- -
- 100%
- +
Она не хотела прыгать.
Нет. У нее и в мыслях такого не было. Просто захотелось увидеть город с высоты. Почувствовать масштаб. Вдохнуть полной грудью этот ночной воздух — холодный, чистый, пахнущий весной и дождем. Она стояла на самом краю и смотрела вдаль, и впервые за много дней внутри что-то чуть-чуть отпустило.
А потом налетел ветер.
Он был неестественным, диким, мощным — словно огромные невидимые крылья ударили по воздуху. Порыв был таким сильным, что Амелия пошатнулась. Нога скользнула по мокрому от недавнего дождя бетону. Она вскрикнула, взмахнула руками, попыталась ухватиться за парапет, но пальцы схватили пустоту. Тело накренилось. Мир перевернулся. Она падала.
Девять этажей вниз.
Страх был таким сильным, что она не могла даже закричать. Только распахнула глаза и увидела стремительно приближающийся асфальт. Время растянулось в резину. Мысли пронеслись в голове одновременно — о маме, о книгах, о белых тюльпанах, о его глазах. «Господи, я не хочу умирать. Господи, пожалуйста»
А потом что-то подхватило ее.
Удар был сильным, но не смертельным. Ее тело обо что-то ударилось — о что-то твердое, шероховатое, холодное. Падение замедлилось. Амелия больше не падала. Она лежала на чем-то, что двигалось, — ритмично, мощно, словно гигантское сердце. Под ладонями девушка ощутила холодную чешую. Пальцы скользнули по твердым пластинам, по их острым краям.
Огромные крылья рассекали воздух с таким звуком, с каким рассекает небо гроза. Взмах — и тело поднимается выше. Еще взмах — и они уже над крышами. Ветер свистел в ушах, ледяной, пронизывающий, но она не чувствовала холода. Только ужас. И странное, невозможное понимание.
Она знала, кто это.
Она знала — и боялась открыть глаза. Потому что если она их откроет, мир, который она знала двадцать два года, исчезнет навсегда. Потому что если она их откроет, ей придется признать: все, что она считала сказками, — правда. Все, что она считала любовью, — ложь. И существо, которое сейчас несет ее над спящим городом, — это он.
Дракон.
Амелия лежала, вцепившись пальцами в холодную чешую, и по щекам ее текли слезы. Только теперь это были не слезы обиды. Это были слезы освобождения — страшного, невозможного, открывающего дверь в новую реальность. Туда, где любовь и предательство — всего лишь часть большого замысла. Часть древней магии, проснувшейся в ту самую ночь, когда ОН впервые ее поцеловал.
Амелия больше не плакала. Слезы кончились на четвертый день. Теперь она просто существовала — механически, как заводная кукла. Вставала по будильнику, чистила зубы, пила пустой чай без сахара, шла в университет, конспектировала лекции, возвращалась домой. Ела что-то, не чувствуя вкуса. Ложилась в постель и часами смотрела в потолок. Иногда забывала поесть. Иногда забывала умыться. Какая разница? Кому она нужна — неумытая, непричесанная, никакая?
Дни слились в один бесконечный день. Она перестала различать понедельник и пятницу. Пары, коридоры, лица однокурсников — все это было где-то далеко, словно она смотрела на мир сквозь толстое мутное стекло. Ян больше не попадался ей на глаза. Может быть, избегал ее. Может быть, уехал. Может быть, был занят очередной студенткой с длинными ногами и алыми губами. Какая разница?
В их группе сменился преподаватель немецкого. Девушки горестно вздыхали по этому поводу — все, кроме Амелии. Она была этому рада.
Но легче почему-то не становилось.
Однажды ночью, лежа без сна, Амелия вдруг начала вспоминать.
Детство. Школа. Вечное одиночество, тянущееся за ней как хвост с самого первого класса. Она всегда была белой вороной. Слишком высокая. Слишком худая. Слишком умная. Пока другие девчонки играли в куклы и обсуждали мальчиков, она читала книги и мечтала о чем-то большем. Ее не понимали. С ней не дружили. Ее терпели — иногда, из жалости, — но никогда не звали с собой.
В старших классах она лежала ночами и фантазировала. Что однажды у нее появится сестра — не кровная, так хоть двоюродная, хоть какая-нибудь. Они будут сидеть на кухне, пить чай и разговаривать обо всем на свете. Или лучшая подруга — та, которой можно позвонить и сказать: «Мне плохо», и она придет, просто чтобы обнять. Или парень — не красавец с обложки, нет, обычный, с хорошими глазами и тихим голосом, который скажет: «Ты у меня одна такая, ты особенная». Амелии так хотелось быть нужной хоть кому-то в этой жизни!
Мама умерла, когда Амелии было семнадцать. Родственников у нее не осталось. Подруги так и не появились. Парни по-прежнему обходили ее стороной. Она смирилась. Приняла свое одиночество как данность, как горб на спине — нести его всю жизнь, не жалуясь, не надеясь.
А потом пришел ОН. И сказал все те слова, которые она так мечтала услышать. И посмотрел на нее так, как никто никогда не смотрел. И она поверила. Дура! Разрешила себе поверить. Сто раз дура!!!
И вот, он ушел. Использовал ее, как наивную дурочку, и смылся. Счастье лопнуло, как мыльный пузырь. Так и есть. Она дура. Дура. Просто дура! Что и требовалось доказать.
Предательство Яна не просто разбило сердце Амелии. Оно сломало в ней что-то глубинное, фундаментальное. Ту невидимую опору, которая, хоть и неустойчиво, но держала ее все эти годы.
Раньше она хотя бы знала свое место. Была серой мышью, невидимкой, одиночкой — но это была ее роль, ее правда, ее понятный мир. Теперь и этот мир рухнул. Оказалось, что она не просто одинока. Она — пустое место. Игрушка. Вещь, которую можно использовать и выбросить.
В ту ночь она не могла оставаться дома. Стены давили. Воздух был спертым и тяжелым. Она накинула пальто, вышла из квартиры и просто пошла, не разбирая дороги. Улицы были пусты. Фонари горели тускло и уныло. Город спал, и в этом сне ей не было места.
Она не заметила, как ноги принесли ее обратно к собственному дому. Только на этот раз она не остановилась на своей лестничной клетке,не подошла к обшарпанной двери.
Амелия поднялась наверх, на девятый этаж. Люк на крышу был приоткрыт — кто-то из жильцов, наверное, забыл закрыть. Она толкнула железную створку и выбралась наружу.
Крыша встретила ее холодным весенним ветром и мерцанием ночного города. Внизу, насколько хватало глаз, светились окна домов, горели фонарные цепочки, где-то вдалеке шумела трасса. Мир был огромным и равнодушным к ее тоске. Амелия подошла к самому краю, остановилась у парапета.
Она не хотела прыгать.
Нет. У нее и в мыслях такого не было. Просто захотелось увидеть город с высоты. Почувствовать масштаб. Вдохнуть полной грудью этот ночной воздух — холодный, чистый, пахнущий весной и дождем. Она стояла на самом краю и смотрела вдаль, и впервые за много дней внутри что-то чуть-чуть отпустило.
А потом налетел ветер.
Он был неестественным, диким, мощным — словно огромные невидимые крылья ударили по воздуху. Порыв был таким сильным, что Амелия пошатнулась. Нога скользнула по мокрому от недавнего дождя бетону. Она вскрикнула, взмахнула руками, попыталась ухватиться за парапет, но пальцы схватили пустоту. Тело накренилось. Мир перевернулся. Она падала.
Девять этажей вниз.
Страх был таким сильным, что она не могла даже закричать. Только распахнула глаза и увидела стремительно приближающийся асфальт. Время растянулось в резину. Мысли пронеслись в голове одновременно — о маме, о книгах, о белых тюльпанах, о его глазах. «Господи, я не хочу умирать. Господи, пожалуйста»
А потом что-то подхватило ее.
Удар был сильным, но не смертельным. Ее тело обо что-то ударилось — о что-то твердое, шероховатое, холодное. Падение замедлилось. Амелия больше не падала. Она лежала на чем-то, что двигалось, — ритмично, мощно, словно гигантское сердце. Под ладонями девушка ощутила холодную чешую. Пальцы скользнули по твердым пластинам, по их острым краям.
Огромные крылья рассекали воздух с таким звуком, с каким рассекает небо гроза. Взмах — и тело поднимается выше. Еще взмах — и они уже над крышами. Ветер свистел в ушах, ледяной, пронизывающий, но она не чувствовала холода. Только ужас. И странное, невозможное понимание.
Она знала, кто это.
Она знала — и боялась открыть глаза. Потому что если она их откроет, мир, который она знала двадцать два года, исчезнет навсегда. Потому что если она их откроет, ей придется признать: все, что она считала сказками, — правда. Все, что она считала любовью, — ложь. И существо, которое сейчас несет ее над спящим городом, — это он.
Дракон.
Амелия лежала, вцепившись пальцами в холодную чешую, и по щекам ее текли слезы. Только теперь это были не слезы обиды. Это были слезы освобождения — страшного, невозможного, открывающего дверь в новую реальность. Туда, где любовь и предательство — всего лишь часть большого замысла. Часть древней магии, проснувшейся в ту самую ночь, когда ОН впервые ее поцеловал.
Глава 11. Под звездами на снегу
Дракон опустился на вершину холма, заросшего старым лесом.
Земля здесь еще была покрыта снегом — мартовским, ноздреватым, но все еще глубоким. В городе снег почти сошел, а здесь, на высоте, весна только робко заявляла о своих правах. Сосны и ели стояли темными стражами вокруг, ветви их были припорошены белым, и в лунном свете все это казалось декорацией к какой-то древней, дочеловеческой пьесе. Той, что разыгрывается с начала времен и будет разыгрываться до конца.
Амелия соскользнула с драконьей спины на землю. Ноги подкосились, и она упала в снег. Холод обжег ладони, пробрался под пальто, отрезвил. Она подняла голову и наконец осмелилась посмотреть.
Он возвышался над ней — огромный, заслоняющий полнеба. Тело его было покрыто чешуей, которая в лунном свете отливала серебром и темной синью. Длинная шея изгибалась; хвост с костяными шипами нервно хлестал по снегу, вздымая облака ледяной пыли. Крылья — полупрозрачные, перепончатые, с сеткой темных вен, — раскинулись на многие метры в обе стороны, и ветер все еще гулял в их складках. Он был прекрасен. Он был ужасен. Он был невозможен.
Амелия смотрела на него — и не могла отвести взгляд. В ней смешались ужас и восторг, как две реки, сливающиеся в один бурный поток. Вот, значит, какова правда. Вот что он скрывал. Вот что означали все его недомолвки, предупреждения, печальные взгляды. Он не человек. Никогда не был человеком.
Дракон медленно повернул голову к ней. И Амелия увидела его глаза.
Это были глаза Яна. Те самые — темные, глубокие, цвета горького кофе. Сейчас в них горел вертикальный зрачок, сужающийся и расширяющийся в такт дыханию, но взгляд был его. Человеческий. Слишком человеческий для такого существа. В этом взгляде читалось все сразу: тоска, мука, нежность и что-то еще, что Амелия не могла — или боялась назвать. Что-то темное, древнее, голодное.
— Ян, — прошептала она.
Звук собственного голоса показался ей чужим и тонким. Но дракон услышал. Его зрачки дрогнули. По огромному телу прошла судорога. И он начал меняться.
Это не было похоже на кино. Никакого плавного перетекания, никакой магии с искрами и свечением. Тело дракона ломалось, сжималось, перестраивалось с хрустом костей и сухим шелестом исчезающей чешуи. Крылья втягивались в спину, хвост сокращался, огромная грудь становилась человеческой. Это было жутко и завораживающе — смотреть, как древняя магия переписывает саму природу материи.
Через несколько мгновений перед ней стоял Ян.
Обнаженный, босой — на снегу. Человеческая кожа, человеческие мышцы, человеческие пропорции. И только в глазах, когда лунный свет падал под определенным углом, все еще можно было разглядеть отблеск вертикального зрачка. Он смотрел на нее — с тоской и той самой темной страстью, которую она почувствовала еще тогда, в машине на холмах. Только теперь к ней примешивалось что-то еще. Страх? Да. Он боялся ее реакции. Боялся, что она закричит, побежит, проклянет его.
Амелия не закричала. Не побежала.
Она смотрела на него — на мужчину, который предал ее. На дракона, который только что спас ее от смерти. И внутри нее, вопреки всему — вопреки здравому смыслу, вопреки обиде, вопреки гордости, — поднималось желание. Жаркое, темное, необъяснимое. Его сила, его мощь, его нечеловеческая природа не отталкивали ее. Наоборот — притягивали, как притягивает огонь мотылька.
Они не сказали друг другу ни слова.
Просто одновременно шагнули вперед — и столкнулись в центре снежной поляны. Его руки обхватили ее, прижали к горячей груди. Его тело, только что бывшее холодной чешуей, горело — жар исходил от него волнами, и снег под их ногами начал таять. Его губы нашли ее губы. Поцелуй был яростным, голодным, почти животным. Он целовал ее так, словно она была его единственным источником жизни, и Амелия отвечала с той же силой.
Они опустились на снег. Но снег больше не был холодным — жар его тела превратил его в теплую, почти горячую постель. Пальто Амелии распахнулось, платье задралось, кожа к коже. Его руки блуждали по ее телу — жадно, требовательно, словно он пытался запомнить каждый изгиб, каждый миллиметр. Она выгибалась навстречу, впиваясь ногтями в его плечи. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: это безумие. Это невозможно. Он только что был драконом. Он обманул ее.
Но тело не слушало разум. Тело жило своей жизнью — и эта жизнь была огнем, пульсирующим в такт его движениям.
Он овладел ею прямо там, на тающем снегу, под звездами, которые равнодушно взирали на них с высоты. И в этот раз не было нежности их первой ночи. Была страсть — грубая, первобытная, очищающая. Была жажда — такая же древняя, как его драконья сущность. Амелия принимала его всего, без остатка, без страха, без сожалений. И когда мир взорвался на тысячи осколков, она закричала — но это был крик не боли, а освобождения.
Потом они лежали на снегу, который все еще был теплым. Его дыхание выравнивалось, и он смотрел на нее — молча, вопросительно, словно ждал приговора. А она смотрела на звезды и думала о том, что жизнь ее больше никогда не будет серой и скучной. Что бы ни случилось дальше. Правда оказалась страшнее, чем она могла вообразить, — но почему-то ей было все равно.
— Расскажи мне все, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — С самого начала. Я хочу знать правду. Всю правду.
И он рассказал.
Земля здесь еще была покрыта снегом — мартовским, ноздреватым, но все еще глубоким. В городе снег почти сошел, а здесь, на высоте, весна только робко заявляла о своих правах. Сосны и ели стояли темными стражами вокруг, ветви их были припорошены белым, и в лунном свете все это казалось декорацией к какой-то древней, дочеловеческой пьесе. Той, что разыгрывается с начала времен и будет разыгрываться до конца.
Амелия соскользнула с драконьей спины на землю. Ноги подкосились, и она упала в снег. Холод обжег ладони, пробрался под пальто, отрезвил. Она подняла голову и наконец осмелилась посмотреть.
Он возвышался над ней — огромный, заслоняющий полнеба. Тело его было покрыто чешуей, которая в лунном свете отливала серебром и темной синью. Длинная шея изгибалась; хвост с костяными шипами нервно хлестал по снегу, вздымая облака ледяной пыли. Крылья — полупрозрачные, перепончатые, с сеткой темных вен, — раскинулись на многие метры в обе стороны, и ветер все еще гулял в их складках. Он был прекрасен. Он был ужасен. Он был невозможен.
Амелия смотрела на него — и не могла отвести взгляд. В ней смешались ужас и восторг, как две реки, сливающиеся в один бурный поток. Вот, значит, какова правда. Вот что он скрывал. Вот что означали все его недомолвки, предупреждения, печальные взгляды. Он не человек. Никогда не был человеком.
Дракон медленно повернул голову к ней. И Амелия увидела его глаза.
Это были глаза Яна. Те самые — темные, глубокие, цвета горького кофе. Сейчас в них горел вертикальный зрачок, сужающийся и расширяющийся в такт дыханию, но взгляд был его. Человеческий. Слишком человеческий для такого существа. В этом взгляде читалось все сразу: тоска, мука, нежность и что-то еще, что Амелия не могла — или боялась назвать. Что-то темное, древнее, голодное.
— Ян, — прошептала она.
Звук собственного голоса показался ей чужим и тонким. Но дракон услышал. Его зрачки дрогнули. По огромному телу прошла судорога. И он начал меняться.
Это не было похоже на кино. Никакого плавного перетекания, никакой магии с искрами и свечением. Тело дракона ломалось, сжималось, перестраивалось с хрустом костей и сухим шелестом исчезающей чешуи. Крылья втягивались в спину, хвост сокращался, огромная грудь становилась человеческой. Это было жутко и завораживающе — смотреть, как древняя магия переписывает саму природу материи.
Через несколько мгновений перед ней стоял Ян.
Обнаженный, босой — на снегу. Человеческая кожа, человеческие мышцы, человеческие пропорции. И только в глазах, когда лунный свет падал под определенным углом, все еще можно было разглядеть отблеск вертикального зрачка. Он смотрел на нее — с тоской и той самой темной страстью, которую она почувствовала еще тогда, в машине на холмах. Только теперь к ней примешивалось что-то еще. Страх? Да. Он боялся ее реакции. Боялся, что она закричит, побежит, проклянет его.
Амелия не закричала. Не побежала.
Она смотрела на него — на мужчину, который предал ее. На дракона, который только что спас ее от смерти. И внутри нее, вопреки всему — вопреки здравому смыслу, вопреки обиде, вопреки гордости, — поднималось желание. Жаркое, темное, необъяснимое. Его сила, его мощь, его нечеловеческая природа не отталкивали ее. Наоборот — притягивали, как притягивает огонь мотылька.
Они не сказали друг другу ни слова.
Просто одновременно шагнули вперед — и столкнулись в центре снежной поляны. Его руки обхватили ее, прижали к горячей груди. Его тело, только что бывшее холодной чешуей, горело — жар исходил от него волнами, и снег под их ногами начал таять. Его губы нашли ее губы. Поцелуй был яростным, голодным, почти животным. Он целовал ее так, словно она была его единственным источником жизни, и Амелия отвечала с той же силой.
Они опустились на снег. Но снег больше не был холодным — жар его тела превратил его в теплую, почти горячую постель. Пальто Амелии распахнулось, платье задралось, кожа к коже. Его руки блуждали по ее телу — жадно, требовательно, словно он пытался запомнить каждый изгиб, каждый миллиметр. Она выгибалась навстречу, впиваясь ногтями в его плечи. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: это безумие. Это невозможно. Он только что был драконом. Он обманул ее.
Но тело не слушало разум. Тело жило своей жизнью — и эта жизнь была огнем, пульсирующим в такт его движениям.
Он овладел ею прямо там, на тающем снегу, под звездами, которые равнодушно взирали на них с высоты. И в этот раз не было нежности их первой ночи. Была страсть — грубая, первобытная, очищающая. Была жажда — такая же древняя, как его драконья сущность. Амелия принимала его всего, без остатка, без страха, без сожалений. И когда мир взорвался на тысячи осколков, она закричала — но это был крик не боли, а освобождения.
Потом они лежали на снегу, который все еще был теплым. Его дыхание выравнивалось, и он смотрел на нее — молча, вопросительно, словно ждал приговора. А она смотрела на звезды и думала о том, что жизнь ее больше никогда не будет серой и скучной. Что бы ни случилось дальше. Правда оказалась страшнее, чем она могла вообразить, — но почему-то ей было все равно.
— Расскажи мне все, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — С самого начала. Я хочу знать правду. Всю правду.
И он рассказал.
Земля здесь еще была покрыта снегом — мартовским, ноздреватым, но все еще глубоким. В городе снег почти сошел, а здесь, на высоте, весна только робко заявляла о своих правах. Сосны и ели стояли темными стражами вокруг, ветви их были припорошены белым, и в лунном свете все это казалось декорацией к какой-то древней, дочеловеческой пьесе. Той, что разыгрывается с начала времен и будет разыгрываться до конца.
Амелия соскользнула с драконьей спины на землю. Ноги подкосились, и она упала в снег. Холод обжег ладони, пробрался под пальто, отрезвил. Она подняла голову и наконец осмелилась посмотреть.
Он возвышался над ней — огромный, заслоняющий полнеба. Тело его было покрыто чешуей, которая в лунном свете отливала серебром и темной синью. Длинная шея изгибалась; хвост с костяными шипами нервно хлестал по снегу, вздымая облака ледяной пыли. Крылья — полупрозрачные, перепончатые, с сеткой темных вен, — раскинулись на многие метры в обе стороны, и ветер все еще гулял в их складках. Он был прекрасен. Он был ужасен. Он был невозможен.
Амелия смотрела на него — и не могла отвести взгляд. В ней смешались ужас и восторг, как две реки, сливающиеся в один бурный поток. Вот, значит, какова правда. Вот что он скрывал. Вот что означали все его недомолвки, предупреждения, печальные взгляды. Он не человек. Никогда не был человеком.
Дракон медленно повернул голову к ней. И Амелия увидела его глаза.
Это были глаза Яна. Те самые — темные, глубокие, цвета горького кофе. Сейчас в них горел вертикальный зрачок, сужающийся и расширяющийся в такт дыханию, но взгляд был его. Человеческий. Слишком человеческий для такого существа. В этом взгляде читалось все сразу: тоска, мука, нежность и что-то еще, что Амелия не могла — или боялась назвать. Что-то темное, древнее, голодное.
— Ян, — прошептала она.
Звук собственного голоса показался ей чужим и тонким. Но дракон услышал. Его зрачки дрогнули. По огромному телу прошла судорога. И он начал меняться.
Это не было похоже на кино. Никакого плавного перетекания, никакой магии с искрами и свечением. Тело дракона ломалось, сжималось, перестраивалось с хрустом костей и сухим шелестом исчезающей чешуи. Крылья втягивались в спину, хвост сокращался, огромная грудь становилась человеческой. Это было жутко и завораживающе — смотреть, как древняя магия переписывает саму природу материи.
Через несколько мгновений перед ней стоял Ян.
Обнаженный, босой — на снегу. Человеческая кожа, человеческие мышцы, человеческие пропорции. И только в глазах, когда лунный свет падал под определенным углом, все еще можно было разглядеть отблеск вертикального зрачка. Он смотрел на нее — с тоской и той самой темной страстью, которую она почувствовала еще тогда, в машине на холмах. Только теперь к ней примешивалось что-то еще. Страх? Да. Он боялся ее реакции. Боялся, что она закричит, побежит, проклянет его.
Амелия не закричала. Не побежала.
Она смотрела на него — на мужчину, который предал ее. На дракона, который только что спас ее от смерти. И внутри нее, вопреки всему — вопреки здравому смыслу, вопреки обиде, вопреки гордости, — поднималось желание. Жаркое, темное, необъяснимое. Его сила, его мощь, его нечеловеческая природа не отталкивали ее. Наоборот — притягивали, как притягивает огонь мотылька.
Они не сказали друг другу ни слова.
Просто одновременно шагнули вперед — и столкнулись в центре снежной поляны. Его руки обхватили ее, прижали к горячей груди. Его тело, только что бывшее холодной чешуей, горело — жар исходил от него волнами, и снег под их ногами начал таять. Его губы нашли ее губы. Поцелуй был яростным, голодным, почти животным. Он целовал ее так, словно она была его единственным источником жизни, и Амелия отвечала с той же силой.
Они опустились на снег. Но снег больше не был холодным — жар его тела превратил его в теплую, почти горячую постель. Пальто Амелии распахнулось, платье задралось, кожа к коже. Его руки блуждали по ее телу — жадно, требовательно, словно он пытался запомнить каждый изгиб, каждый миллиметр. Она выгибалась навстречу, впиваясь ногтями в его плечи. Где-то на границе сознания мелькнула мысль: это безумие. Это невозможно. Он только что был драконом. Он обманул ее.
Но тело не слушало разум. Тело жило своей жизнью — и эта жизнь была огнем, пульсирующим в такт его движениям.
Он овладел ею прямо там, на тающем снегу, под звездами, которые равнодушно взирали на них с высоты. И в этот раз не было нежности их первой ночи. Была страсть — грубая, первобытная, очищающая. Была жажда — такая же древняя, как его драконья сущность. Амелия принимала его всего, без остатка, без страха, без сожалений. И когда мир взорвался на тысячи осколков, она закричала — но это был крик не боли, а освобождения.
Потом они лежали на снегу, который все еще был теплым. Его дыхание выравнивалось, и он смотрел на нее — молча, вопросительно, словно ждал приговора. А она смотрела на звезды и думала о том, что жизнь ее больше никогда не будет серой и скучной. Что бы ни случилось дальше. Правда оказалась страшнее, чем она могла вообразить, — но почему-то ей было все равно.
— Расскажи мне все, — сказала она наконец, не поворачивая головы. — С самого начала. Я хочу знать правду. Всю правду.
И он рассказал.
Глава 12. Исповедь дракона
Они сидели на вершине холма, на тающем снегу, и звезды смотрели на них сверху — равнодушные свидетели того, что случилось. Амелия куталась в свое пальто, которое он набросил ей на плечи. Она не боялась простудиться, сильный огонь грел ее изнутри. Ян сидел рядом, обнаженный до пояса, и холод, казалось, тоже совершенно его не беспокоил.