостоявшихся жизней.
Она кричала. Она плакала. Она колотила кулаками по стене, пока костяшки не покраснели. Дура. Какая же она дура. Он просто посмеялся над ней. Использовал — может быть, на спор, может быть, ради развлечения, может быть, от скуки. А она поверила. Растаяла, как дура, от первого же ласкового слова. Открылась, отдалась, разрешила себе быть счастливой.
Как же больно. Как невыносимо, чудовищно больно.
Она рухнула на пол прямо среди осколков и зарыдала, обхватив колени руками. Радио все еще играло — глупые жизнерадостные песенки. Она не выключила его. Не было сил.
***
В университете Амелия не появлялась три дня. Отправила старосте сообщение: «Заболела, справку предоставлю позже». Врала. Никакой справки не было. Было три дня в постели, с выключенным телефоном, с плотно задернутыми шторами. Три дня без еды, без сна, без мыслей — только глухая, ноющая боль в груди.
На четвертый день она заставила себя встать. Умылась. Собрала волосы в тугой хвост. Надела самый строгий, самый скучный костюм. Посмотрела в зеркало. Оттуда на нее глянула та самая серая мышь — только теперь с темными кругами под глазами и потухшим взглядом. Что ж, урок усвоен. Больше она не повторит эту ошибку.
Она пришла к третьей паре, надеясь проскользнуть в аудиторию незамеченной. И почти получилось.
Почти.
Проходя по коридору мимо аудитории двенадцать, она услышала знакомый низкий смех. Замедлила шаг. Повернула голову.
Ян Андреевич стоял у подоконника, облокотившись на него с той самой небрежной грацией хищника. А рядом с ним стояла очередная студентка. Не блондинка с журфака. Другая. Кажется, с факультета иностранных языков. Миниатюрная брюнетка с алыми губами и короткой юбкой. Она что-то щебетала, и Ян улыбался ей. Смотрел на нее своим фирменным взглядом — теплым, внимательным, обволакивающим.
Точно так же, как смотрел на Амелию
Внутри у нее все оборвалось — холодно, сухо, без слез. Она просто стояла и смотрела на них несколько секунд, а потом пошла дальше, не ускоряя шага. Ей казалось, что ее ударили под дых и она до сих пор не может вздохнуть. Значит, всё, что было между ними — это не любовь, не судьба, не особая связь. Это просто его стиль общения. Одна студентка, вторая, десятая. Интересно, скольким он уже говорил, что они «захватили его сердце»? Скольких возил на холмы и целовал в машине на закате?
Амелия вошла в аудиторию, села за свою парту у окна, раскрыла тетрадь. Лицо ее было спокойным. Ни слезинки. Ни единой эмоции.
Но внутри все кричало.
Солнце только-только начало просачиваться сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене золотистые полосы. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал Ян. Его дыхание было ровным и глубоким, темные волосы разметались, ресницы чуть подрагивали во сне. Амелия замерла, боясь пошевелиться. Она лежала и смотрела на него, и внутри разливалось тепло — густое, тягучее, совершенно новое. Теперь она понимала, о чем писали поэты. Оказывается, можно быть счастливой просто от того, что кто-то спит рядом с тобой.
Осторожно, чтобы не разбудить его, она выбралась из постели. Накинула легкий халат — тот самый, купленный вчера, — и на цыпочках прокралась на кухню.
Маленькая кухня встретила ее привычным уютом. Старый буфет с маминым фарфором, который доставали только по праздникам. Выцветшие занавески в мелкий цветочек. Герань на подоконнике — неприхотливая, скромная, как и сама Амелия. Она включила старенькое радио, и кухня наполнилась музыкой.
Она заварила кофе. Достала сковороду, яйца, зелень. Принялась готовить омлет — самый пышный, самый воздушный, какой только умела. Руки двигались сами собой, а губы шептали слова песни. Амелия поймала себя на том, что напевает вслух, и не стала себя одергивать. А потом и вовсе прибавила звук и закружилась по тесной кухне в каком-то нелепом, счастливом танце. Босиком, в легком халате, с венчиком для омлета в руке — она танцевала, и ей было все равно, как это выглядит.