Окна напротив

Глава 17. Лаборатория

Идея родилась у Матвея. Как и большинство его идей — внезапно, на грани безумия и гениальности.

— Кладовая, — сказал он, когда они в очередной раз сидели на крыше. — На чердаке. Ты её видела?

— Кладовую?

— Ну, такая дверь, обитая железом. Там раньше жильцы хранили всякий хлам. Старые лыжи, трёхлитровые банки, сломанный велосипед Карповых. Я туда заглядывал — там полно места.

— И зачем нам кладовая?

— Там будет наша студия.

Ася отложила термос, из которого они по очереди пили чай, и посмотрела на него с выражением, которое обычно приберегала для особо бредовых идей профессора Когана, своего преподавателя в консерватории.

— Студия. В кладовой. На чердаке, — медленно произнесла она - так, будто разговаривала с сумасшедшим.

— Ну да. А что? Там сухо, темно, никто не ходит. Звукоизоляция — кирпичные стены, перекрытия довоенные. Мы можем поставить синтезатор, мои барабаны, ноутбук. И играть. Когда захотим. Без соседей.

— Мы и так играем без соседей. Мы единственные соседи на этом этаже, если ты не заметил.

— Да, но в кладовке мы не будем мешать бабе Зое. У неё чуткий сон, ты же знаешь.

Ася покачала головой, но уголки губ уже поползли вверх. Она пыталась сохранить скептическое выражение лица — и не могла. Потому что идея, при всей её абсурдности, была прекрасна. Ася не привыкла к такой легкости и безрассудности.

— Нет, ты реально сумасшедший, — сказала она.

— Я музыкант. Это одно и то же.

Ася рассмеялась.

— Но ведь я тоже музыкант!

— Значит мы оба - того!

Их общий смех - это было то, к чему Ася так быстро привыкла. Настолько быстро, что, казалось, что они так смеялись всю жизнь.

На следующий день они начали расчищать кладовую.

Это оказалось тем ещё приключением. Кладовая не проветривалась, кажется, с советских времён. Пахло пылью, старыми газетами и чем-то сладковатым — то ли сушёными яблоками, то ли чьей-то забытой мечтой. Вдоль стен громоздились коробки с надписями «ёлочн. игрушки», «лыжи — НЕ ТРОГАТЬ», «Зина, это твоё, забери наконец». Лыжи, судя по всему, никто не трогал с 1983 года.

— Смотри, — Матвей вытащил из-под груды хлама старый патефон. — Работает?

Он крутанул ручку. Патефон издал скрип, напоминающий предсмертный вздох, и затих.

— Не работает.

— Жаль. Было бы атмосферно.

Ася тем временем обнаружила коробку с пластинками. Она вытерла пыль с верхней — «Времена года» Чайковского, запись 1965 года. Пластинка была в идеальном состоянии.

— Интересно, чье это? — спросила она.

— Не знаю. Наверное, бывшего жильца. Например, который жил в твое квартире до тебя. Только представь! Он умер, а вещи остались. Какой-нибудь старый скрипач, играл в Мариинке.

Ася бережно положила пластинку обратно в коробку. Почему-то ей показалось важным, чтобы эти вещи остались здесь — как напоминание, что музыка в этом доме звучала задолго до них.

Они провозились до вечера. Вынесли хлам, подмели пол, притащили с крыши гирлянды и развесили по стенам. Матвей приволок снизу свою запасную установку — компактную, на падах, чтобы не греметь. Ася принесла старый синтезатор, ноутбук, плед и чайник.

— Плед? — удивился Матвей.

— Ну, тут холодно, если ты не заметил. И вообще — для атмосферы.

К десяти вечера кладовая преобразилась. Гирлянды мягко светились, отбрасывая на кирпичные стены тёплые жёлтые блики. Плед лежал на полу. На ящике из-под апельсинов стоял электрический чайник. В углу — синтезатор, рядом — пады.

Матвей оглядел результат и присвистнул.

— Ну вот. Теперь у нас троих есть свое место.

— У нас троих? — удивленно спросила Ася.

— Ну да. У нас. Ты, я и патефон, который не работает.

Ася фыркнула, села на плед, привалившись спиной к стене.

— Знаешь, — сказала она, — когда я поступала в консерваторию, я мечтала о студии. О настоящей, с аппаратурой, с микрофонами, с лейблами. А в итоге сижу в кладовой с тобой и патефоном.

— С барабанщиком и патефоном!

— С барабанщиком! — согласилась она. — Это всё меняет.

— Не преуменьшай наши с патефоном достоинства!

— Хорошо, не буду.

Они улыбнулись друг другу.

Матвей сел рядом — не вплотную, но достаточно близко, чтобы она чувствовала его запах и тепло его плеча.

— Ты жалеешь?

— О чём?

— Что всё так. Что не лейбл, не студия, не консерваторские лавры. А чердак, кладовая и полуглухой сосед.

Ася повернулась к нему.

— Нет, — сказала она серьёзно. — Не жалею.

И это была правда.

Первая репетиция в «Лаборатории» — так они окрестили обновленную кладовую — состоялась на следующий вечер. Ася принесла ноты своей незаконченной мелодии (она наконец записала её, пока ехала в метро), Матвей — новую палочку для хай-хэта взамен сломанной.

Они начали играть — и сразу наткнулись на стену.

— Ты спешишь, — сказала Ася, останавливаясь.

— Я не спешу.

— Спешишь. Вот здесь, в бридже. Ты вступаешь на долю раньше.

— Я вступаю по ощущению.

— А надо по нотам.

Матвей отложил палочки.

— Знаешь, в чём твоя проблема? Ты слишком правильная. Ты играешь так, будто боишься ошибиться. А музыка — это не диктант. Это живое.

— А знаешь, в чём твоя проблема? Ты играешь так, будто правил вообще не существует.

— А они существуют?

— Существуют! Ритм, размер, темп...

— Ритм — это вот здесь. — Он снова прижал руку к груди. — А не на бумажке.

Они смотрели друг на друга, как два боксёра перед раундом. Потом Ася вдруг закрыла крышку синтезатора.

— Хорошо, — сказала она. — Покажи.

— Что показать?

— Сыграй. Без нот. Без правил. То, что ты чувствуешь.

Матвей помедлил. Потом сел за установку, взял палочки и начал играть.

Это было непохоже на то, что он играл раньше. Не рок, не панк, не ритмические упражнения. Что-то сырое, почти первобытное — хаотичный грохот, который постепенно, такт за тактом, обретал форму. Он играл не музыку — он играл себя. Свою глухоту. Свою злость. Свой страх.

Ася слушала. Не ушами — телом. Так, как он учил.

Она молча включила синтезатор и начала играть. Медленно. Нежно. Достраивая его хаос мелодией.

Это был прорыв.

— Вот так, — сказала она, когда последний аккорд растаял в тишине. — Вместе. Ты и я.

Матвей вытер пот со лба.

— Демо будем писать?

— Демо будем писать.

— У нас даже названия нет.

— Придумаем.

— «Окна напротив»?

Ася улыбнулась.

— Банально.

— Зато правда.

Она покачала головой, но спорить не стала. Потому что название — «Окна напротив» — действительно было правдой.

Глава 18. "Окна напротив"

Запись назначили на субботу. Матвей притащил в «Лабораторию» звуковую карту, которую одолжил у Лёхи-гитариста под честное слово, и два микрофона — один для синтезатора, второй для голоса.

— Я не буду петь, — сказала Ася, когда увидела микрофон.

— Будешь, — спокойно ответил Матвей, как будто это само собой разумеющееся.

— Я не певица. Я пианистка. Я вообще голоса своего не люблю и стесняюсь его!

— А ты попробуй. Вдруг сейчас тебе понравится. Давай уже! Борись со своими страхами!

Ася хотела снова возразить, но Матвей уже колдовал над ноутбуком, подключая провода и ругаясь сквозь зубы на драйверы, которые, как обычно, слетели в самый неподходящий момент.

За окном — вернее, за крошечным чердачным окошком под потолком — моросил дождь. Капли стучали по жестяному отливу размеренно, как метроном: кап-кап-кап. В «Лаборатории» пахло чаем, пылью и чем-то ещё — кажется, мандаринами, которые Матвей снова принёс. Гирлянды мерцали жёлтым. Плед был перекинут через ящик из-под апельсинов, и Ася, сидя на нём, поджала под себя ноги в шерстяных носках.

Ей было хорошо здесь, уютно и спокойно. До тех пор, пока он не предложил ей спеть! Сумасшедший!

— Готово, — сказал Матвей и нажал кнопку записи. — Дубль один. Поехали.

Она заиграла.

Ми-минор — тональность, которая стала почти родной. Правая рука повела тему — грустную, но уже не безнадёжную. Левая вступила позже. Темп она взяла чуть быстрее, чем обычно, — и Матвей заметил это, потому что удивлённо поднял брови, но комментировать не стал.

Восемь тактов. Шестнадцать. Тот самый момент, где мелодия всегда обрывалась, — она прошла его и двинулась дальше, в новый, ещё не изведанный раздел. Пальцы сами находили ноты. Как будто музыка ждала этого момента — ждала, пока кто-то включит запись, чтобы наконец родиться целиком.

— Вокал, — прошептал Матвей. — Давай.

Ася открыла рот.

Она не планировала петь. У неё не было текста — только мелодия, которую она напевала про себя последние три дня. Но когда первый звук сорвался с губ, он лёг на музыку так естественно, будто всегда там был. Тихий, чуть дрожащий голос — она пела без слов, просто «а-а-а», но в этом «а-а-а» было больше смысла, чем в иных стихах.

Матвей вступил на барабанах — мягко, почти невесомо, одними щёточками. Он не заглушал её — он обрамлял. Его ритм был как рама для картины: не перетягивает внимание, но держит форму.

Это было красиво и волнительно. У Аси разрумянились щеки, по телу пошли мурашки.

Они сыграли до конца. Последний аккорд. Последний удар по тарелке — лёгкий, рассыпчатый, как серебряный дождь.

И тишина.

Ася выдохнула и открыла глаза. Она не заметила, когда закрыла их. Сердце колотилось. Пальцы дрожали.

Матвей нажал кнопку остановки записи. Откинулся на спинку покрышки. Посмотрел на Асю.

— Ну, — сказал он хрипло. — Вот теперь у нас есть трек.

— Дай послушать.

— Нет.

— Что значит «нет»?

— Сначала — традиция.

Он достал из-под синтезатора маркер — тот самый, чёрный, перманентный, которым когда-то написал «ТЫ МНЕ ВСЁ ПОХЕРИЛА». Подошёл к кирпичной стене, нашёл свободное место и вывел:

Дубль 1. 12 октября. 02:47 ночи.

— Что ты делаешь?

— Отмечаю. Это исторический момент. Первая запись в «Лаборатории». Когда мы станем знаменитыми, сюда будут водить экскурсии.

— Конечно. «Здесь два сумасшедших соседа писали демо в кладовке». Толпы фанатов придут посмотреть это место! — рассмеялась Ася.

— Не иронизируй. Ты только что пела. Впервые в жизни, я угадал?

Ася смутилась.

— Это был первый и последний раз, когда ты услышал мой голос! — строго сказала она.

— Не в последний. Я же записал его.

— Матвей! — возмущенно вскрикнула Ася.

Но он уже включил воспроизведение. Из колонок полилась музыка — та самая, которую они только что создали вдвоем. Ми-минор. Медленное пианино. Её голос, парящий над клавишами. Его ритм, деликатный и точный.

Ася слушала и не узнавала себя. Это действительно было... хорошо. Не гениально. Не идеально — она слышала пару шероховатостей, которые надо будет исправить. Но в этом было что-то живое и очень крутое. Что-то, чего ей всегда не хватало в академических записях.

— Ну как? — спросил Матвей, когда трек закончился.

— Это Не знаю. Это странно.

— Странно — это хорошо или плохо? — допытывался он.

— Странно — это странно. Я не думала, что могу так. Без подготовки, без нот Как-то случайно все вышло.

— Вот именно. Без подготовки. Без нот. Без твоего Когана, который стоит над душой и говорит, что ты делаешь неправильно. Просто ты. Просто я. Просто музыка. И дам - все самое лучшее выходит именно так - случайно.

Ася посмотрела на него. Он сидел, откинувшись на покрышке, и улыбался — широко, открыто, как человек, который только что выиграл в лотерею.

— Ты доволен? Тебе самому понравилось? — тихо спросила она.

— О! Я счастлив. Это лучший трек, который я записывал за последние два года.

— Но это даже не рок.

— Плевать. Главное - это музыка. Настоящая.

Он встал, подошёл к ней и протянул руку:

— Поздравляю, соседка. Мы теперь дуэт. Так что там с названием?

— «Окна напротив». Решили же?

Ася взяла маркер и под его надписью на стене вывела:

«Окна напротив». Дубль 1.

— Ну вот, — сказала она. — Вот теперь мы дуэт.

Они стояли в крошечной кладовой, освещённой гирляндами, и смотрели на надпись на стене. За окошком моросил дождь. В чайнике закипала вода. Где-то далеко, внизу, баба Зоя спала с включенным телевизором и не подозревала, что прямо над её головой, на чердаке, только что родилась настоящая музыка.

— Знаешь, — сказал Матвей, — я понял, чего не хватало твоей мелодии.

— Чего?

— Меня.

Ася закатила глаза, но улыбнулась:

— Ты невыносим.

— Я знаю. Но ты всё равно здесь.

И она не стала спорить.

Глава 19. Группа против

Репетиционная точка «Стеклобоя» встретила Матвея привычным запахом плесени и старых труб. Он пришёл на час раньше, чтобы всё подготовить: расставил стулья полукругом, подключил ноутбук к портативной колонке, загрузил файл. Папка называлась «Окна напротив_дубль1.wav».

Илья и Лёха явились ровно в семь. Илья — с неизменным басом в чехле, Лёха — с сигаретой в зубах, которую он затушил о подошву прямо перед дверью.

— Что за срочность? — спросил Илья, оглядываясь. — Ты сказал «важный разговор». Если ты уходишь из группы, лучше скажи сразу.

— Я не ухожу. Сядьте, парни.

Они сели. Матвей остался стоять у ноутбука. Сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали — он давно заметил, что перед выходом на сцену или перед трудным разговором тело становилось спокойнее, чем в обычной жизни.

— Я записал трек, — сказал он. — Не со «Стеклобоем». С другим человеком.

Илья переглянулся с Лёхой.

— С кем?

— С соседкой. Ну С той самой.

Пауза. Лёха присвистнул. Илья медленно, очень медленно откинулся на спинку стула.

— С той самой, — повторил он. — Которая написала «ТЫ БЕЗДАРЬ» на простыне. Которая врубала оперу в семь утра. Которая...

— Ну да. С ней. Но вы должны это услышать!

И не дожидаясь ответа, Матвей нажал Play.

Музыка заполнила подвал — негромкая, почти интимная, совсем не похожая на то, что привыкли играть в этих стенах. Пианино. Щёточки по барабанам. Дрожащий девичий голос без слов. Ми-минор.

Матвей смотрел на лица друзей и пытался угадать реакцию. Лёха слушал с приоткрытым ртом — его всегда можно было читать как открытую книгу. Илья — с непроницаемым выражением, скрестив руки на груди.

Три минуты двадцать секунд. Трек закончился.

Тишина.

— Ну, — сказал Лёха первым. — Сыро, но так-то это круто.

— Правда? — Матвей выдохнул.

— Правда. Это вообще не наш жанр, но круто. Атмосферно. Как саундтрек к какому-нибудь арт-хаусу. И девушка у тебя хорошо поёт.

— Она не у меня. Мы просто... играем вместе.

— Ага, конечно. — Лёха усмехнулся.

Матвей повернулся к Илье:

— А ты что молчишь?

Илья поднял на него глаза. Молчал ещё несколько секунд. Потом сказал:

— Ты для этого нас позвал? Чтобы показать, что ты теперь играешь с кем-то другим?

— Я не «играю с кем-то другим». Я играю с вами. Это — параллельный проект. Эксперимент. Я просто хотел, чтобы вы оценили.

— Ну что ж, мы оценили, — Илья встал. — Хороший эксперимент. Качественный. Но объясни мне: ты тот самый парень, который три недели назад лажал на каждой репетиции. Который сбивал ритм. Которого мы почти выгнали из группы. А теперь ты приходишь и показываешь трек, где ты играешь идеально. С ней! Не с нами.

— Это другое. Там другой материал, другой темп, другой подход...

— Дело не в темпе, Мэт. — Илья шагнул к нему. — Дело в том, что ты собрался. Но не с нами. С ней.

Матвей почувствовал, как внутри закипает знакомое раздражение. Он сжал кулаки и заставил себя дышать ровно.

— Ты сам сказал: разберись с тем, что у тебя в голове. Я разобрался. Я нашёл то, что держит ритм. Это она.

— Твоя соседка держит твой ритм?

— Да. Я не знаю, как это объяснить. Когда я с ней — я слышу. По-настоящему. Даже левым ухом.

Илья долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на Лёху, будто искал поддержки. Лёха пожал плечами:

— Я не вижу проблемы. У него появился сайд-проект. Это нормально. У всех есть сайд-проекты.

— У нас концерт через две недели, — сказал Илья. — Ты помнишь?

— Помню.

— И ты готов?

— Готов. В этот раз я точно не облажаюсь.

— Ее позовешь на помощь? — во взгляде Ильи промелькнула злость.

— Не позову. Она уже помогла.

Илья взял бас. Закинул на плечо. Пошёл к выходу.

— Ладно, — сказал он, не оборачиваясь. — Сыграем в пятницу. Посмотрим, насколько ты собрался. И если опять все испортишь — пеняй на себя.

Дверь хлопнула.

Лёха подошёл к Матвею и хлопнул его по плечу:

— Не парься. Он просто ревнует.

— К кому?

— К ней. Ты же знаешь Илью — для него «Стеклобой» как ребёнок. А тут ты приходишь и говоришь: у меня теперь есть другой ребёнок. Ему просто надо время, чтобы принять это все.

— Это не другой ребёнок. Это... я не знаю, что это.

— Это музыка, Мэт. — Лёха улыбнулся. — Но ты понял, о чем я.

Леха накинул куртку и вышел следом за Ильёй. Матвей остался один в пустом подвале. Подошёл к ноутбуку, перезапустил трек. Закрыл глаза.

Зазвучало пианино. Её голос. Его ритм.

Илья мог злиться сколько угодно. Лёха мог шутить. Но факт оставался фактом: впервые за долгое время Матвей Королёв играл не потому, что должен. А потому, что не мог не играть.

Он вернулся домой поздно. В окне напротив горел свет. Ася сидела за пианино и что-то записывала в нотную тетрадь. Матвей подошёл к окну, открыл створку и постучал костяшками по раме..

Она тут же подняла голову. Улыбнулась. Открыла окно:

— Привет, ну что?

— Они послушали.

— И?

— Лёхе понравилось. Илья сказал, что это круто, но он в бешенстве.

— Почему?

— Потому что я играю с тобой лучше, чем с ними.

Ася помолчала. Сердце гулко стучало в ее груди.

— Это плохо?

— Это правда. — Матвей опёрся о подоконник. — Завтра у нас репетиция. Если я не облажаюсь — всё будет хорошо.

— А если облажаешься?

— Тогда я, кажется, останусь без группы.

Ася отложила карандаш и подошла ближе к окну. Три метра воздуха. Расстояние, которое они уже научились преодолевать.

— Ты не облажаешься, — сказала она.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты играл со мной. А мы, если ты не заметил, звучим мы хорошо.

Матвей улыбнулся:

— «Окна напротив»?

— «Окна напротив». Спокойной ночи, сосед.

— Спокойной ночи, соседка.

Он закрыл окно. Она задёрнула штору. Свет погас.

Но музыка — та, что сейчас звучала у обоих в голове, — не стихала до самого утра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.