- -
- 100%
- +
Она не сразу заметила, что больше не одна.
Ян стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нее. Его рубашка была расстегнута, волосы взъерошены после сна, на губах играла та самая улыбка — теплая, чуть насмешливая, но не обидная. Он смотрел на нее так, словно видел нечто удивительное. Словно она была не обычной девушкой, жарящей омлет, а по меньшей мере нимфой, случайно залетевшей в эту крошечную кухню.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе! — отозвалась она, чуть запыхавшись. — Садись. Завтрак почти готов.
Он послушно сел за маленький стол, накрытый льняной скатертью. Она поставила перед ним тарелку с омлетом, чашку черного кофе, тарелку с тостами. Все такое домашнее, такое простое, такое правильное. Он взял вилку, улыбнулся ей — и вдруг улыбка погасла.
Амелия заметила это не сразу. Она все еще порхала по кухне, наливая кофе себе, поправляя цветы на подоконнике. А когда обернулась, Ян сидел, опустив глаза, и в его лице не было ни следа утреннего тепла.
— Что-то не так? — спросила она, чувствуя, как екает сердце. — Омлет не получился?
— Омлет прекрасный, — ответил он глухо. — Дело не в омлете.
Он поднял глаза, и она увидела в них такую глубокую, такую безысходную грусть, что у нее перехватило дыхание.
— Амелия, — начал он, и голос его звучал тяжело, словно каждое слово давалось с боем. — Ты замечательная девушка. Ты умная, тонкая, нежная. Ты ты самая чистая душа, которую я когда-либо встречал. Именно поэтому я должен сказать тебе правду.
Она стояла, вцепившись в спинку стула. Кофе стыл в чашках. Радио все еще пело — теперь это казалось издевательски неуместным.
— Мы не можем быть вместе, — произнес Ян.
Тишина.
— Я причиню тебе много боли, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Я не хочу этого. Ты этого не заслуживаешь. Я думал, что смогу но нет. Не могу. Прости меня.
Амелия слышала слова, но они не складывались в смысл. Это было как дурной сон, как страница из чужого романа, случайно вложенная в ее жизнь. Как это — «не можем быть вместе»? После всего, что было? После вчерашней ночи, после поцелуев на холмах, после того, как он говорил, что она захватила его сердце?
— Ты шутишь? — прошептала она.
— Нет.
— Ты ты просто использовал меня?
— Нет! — он резко поднялся, сделал шаг к ней. — Нет, Амелия, все было по-настоящему. Именно поэтому я ухожу сейчас. Пока не стало слишком поздно. Пока я не разрушил тебя окончательно.
Она отшатнулась. Внутри что-то лопнуло — туго натянутая струна, которая держала ее последние дни в состоянии эйфории.
— Уходи, — сказала она тихо.
— Амелия
— Пошел вон! — закричала она. — Убирайся из моего дома! Сейчас же! Уходи! Уходи!
Она кричала так, как никогда в жизни не кричала. Сорванным голосом, срываясь на визг, не узнавая саму себя.
Ян попытался что-то сказать, но она схватила со стола чашку с остывшим кофе и швырнула в него. Чашка разбилась о дверной косяк в миллиметре от его плеча. Темные капли расползлись по светлой рубашке.
Ян не стал спорить. Он просто посмотрел на Амелию — долгим, мучительным взглядом, в котором читалось все, чего он не мог или не хотел сказать. А потом развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Амелия осталась одна.
Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. А потом ее прорвало. Она крушила свою маленькую квартирку с какой-то животной яростью. Сорвала со стола скатерть — посуда полетела на пол, разбиваясь вдребезги. Смахнула книги с полки. Перевернула стул. Разбила вазу с белыми тюльпанами — букет, который он принес ей вчера вечером. Воду никто не удосужился налить, цветы так и стояли сухими, и теперь лепестки разлетелись по полу, как обрывки чьих-то несостоявшихся жизней.
Она кричала. Она плакала. Она колотила кулаками по стене, пока костяшки не покраснели. Дура. Какая же она дура. Он просто посмеялся над ней. Использовал — может быть, на спор, может быть, ради развлечения, может быть, от скуки. А она поверила. Растаяла, как дура, от первого же ласкового слова. Открылась, отдалась, разрешила себе быть счастливой.
Как же больно. Как невыносимо, чудовищно больно.
Она рухнула на пол прямо среди осколков и зарыдала, обхватив колени руками. Радио все еще играло — глупые жизнерадостные песенки. Она не выключила его. Не было сил.
***
В университете Амелия не появлялась три дня. Отправила старосте сообщение: «Заболела, справку предоставлю позже». Врала. Никакой справки не было. Было три дня в постели, с выключенным телефоном, с плотно задернутыми шторами. Три дня без еды, без сна, без мыслей — только глухая, ноющая боль в груди.
На четвертый день она заставила себя встать. Умылась. Собрала волосы в тугой хвост. Надела самый строгий, самый скучный костюм. Посмотрела в зеркало. Оттуда на нее глянула та самая серая мышь — только теперь с темными кругами под глазами и потухшим взглядом. Что ж, урок усвоен. Больше она не повторит эту ошибку.
Она пришла к третьей паре, надеясь проскользнуть в аудиторию незамеченной. И почти получилось.
Почти.эх
Проходя по коридору мимо аудитории двенадцать, она услышала знакомый низкий смех. Замедлила шаг. Повернула голову.
Ян Андреевич стоял у подоконника, облокотившись на него с той самой небрежной грацией хищника. А рядом с ним стояла очередная студентка. Не блондинка с журфака. Другая. Кажется, с факультета иностранных языков. Миниатюрная брюнетка с алыми губами и короткой юбкой. Она что-то щебетала, и Ян улыбался ей. Смотрел на нее своим фирменным взглядом — теплым, внимательным, обволакивающим.
Точно так же, как смотрел на Амелию
Внутри у нее все оборвалось — холодно, сухо, без слез. Она просто стояла и смотрела на них несколько секунд, а потом пошла дальше, не ускоряя шага. Ей казалось, что ее ударили под дых и она до сих пор не может вздохнуть. Значит, всё, что было между ними — это не любовь, не судьба, не особая связь. Это просто его стиль общения. Одна студентка, вторая, десятая. Интересно, скольким он уже говорил, что они «захватили его сердце»? Скольких возил на холмы и целовал в машине на закате?
Амелия вошла в аудиторию, села за свою парту у окна, раскрыла тетрадь. Лицо ее было спокойным. Ни слезинки. Ни единой эмоции.
Но внутри все кричало.
Солнце только-только начало просачиваться сквозь неплотно задернутые шторы, рисуя на стене золотистые полосы. Рядом, уткнувшись лицом в подушку, спал Ян. Его дыхание было ровным и глубоким, темные волосы разметались, ресницы чуть подрагивали во сне. Амелия замерла, боясь пошевелиться. Она лежала и смотрела на него, и внутри разливалось тепло — густое, тягучее, совершенно новое. Теперь она понимала, о чем писали поэты. Оказывается, можно быть счастливой просто от того, что кто-то спит рядом с тобой.
Осторожно, чтобы не разбудить его, она выбралась из постели. Накинула легкий халат — тот самый, купленный вчера, — и на цыпочках прокралась на кухню.
Маленькая кухня встретила ее привычным уютом. Старый буфет с маминым фарфором, который доставали только по праздникам. Выцветшие занавески в мелкий цветочек. Герань на подоконнике — неприхотливая, скромная, как и сама Амелия. Она включила старенькое радио, и кухня наполнилась музыкой.
Она заварила кофе. Достала сковороду, яйца, зелень. Принялась готовить омлет — самый пышный, самый воздушный, какой только умела. Руки двигались сами собой, а губы шептали слова песни. Амелия поймала себя на том, что напевает вслух, и не стала себя одергивать. А потом и вовсе прибавила звук и закружилась по тесной кухне в каком-то нелепом, счастливом танце. Босиком, в легком халате, с венчиком для омлета в руке — она танцевала, и ей было все равно, как это выглядит.
Она не сразу заметила, что больше не одна.
Ян стоял в дверном проеме, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на нее. Его рубашка была расстегнута, волосы взъерошены после сна, на губах играла та самая улыбка — теплая, чуть насмешливая, но не обидная. Он смотрел на нее так, словно видел нечто удивительное. Словно она была не обычной девушкой, жарящей омлет, а по меньшей мере нимфой, случайно залетевшей в эту крошечную кухню.
— Доброе утро, — сказал он.
— Доброе! — отозвалась она, чуть запыхавшись. — Садись. Завтрак почти готов.
Он послушно сел за маленький стол, накрытый льняной скатертью. Она поставила перед ним тарелку с омлетом, чашку черного кофе, тарелку с тостами. Все такое домашнее, такое простое, такое правильное. Он взял вилку, улыбнулся ей — и вдруг улыбка погасла.
Амелия заметила это не сразу. Она все еще порхала по кухне, наливая кофе себе, поправляя цветы на подоконнике. А когда обернулась, Ян сидел, опустив глаза, и в его лице не было ни следа утреннего тепла.
— Что-то не так? — спросила она, чувствуя, как екает сердце. — Омлет не получился?
— Омлет прекрасный, — ответил он глухо. — Дело не в омлете.
Он поднял глаза, и она увидела в них такую глубокую, такую безысходную грусть, что у нее перехватило дыхание.
— Амелия, — начал он, и голос его звучал тяжело, словно каждое слово давалось с боем. — Ты замечательная девушка. Ты умная, тонкая, нежная. Ты ты самая чистая душа, которую я когда-либо встречал. Именно поэтому я должен сказать тебе правду.
Она стояла, вцепившись в спинку стула. Кофе стыл в чашках. Радио все еще пело — теперь это казалось издевательски неуместным.
— Мы не можем быть вместе, — произнес Ян.
Тишина.
— Я причиню тебе много боли, — продолжил он, и голос его дрогнул. — Гораздо больше, чем ты можешь себе представить. Я не хочу этого. Ты этого не заслуживаешь. Я думал, что смогу но нет. Не могу. Прости меня.
Амелия слышала слова, но они не складывались в смысл. Это было как дурной сон, как страница из чужого романа, случайно вложенная в ее жизнь. Как это — «не можем быть вместе»? После всего, что было? После вчерашней ночи, после поцелуев на холмах, после того, как он говорил, что она захватила его сердце?
— Ты шутишь? — прошептала она.
— Нет.
— Ты ты просто использовал меня?
— Нет! — он резко поднялся, сделал шаг к ней. — Нет, Амелия, все было по-настоящему. Именно поэтому я ухожу сейчас. Пока не стало слишком поздно. Пока я не разрушил тебя окончательно.
Она отшатнулась. Внутри что-то лопнуло — туго натянутая струна, которая держала ее последние дни в состоянии эйфории.
— Уходи, — сказала она тихо.
— Амелия
— Пошел вон! — закричала она. — Убирайся из моего дома! Сейчас же! Уходи! Уходи!
Она кричала так, как никогда в жизни не кричала. Сорванным голосом, срываясь на визг, не узнавая саму себя.
Ян попытался что-то сказать, но она схватила со стола чашку с остывшим кофе и швырнула в него. Чашка разбилась о дверной косяк в миллиметре от его плеча. Темные капли расползлись по светлой рубашке.
Ян не стал спорить. Он просто посмотрел на Амелию — долгим, мучительным взглядом, в котором читалось все, чего он не мог или не хотел сказать. А потом развернулся и вышел. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком.
Амелия осталась одна.
Несколько секунд она стояла неподвижно, глядя на закрытую дверь. А потом ее прорвало. Она крушила свою маленькую квартирку с какой-то животной яростью. Сорвала со стола скатерть — посуда полетела на пол, разбиваясь вдребезги. Смахнула книги с полки. Перевернула стул. Разбила вазу с белыми тюльпанами — букет, который он принес ей вчера вечером. Воду никто не удосужился налить, цветы так и стояли сухими, и теперь лепестки разлетелись по полу, как обрывки чьих-то несостоявшихся жизней.
Она кричала. Она плакала. Она колотила кулаками по стене, пока костяшки не покраснели. Дура. Какая же она дура. Он просто посмеялся над ней. Использовал — может быть, на спор, может быть, ради развлечения, может быть, от скуки. А она поверила. Растаяла, как дура, от первого же ласкового слова. Открылась, отдалась, разрешила себе быть счастливой.
Как же больно. Как невыносимо, чудовищно больно.
Она рухнула на пол прямо среди осколков и зарыдала, обхватив колени руками. Радио все еще играло — глупые жизнерадостные песенки. Она не выключила его. Не было сил.
***
В университете Амелия не появлялась три дня. Отправила старосте сообщение: «Заболела, справку предоставлю позже». Врала. Никакой справки не было. Было три дня в постели, с выключенным телефоном, с плотно задернутыми шторами. Три дня без еды, без сна, без мыслей — только глухая, ноющая боль в груди.
На четвертый день она заставила себя встать. Умылась. Собрала волосы в тугой хвост. Надела самый строгий, самый скучный костюм. Посмотрела в зеркало. Оттуда на нее глянула та самая серая мышь — только теперь с темными кругами под глазами и потухшим взглядом. Что ж, урок усвоен. Больше она не повторит эту ошибку.
Она пришла к третьей паре, надеясь проскользнуть в аудиторию незамеченной. И почти получилось.
Почти.эх
Проходя по коридору мимо аудитории двенадцать, она услышала знакомый низкий смех. Замедлила шаг. Повернула голову.
Ян Андреевич стоял у подоконника, облокотившись на него с той самой небрежной грацией хищника. А рядом с ним стояла очередная студентка. Не блондинка с журфака. Другая. Кажется, с факультета иностранных языков. Миниатюрная брюнетка с алыми губами и короткой юбкой. Она что-то щебетала, и Ян улыбался ей. Смотрел на нее своим фирменным взглядом — теплым, внимательным, обволакивающим.
Точно так же, как смотрел на Амелию
Внутри у нее все оборвалось — холодно, сухо, без слез. Она просто стояла и смотрела на них несколько секунд, а потом пошла дальше, не ускоряя шага. Ей казалось, что ее ударили под дых и она до сих пор не может вздохнуть. Значит, всё, что было между ними — это не любовь, не судьба, не особая связь. Это просто его стиль общения. Одна студентка, вторая, десятая. Интересно, скольким он уже говорил, что они «захватили его сердце»? Скольких возил на холмы и целовал в машине на закате?
Амелия вошла в аудиторию, села за свою парту у окна, раскрыла тетрадь. Лицо ее было спокойным. Ни слезинки. Ни единой эмоции.
Но внутри все кричало.
Глава 10. На краю
Говорят, время лечит. Ложь! Время не лечит — оно просто притупляет, как старый нож, который уже не режет, а рвет. Боль не уходит. Она меняет форму, просачивается в каждую клетку тела, становится фоном, на котором разворачивается твоя жизнь. Ты просыпаешься — боль. Ты завтракаешь — боль. Ты смотришь в окно, читаешь книгу, моешь посуду — и за каждым движением, за каждой мыслью стоит она. Глухая, ноющая, безысходная.
Амелия больше не плакала. Слезы кончились на четвертый день. Теперь она просто существовала — механически, как заводная кукла. Вставала по будильнику, чистила зубы, пила пустой чай без сахара, шла в университет, конспектировала лекции, возвращалась домой. Ела что-то, не чувствуя вкуса. Ложилась в постель и часами смотрела в потолок. Иногда забывала поесть. Иногда забывала умыться. Какая разница? Кому она нужна — неумытая, непричесанная, никакая?
Дни слились в один бесконечный день. Она перестала различать понедельник и пятницу. Пары, коридоры, лица однокурсников — все это было где-то далеко, словно она смотрела на мир сквозь толстое мутное стекло. Ян больше не попадался ей на глаза. Может быть, избегал ее. Может быть, уехал. Может быть, был занят очередной студенткой с длинными ногами и алыми губами. Какая разница?
В их группе сменился преподаватель немецкого. Девушки горестно вздыхали по этому поводу — все, кроме Амелии. Она была этому рада.
Но легче почему-то не становилось.
Однажды ночью, лежа без сна, Амелия вдруг начала вспоминать.
Детство. Школа. Вечное одиночество, тянущееся за ней как хвост с самого первого класса. Она всегда была белой вороной. Слишком высокая. Слишком худая. Слишком умная. Пока другие девчонки играли в куклы и обсуждали мальчиков, она читала книги и мечтала о чем-то большем. Ее не понимали. С ней не дружили. Ее терпели — иногда, из жалости, — но никогда не звали с собой.
В старших классах она лежала ночами и фантазировала. Что однажды у нее появится сестра — не кровная, так хоть двоюродная, хоть какая-нибудь. Они будут сидеть на кухне, пить чай и разговаривать обо всем на свете. Или лучшая подруга — та, которой можно позвонить и сказать: «Мне плохо», и она придет, просто чтобы обнять. Или парень — не красавец с обложки, нет, обычный, с хорошими глазами и тихим голосом, который скажет: «Ты у меня одна такая, ты особенная». Амелии так хотелось быть нужной хоть кому-то в этой жизни!
Мама умерла, когда Амелии было семнадцать. Родственников у нее не осталось. Подруги так и не появились. Парни по-прежнему обходили ее стороной. Она смирилась. Приняла свое одиночество как данность, как горб на спине — нести его всю жизнь, не жалуясь, не надеясь.
А потом пришел ОН. И сказал все те слова, которые она так мечтала услышать. И посмотрел на нее так, как никто никогда не смотрел. И она поверила. Дура! Разрешила себе поверить. Сто раз дура!!!
И вот, он ушел. Использовал ее, как наивную дурочку, и смылся. Счастье лопнуло, как мыльный пузырь. Так и есть. Она дура. Дура. Просто дура! Что и требовалось доказать.
Предательство Яна не просто разбило сердце Амелии. Оно сломало в ней что-то глубинное, фундаментальное. Ту невидимую опору, которая, хоть и неустойчиво, но держала ее все эти годы.
Раньше она хотя бы знала свое место. Была серой мышью, невидимкой, одиночкой — но это была ее роль, ее правда, ее понятный мир. Теперь и этот мир рухнул. Оказалось, что она не просто одинока. Она — пустое место. Игрушка. Вещь, которую можно использовать и выбросить.
В ту ночь она не могла оставаться дома. Стены давили. Воздух был спертым и тяжелым. Она накинула пальто, вышла из квартиры и просто пошла, не разбирая дороги. Улицы были пусты. Фонари горели тускло и уныло. Город спал, и в этом сне ей не было места.
Она не заметила, как ноги принесли ее обратно к собственному дому. Только на этот раз она не остановилась на своей лестничной клетке,не подошла к обшарпанной двери.
Амелия поднялась наверх, на девятый этаж. Люк на крышу был приоткрыт — кто-то из жильцов, наверное, забыл закрыть. Она толкнула железную створку и выбралась наружу.
Крыша встретила ее холодным весенним ветром и мерцанием ночного города. Внизу, насколько хватало глаз, светились окна домов, горели фонарные цепочки, где-то вдалеке шумела трасса. Мир был огромным и равнодушным к ее тоске. Амелия подошла к самому краю, остановилась у парапета.
Она не хотела прыгать.
Нет. У нее и в мыслях такого не было. Просто захотелось увидеть город с высоты. Почувствовать масштаб. Вдохнуть полной грудью этот ночной воздух — холодный, чистый, пахнущий весной и дождем. Она стояла на самом краю и смотрела вдаль, и впервые за много дней внутри что-то чуть-чуть отпустило.
А потом налетел ветер.
Он был неестественным, диким, мощным — словно огромные невидимые крылья ударили по воздуху. Порыв был таким сильным, что Амелия пошатнулась. Нога скользнула по мокрому от недавнего дождя бетону. Она вскрикнула, взмахнула руками, попыталась ухватиться за парапет, но пальцы схватили пустоту. Тело накренилось. Мир перевернулся. Она падала.
Девять этажей вниз.
Страх был таким сильным, что она не могла даже закричать. Только распахнула глаза и увидела стремительно приближающийся асфальт. Время растянулось в резину. Мысли пронеслись в голове одновременно — о маме, о книгах, о белых тюльпанах, о его глазах. «Господи, я не хочу умирать. Господи, пожалуйста»
А потом что-то подхватило ее.
Удар был сильным, но не смертельным. Ее тело обо что-то ударилось — о что-то твердое, шероховатое, холодное. Падение замедлилось. Амелия больше не падала. Она лежала на чем-то, что двигалось, — ритмично, мощно, словно гигантское сердце. Под ладонями девушка ощутила холодную чешую. Пальцы скользнули по твердым пластинам, по их острым краям.
Огромные крылья рассекали воздух с таким звуком, с каким рассекает небо гроза. Взмах — и тело поднимается выше. Еще взмах — и они уже над крышами. Ветер свистел в ушах, ледяной, пронизывающий, но она не чувствовала холода. Только ужас. И странное, невозможное понимание.
Она знала, кто это.
Она знала — и боялась открыть глаза. Потому что если она их откроет, мир, который она знала двадцать два года, исчезнет навсегда. Потому что если она их откроет, ей придется признать: все, что она считала сказками, — правда. Все, что она считала любовью, — ложь. И существо, которое сейчас несет ее над спящим городом, — это он.
Дракон.
Амелия лежала, вцепившись пальцами в холодную чешую, и по щекам ее текли слезы. Только теперь это были не слезы обиды. Это были слезы освобождения — страшного, невозможного, открывающего дверь в новую реальность. Туда, где любовь и предательство — всего лишь часть большого замысла. Часть древней магии, проснувшейся в ту самую ночь, когда ОН впервые ее поцеловал.
Амелия больше не плакала. Слезы кончились на четвертый день. Теперь она просто существовала — механически, как заводная кукла. Вставала по будильнику, чистила зубы, пила пустой чай без сахара, шла в университет, конспектировала лекции, возвращалась домой. Ела что-то, не чувствуя вкуса. Ложилась в постель и часами смотрела в потолок. Иногда забывала поесть. Иногда забывала умыться. Какая разница? Кому она нужна — неумытая, непричесанная, никакая?
Дни слились в один бесконечный день. Она перестала различать понедельник и пятницу. Пары, коридоры, лица однокурсников — все это было где-то далеко, словно она смотрела на мир сквозь толстое мутное стекло. Ян больше не попадался ей на глаза. Может быть, избегал ее. Может быть, уехал. Может быть, был занят очередной студенткой с длинными ногами и алыми губами. Какая разница?
В их группе сменился преподаватель немецкого. Девушки горестно вздыхали по этому поводу — все, кроме Амелии. Она была этому рада.
Но легче почему-то не становилось.
Однажды ночью, лежа без сна, Амелия вдруг начала вспоминать.
Детство. Школа. Вечное одиночество, тянущееся за ней как хвост с самого первого класса. Она всегда была белой вороной. Слишком высокая. Слишком худая. Слишком умная. Пока другие девчонки играли в куклы и обсуждали мальчиков, она читала книги и мечтала о чем-то большем. Ее не понимали. С ней не дружили. Ее терпели — иногда, из жалости, — но никогда не звали с собой.
В старших классах она лежала ночами и фантазировала. Что однажды у нее появится сестра — не кровная, так хоть двоюродная, хоть какая-нибудь. Они будут сидеть на кухне, пить чай и разговаривать обо всем на свете. Или лучшая подруга — та, которой можно позвонить и сказать: «Мне плохо», и она придет, просто чтобы обнять. Или парень — не красавец с обложки, нет, обычный, с хорошими глазами и тихим голосом, который скажет: «Ты у меня одна такая, ты особенная». Амелии так хотелось быть нужной хоть кому-то в этой жизни!
Мама умерла, когда Амелии было семнадцать. Родственников у нее не осталось. Подруги так и не появились. Парни по-прежнему обходили ее стороной. Она смирилась. Приняла свое одиночество как данность, как горб на спине — нести его всю жизнь, не жалуясь, не надеясь.
А потом пришел ОН. И сказал все те слова, которые она так мечтала услышать. И посмотрел на нее так, как никто никогда не смотрел. И она поверила. Дура! Разрешила себе поверить. Сто раз дура!!!
И вот, он ушел. Использовал ее, как наивную дурочку, и смылся. Счастье лопнуло, как мыльный пузырь. Так и есть. Она дура. Дура. Просто дура! Что и требовалось доказать.
Предательство Яна не просто разбило сердце Амелии. Оно сломало в ней что-то глубинное, фундаментальное. Ту невидимую опору, которая, хоть и неустойчиво, но держала ее все эти годы.
Раньше она хотя бы знала свое место. Была серой мышью, невидимкой, одиночкой — но это была ее роль, ее правда, ее понятный мир. Теперь и этот мир рухнул. Оказалось, что она не просто одинока. Она — пустое место. Игрушка. Вещь, которую можно использовать и выбросить.
В ту ночь она не могла оставаться дома. Стены давили. Воздух был спертым и тяжелым. Она накинула пальто, вышла из квартиры и просто пошла, не разбирая дороги. Улицы были пусты. Фонари горели тускло и уныло. Город спал, и в этом сне ей не было места.
Она не заметила, как ноги принесли ее обратно к собственному дому. Только на этот раз она не остановилась на своей лестничной клетке,не подошла к обшарпанной двери.
Амелия поднялась наверх, на девятый этаж. Люк на крышу был приоткрыт — кто-то из жильцов, наверное, забыл закрыть. Она толкнула железную створку и выбралась наружу.
Крыша встретила ее холодным весенним ветром и мерцанием ночного города. Внизу, насколько хватало глаз, светились окна домов, горели фонарные цепочки, где-то вдалеке шумела трасса. Мир был огромным и равнодушным к ее тоске. Амелия подошла к самому краю, остановилась у парапета.