Окна напротив

Глава 9. И снова сыр

Матвей продержался ровно сорок восемь часов.

Сорок восемь часов он не играл на барабанах. Не включал музыку. Не подходил к окну, когда в её окне горел свет. Не отвечал на её взгляды — а он чувствовал их спиной, затылком, тем самым местом под левой ключицей, где жил его внутренний метроном.

Сорок восемь часов он делал вид, что плаката-простыни не существует.

Хотя плакат, конечно, существовал. Висел в её окне — белая простыня с кривыми чёрными буквами. Колеблющийся от сквозняка вызов.

«СТЕКЛОБОЙ» — ЭТО НЕ МУЗЫКА. А БАРАБАНЩИК — БЕЗДАРЬ.

Потом она его сняла — ночью, тайком, думая, что никто не видит. Матвей видел. Он сидел в темноте и смотрел, как она отдирает скотч, как комкает простыню, как трёт стекло тряпкой, стирая следы. Она плакала — он не слышал, но догадался по тому, как вздрагивали плечи.

И всё равно ничего не сказал.

На второй день к Матвею заявился Илья. Без предупреждения, без звонка — просто возник на пороге с пакетом пива и лицом человека, который пришёл не утешать, а проводить ревизию.

— Ну, — сказал он, оглядывая квартиру. — Рассазывай.

— Что показывать?

— Как ты до такого докатился. Баба Зоя сказала, у тебя война с соседкой. Плакаты, сыр какой-то, крики на весь подъезд и всё такое. Я думал, она преувеличивает, а ты, блин, реально влез в мелодраму!

Матвей молча открыл пиво.

Они сидели на кухне, и Илья говорил — про группу, про «Икру», про новый материал, который надо готовить. Матвей кивал, но мысли его были не здесь. Они были в окне напротив, где сейчас горел свет и кто-то тихо, почти неслышно, наигрывал гаммы.

— Мэт! Ты вообще меня слушаешь?

— Слушаю, конечно. «Икра». Новый материал. Я не лажаю.

— Ты лажаешь прямо сейчас, — Илья поставил бутылку на стол. — Ты витаешь в облаках. Или в окнах. Я уж не знаю, что у вас там происходит с этой девчонкой, но... Мэт, она написала, что ты бездарь. Публично. Это не флирт. Это отстой!

— Я знаю.

— И что ты собираешься делать?

Матвей посмотрел в окно. Гаммы стихли. Свет ещё горел.

— Я собираюсь ответить, — сказал он. — Но не так, как она ждёт.

Илья ушёл в десятом часу, оставив после себя четыре пустых бутылки и стойкое ощущение тревоги. Матвей проводил его до двери, потом вернулся на кухню, открыл ноутбук и начал искать.Интернет знал всё.

Через полчаса он уже сидел в чате с консультантом сырной лавки «Благородная плесень» и выяснял, какой сыр воняет сильнее всего.

— Мюнстер — это, конечно, классика, — писал консультант, — но если вы хотите чего-то действительно... запоминающегося, берите лимбургер. Его даже в холодильнике нельзя хранить без герметичного контейнера. Запах — на грани допустимого.

— Беру, — написал Матвей. — Доставка завтра, с утра. И открытку можно?

— Какой текст?

Матвей подумал. Усмехнулся. Набрал:

«Твоему характеру под стать. Приятного аппетита! Сосед».

И оплатил заказ. Деньги были последние, но для такого дела не жалко! Завтра он выйдет на ночную смену грузчиком, на жизнь хватит.

На следующее утро курьер приехал ровно в девять. Матвей встретил его у подъезда, расписался в накладной и лично отнёс коробку на третий этаж — к двери квартиры номер двенадцать.

Поставил на пол. Позвонил. И быстро, как мальчишка, сбежал на этаж ниже, перепрыгивая через ступеньки.

Дверь открылась.

Тишина.

Потом — женский голос:

— Что за...

Тишина снова. На этот раз — дольше.

Потом — она чихнула. Громко, заливисто, с подвыванием, как чихают люди, которым в нос попал запах, слишком сильный для человеческих рецепторов.

Матвей прижался спиной к стене и зажал рот ладонью.

— Ты серьёзно?! — крикнула она, будто зная заранее, что он все слышит, — Сыр?

— Наслаждайся! — ответил Матвей.

Пауза. И вдруг — смех.

Короткий. Удивлённый. Будто она сама не ожидала, что ещё способна смеяться после всего, что между ними произошло.

— Ладно, — донеслось с этажа выше. — Удивил, признаю!

Матвей замер.

— Что?

— Счет, говорю, снова равный, — сказала она, и по ее голосу было понятно, что она улыбается.

— Я больше не играю в эту игру, — ответил Матвей после непродолжительного молчания.

Она тоже помолчала, будто не зная, что сказать.

— Ладно, — голос ее прозвучал хрипло и как будто взволнованно.

Она еще немного потопталась у своей двери, а потом вошла в квартиру. Из-за закрытой двери Матвей услышал ее голос:

— Но сыр я съем. Назло тебе!

Шаги. Она ушла.

Матвей выдохнул и сполз по двери на пол. Сердце колотилось где-то в горле. Во рту было сухо. Он вдруг понял, что улыбается — глупо, по-идиотски, как пацан, который только что дёрнул за косичку самую красивую девочку в классе и остался жив.

Вечером он нашёл на своём подоконнике пакетик берушей. Новых, в заводской упаковке. И записку.

«Лимбургер был лишним, но я его съем. А беруши — это извинение. Не за слова. За то, что не знала про фестиваль.

P.S. Сними уже эту дурацкую простыню и повесь нормальные шторы!

Соседка»

Матвей перечитал записку три раза.

Потом придвинул к окну стул и снял простыню.

Глава 10. "Стеклобой без ритма"

Репетиционная точка «Стеклобоя» находилась в подвале бывшего НИИ на Васильевском острове. Место было мрачное, с вечно текущими трубами, запахом плесени и облупившейся штукатуркой, но зато звукоизоляция — подарок советских инженеров — позволяла играть хоть в три часа ночи, не тревожа ни единой души.

Матвей любил этот подвал. Здесь он чувствовал себя в безопасности — в коконе из бетона и рок-н-ролла, где его глухота не имела значения, потому что музыка шла не через уши, а через пол, стены, корпус барабанов, вибрацию воздуха.

Сегодня подвал не помогал.

Они репетировали уже третий час. До концерта в «Икре» оставалось меньше трёх недель. Программа была сырой, нервной, и каждая песня давалась с таким скрипом, будто они не играли вместе три года, а собрались впервые.

— Стоп, — сказал Илья и выключил бас. — Стоп, стоп, стоп.

Матвей ударил по тарелке по инерции и замер. Палочка зависла в воздухе.

— Что?

— Ты опять плывёшь, Мэт!

— Я не плыву.

— Плывёшь. Второй припев, переход на бридж. Ты опаздываешь на восьмую. Каждый раз.

Матвей вытер пот со лба. Футболка прилипла к спине. В висках стучало.

— Я не слышу, что я опаздываю.

— Вот именно, — Илья положил бас-гитару на стойку и скрестил руки на груди. — Ты не слышишь.

Повисла тишина. Та самая — густая, вязкая, которую Матвей ненавидел больше всего. Она вползала в левое ухо и звенела там, как комариный писк на одной ноте. Он стиснул палочки.

— Давай ещё раз, — сказал он.

— Мэт...

— Я сказал: давай ещё раз.

Лёха-гитарист переглянулся с Ильёй, но ничего не сказал. Просто закурил у колонки и выпустил дым в низкий потолок. Илья вздохнул и снова взял бас.

Они сыграли с начала.

Матвей сосредоточился так, как не сосредотачивался никогда. Он не слушал — он смотрел. На руки Лёхи, берущие аккорды. На пальцы Ильи, скользящие по грифу. На ритм, который жил в их движениях, даже когда уши отказывались его улавливать.

Вступление. Куплет. Припев. Переход на бридж.

Он вошёл точно.

Илья кивнул, не переставая играть. Лёха ухмыльнулся краем рта. Матвей почувствовал, как отпускает — медленно, по миллиметру, как разжимается пружина, которую крутили слишком долго.

А потом он услышал её.

Не в прямом смысле. Её не было в подвале — она сидела дома, в двадцати километрах отсюда, и, наверное, пила свой кофе и записывала свою тишину. Но он услышал её — ту самую мелодию, ми-минор, ночную, незаконченную.

Она зазвучала в голове, как назойливый рингтон. Сбила внутренний метроном. Сместила акценты.

Чёрт!

Матвей ударил не по тому барабану.

Чёрт! Чёрт! Чёрт!!!

Фальшивая нота — резкая, деревянная — разрезала песню, как нож. Илья остановился. Лёха сбился с ритма и чертыхнулся.

— Всё, — сказал Илья тихо.

— Да погоди, я...

— Я сказал: всё. Надоело!

Илья положил бас. На этот раз — не на стойку. На пол. Аккуратно, как кладут оружие после битвы. Потом выпрямился и посмотрел на Матвея. И в этом взгляде было что-то, чего Матвей не видел раньше. Не злость. Не усталость.

Жалость.

— Мэт, — сказал Илья. — Мы теряем залы.

— О чем ты?

Жалость в глазах Ильи как будто стала еще ярче.

— Мы теряем залы, потому что ты теряешь ритм. А без ритма мы не группа. Мы просто три парня, которые громко шумят.

Матвей яростно сжал кулаки.

— Это несправедливо.

— Но это правда. — Илья провёл ладонью по лицу. — Я молчал месяц. Я думал, ты соберёшься. Но ты не собираешься. Ты... ты где-то не здесь, Мэт. Ты всё время где-то не здесь.

Матвей хотел возразить. Правда хотел. Но слова застряли в горле, как рыбья кость.

Потому что Илья был прав.

Он действительно был не здесь. Он был там — в трёх метрах от собственного окна, где девушка с диктофоном плакала над пианино и писала записки на простыне. Где война, которая началась с «Марша Радецкого», вдруг превратилась во что-то другое — что-то, чему он пока не знал названия.

— Я не могу без ритма, без нашей группы, — сказал Матвей глухо. — Ты же знаешь. Я без этого всего — никто.

— Я знаю. — Илья посмотрел ему в глаза. — Поэтому я и говорю: разберись. С собой. С ней. С тем, что у тебя в голове. Реши, блин, свои проблемы. А потом возвращайся.

— Илья...

— «Икра» через три недели. Если не соберёшься — мы выходим без тебя. Это не ультиматум. Это факт.

Илья поднял бас с пола, закинул на плечо и пошёл к выходу. Лёха потушил сигарету о подошву, хлопнул Матвея по плечу — то ли в знак поддержки, то ли прощаясь, — и вышел следом.

Дверь захлопнулась.

Матвей остался один.

В подвале было тихо. Только вода капала где-то в углу — размеренно, с интервалом в две секунды. Кап. Кап. Кап. Как метроном, который отсчитывает время, оставшееся до конца.

Он сидел за установкой и смотрел на свои руки. На палочки, которые держал с шести лет. На татуировку на запястье — ритмический рисунок, который он набил в восемнадцать, когда впервые вышел на сцену.

«Бездарь».

Её слово. Её голос. До сих пор звенит в голове.

Но сегодня он понял: дело не в ней. Не в плакате. Не в фестивале. Дело в нём самом. В том, что он перестал слышать ритм. Не ушами — сердцем.

И виновата в этом не соседка из двенадцатой квартиры.

Виновата мелодия, которую он не может забыть.

Матвей встал. Собрал палочки в рюкзак. Накинул куртку и вышел из подвала.

На улице шёл дождь. Мелкий, сентябрьский, почти невидимый — но холодный, пробирающий до костей. Матвей поднял воротник и пошёл пешком. До дома было час ходьбы.

В наушниках играла она.

Та самая запись с диктофона — ночная, ми-минорная, сбивчивая. Та, которую он сделал на слух, пока она плакала и не знала, что её слушают. Он прокрутил её раз, другой, третий.

И вдруг понял.

Мелодия была не закончена не потому, что она не знала, чем продолжить.

Она была не закончена, потому что в ней не хватало ритма.

Его ритма.

Матвей остановился посреди улицы. Дождь стекал по лицу, капал за шиворот, но он не замечал. Он стоял и смотрел в серое небо, и в голове его — впервые за много дней — всё сошлось.

— Чёрт, — сказал он вслух. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Прохожие оборачивались. Кто-то покрутил пальцем у виска. Матвей не обратил внимания.

Он сначала прибавил темп, а потом бегом побежал домой.

Ему нужно было кое-что сказать.

Кое-кому.

Глава 11. Первый дуэт

Тишина больше не помогала.

Раньше она была союзником. Убежищем. Прозрачным коконом, внутри которого можно было дышать ровно и думать ясно. Ася садилась за пианино, закрывала глаза, и музыка приходила сама — как вода, которая находит трещину в камне.

Теперь в тишине звучал он.

Не его голос. Не его барабаны. А что-то более глубокое, встроенное в неё, как вирус. Ритм. Его ритм. Тот самый, который она впервые услышала сквозь стену много дней назад и с тех пор не могла вытравить.

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Он звучал в голове, когда она чистила зубы. Когда варила кофе. Когда листала ноты. Когда ложилась спать и смотрела в потолок, где трещина — предательница — сегодня напоминала барабанную палочку.

Ася открыла крышку пианино. Положила пальцы на клавиши. Ми-минор. Она знала эту тональность, как собственную ладонь, — каждый изгиб, каждую тень.

Она начала играть.

Та самая мелодия. Ночная. Незаконченная. Правая рука повела тему — грустную, вопросительную, будто она спрашивала о чём-то, на что нет ответа. Левая вступила позже — басовая линия, простая, но настойчивая, как сердцебиение.

Всё шло хорошо. Лучше, чем вчера. Лучше, чем когда-либо. Она чувствовала, как музыка течёт сквозь неё, — и это было почти счастье, почти забытое ощущение полёта.

А потом он вступил.

В голове. Не за стеной. Не в окне. У неё в голове!

Бум. Бум. Бум-бум-бум.

Его ритм врезался в её мелодию, сбил темп, сместил акценты. Её пальцы дрогнули. Правая рука взяла не ту ноту. Левая опоздала на долю секунды. Мелодия рассыпалась, как карточный домик.

Ася ударила по клавишам. Получился резкий, злой аккорд — диссонанс, от которого зазвенело в ушах.

— Да кто ты такой?! — крикнула она в пустоту. — Что ты со мной делаешь?!

Пустота молчала.

Ася сгорбилась на стуле. Закрыла лицо руками. Пальцы пахли кофе и старыми клавишами — запах детства, запах музыкальной школы, куда она ходила с шести лет, запах мамы, которая сидела рядом и переворачивала ноты.

Мама не сидит рядом очень давно. Ноты больше не пахнут домом. Всё, что осталось, — эта мелодия, которую она не может дописать, и сосед напротив, чей ритм звучит в ней громче, чем она сама.

— Ненавижу, — прошептала Ася. — Ненавижу тебя. Ненавижу твой ритм. Ненавижу...

Она не договорила.

Потому что в окне напротив зажёгся свет.

Ася подняла голову. За шторой — он всё-таки повесил нормальные шторы? — двигался силуэт. Широкие плечи. Взлохмаченные волосы. Он ходил по комнате — туда-сюда, туда-сюда, как зверь в клетке. Потом остановился у окна.

Ася не отшатнулась. Не задёрнула свою штору. Она знала, что он увидит её. Заплаканную. Растрёпанную. С красными глазами и дрожащими пальцами, которые всё ещё лежат на клавишах.

Так и случилось.

Матвей резким движением отдернул свою штору и уставился на Асю.

Он не улыбнулся. Не помахал рукой. Не написал маркером на стекле очередную гадость.

Он просто стоял и смотрел.

А потом — медленно, почти незаметно — покачал головой. Не осуждающе. Не насмешливо. Печально.

И задёрнул штору.

Свет погас.

Ася осталась одна.

Время перевалило за полночь, когда она снова села за пианино.

Не потому, что хотела играть. Она никогда не играла так поздно, но сегодня ей было не до сна - мелодия распирала её изнутри, как вода — плотину. Она должна была выйти наружу, или Ася просто взорвалась бы.

Она нежно погладила старые клавиши и начала с начала.

Ми-минор. Правая рука ведёт тему. Левая вступает позже. Темп — медленный, почти погребальный. Она играла и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Не от грусти. От бессилия.

Потому что мелодия всё ещё была не закончена.

И она не знала, чем её закончить.

Не знала, пока...

...пока в паузу между аккордами не вступил он.

Не в голове. Не в воображении. По-настоящему.

Тихий, едва слышный звук — из его окна. Он дублировал её басовую линию и добавлял то, чего ей не хватало: ритм. Мягкий, почти шёпотом. Не барабаны — что-то другое. Может быть, просто пальцы по корпусу инструмента.

Ася напряглась.

Он продолжал играть. Не навязываясь. Не перебивая. Он вступал ровно в те паузы, которые она оставляла, — как человек, который не пытается украсть твой голос, а просто подпевает.

Она продолжила.

Мелодия потекла иначе — свободнее, увереннее. Теперь она знала, куда идти. Знала, чем закончить фразу. Знала, что после этого минора будет мажор — неожиданный, светлый, как солнце после дождя.

Они играли вместе.

Невероятно, но это было так!

Не видя друг друга. Не говоря ни слова. Только звук — её пианино и его ритмичные постукивания, три метра воздуха между их окнами, ночь, тишина, которая больше не была пустой.

Ася доиграла до конца.

Последний аккорд повис в воздухе и растаял.

В окне напротив стало тихо.

Она встала из-за пианино, подошла к окну и отдёрнула штору. В его окне горел свет. Он стоял у подоконника и смотрел на неё.

И улыбался.

Не нагло. Не вызывающе. Просто радостно.

Ася подняла руку и прижала ладонь к стеклу. Он — зеркально — сделал то же самое.

Три метра воздуха. Два оконных стекла. Одна мелодия.

И ни одного слова.

Глава 12. Утренний сюрприз

Ася проснулась в десять утра — позже обычного. Пары сегодня отменили - преподаватель заболел. Солнце уже вовсю заливало комнату, пробиваясь сквозь синюю штору и рисуя на паркете золотые полосы. В такое утро полагалось чувствовать себя отдохнувшей и счастливой.

Ася же чувствовала себя так, будто её переехал грузовик. Глаза опухли. Голова гудела. Во рту был привкус вчерашнего кофе и чего-то ещё — смутного, как воспоминание о сне, который не можешь пересказать. Она села на кровати и потёрла виски.

А потом вспомнила.

Ночь. Мелодия. Его ритм.

Их дуэт

Внутри что-то завибрировало, взметнулось бабочкой вверх - к горлу, не давай нормально вдохнуть.

Ася замерла с рукой у виска. Это было... что? Сон? Галлюцинация? Она действительно играла, а он — он действительно вступал в паузы, заполняя тишину ритмом, которого ей не хватало?

Может, ей всё приснилось? Как-то все нереально!

Ася отбросила одеяло и подошла к окну. Штора была задёрнута. Она помнила, как задёргивала её перед сном. Помнила, как стояла у окна, прижав ладонь к стеклу. Помнила, как он — зеркально — прижал свою.

Не приснилось.

Она выглянула во двор. Его окно было закрыто. За стеклом — никакого движения. То ли спал, то ли уже ушёл.

Ася вздохнула и пошла на кухню. Кофе. Срочно. Все вопросы — после кофе.

Она уже насыпала молотые зёрна в турку, когда в дверь позвонили. Звонок был короткий — один раз, без настойчивости. Так звонят не курьеры и не соседи с претензиями. Так звонят люди, которые не уверены, что им откроют.

Ася вытерла руки о полотенце и подошла к двери. Посмотрела в глазок.

Никого.

— Кто там? — спросила она.

Тишина.

Она помедлила. Потом отперла замок и приоткрыла дверь — на цепочку.

На коврике лежал свёрток.

Не коробка. Не пакет с сыром. А что-то мягкое, завёрнутое в крафтовую бумагу, перевязанное бечёвкой. Сверху — сложенный вдвое листок.

Ася сняла цепочку, подняла свёрток и оглядела лестничную клетку. Никого. Только где-то наверху хлопнула дверь и раздались шаги Карпова-старшего, который каждое утро выходил на пробежку.

Она вернулась в квартиру. Положила свёрток на кухонный стол. Развернула бумагу.

Внутри были наушники.

Те самые. Её старенькие наушники с шумоподавлением, которые она потеряла две недели назад и уже мысленно похоронила. Она обыскала всю квартиру, сумку, аудиторию в консерватории — бесполезно. Решила, что выронила на улице.

И вот они лежали перед ней — целехонькие, аккуратно сложенные, даже провод был бережно смотан и закреплён маленькой чёрной резинкой.

Ася взяла их в руки. Провод пах чем-то чужим — не её духами, не кофе, чем-то тёплым, с нотками стирального порошка и ещё — едва уловимо — бензина от мопеда.

Она развернула листок.

Почерк был тот же, что и на салфетке из булочной. Летящие буквы. Чёрная ручка. Слова, написанные так, будто автор торопился или боялся, что передумает.

«Наушники были у меня. Нашёл на лестнице в тот день, когда ты забыла булочку. Хотел отдать раньше, но ты объявила войну, и я решил: пусть побудут у меня. Как трофей.

Вчера ты играла. И я играл. И это было... в общем, ты поняла.

Наушники больше не нужны. Ты слышишь тишину лучше, чем кто-либо из тех, кого я знаю. Но если вдруг захочешь послушать что-то громкое — у меня есть плейлист.

Сосед»

Ася прочитала записку три раза. Потом ещё раз — медленно, по словам, будто переводила с иностранного.

Она фыркнула. Закрыла рот ладонью. Фыркнула снова — и вдруг расхохоталась. Смех вырвался откуда-то из живота — неконтролируемый, почти истерический, как у человека, который слишком долго держал себя в руках и наконец отпустил.

Она смеялась и плакала одновременно. Сидела на кухне в мятой пижаме, сжимая в одной руке наушники, а в другой — записку, и чувствовала, как внутри что-то отпускает.

Не просто прощение. Что-то большее.

Надежда.

Она надела наушники. Включила первый попавшийся трек в телефоне. Музыка заиграла — чисто, глубоко, без единого шума извне. Тишина внутри звука. Звук внутри тишины.

Ася закрыла глаза. И впервые за долгое время улыбнулась — не кому-то, не для кого-то, а просто так.