Окна напротив

Глава 13. Визуальный контакт

Они встретились через два дня.

Ася спускалась за почтой — баба Зоя сказала, что пришло заказное письмо из консерватории, и Ася уже третий день представляла себе самое худшее: отчисление, выговор от Когана, повестка на пересдачу. Матвей возвращался со смены. Он поднимался по лестнице, держа в одной руке пакет с мандаринами, в другой — чехол с барабанными палочками.

Она шагнула на лестничную клетку второго этажа. Он шагнул на ту же клетку снизу.

И оба замерли.

Это был первый раз, когда они встретились вот так — без предупреждения, без стекла между ними, без запланированной войны. Просто двое людей в старом доме-колодце, которым надо пройти мимо друг друга, чтобы попасть туда, куда они шли.

Повисла пауза.

Ася заметила то, чего не видела раньше: у него на переносице был шрам — тонкий, почти незаметный, как старая царапина. И ресницы — светлые, выгоревшие, хотя осень уже давно съела лето. И ещё он был выше, чем казался из окна. Намного выше.

Матвей тоже заметил то, чего не видел раньше: она была без косметики, и это делало её моложе. Под глазами — синяки (спала так же плохо, как он). И она держала ключи в левой руке — сжимала их так, будто готовилась защищаться.

— Привет, — сказал он первым.

— Привет, — ответила она.

И снова тишина. Но не та, что раньше — не напряжённая, не звенящая. Просто тишина двух людей, которые не знают, что говорить теперь, когда их война закончилась.

— Я получил твою записку, — сказала Ася. — Ну, не записку. Наушники.

— Я понял. Ты их носишь.

— Откуда ты знаешь?

— Видел. В окно. Вчера ты в них сидела и что-то писала. Потом сняла и начала играть.

Ася моргнула. Он видел. Он смотрел. Не подглядывал — именно смотрел. И она вдруг поняла, что её это не раздражает.

— Это были не мои наушники, — сказала она. — Ну, те, что ты нашёл.

— Что?

— Мои были другие. Эти — похожие, но не те. Ты нашёл чьи-то чужие наушники и отдал мне. И они подошли идеально.

Матвей уставился на неё. Потом — медленно, как человек, который только что осознал масштаб собственной глупости, — прижал ладонь к лицу.

— Я отдал тебе чужие наушники.

— Да.

— И написал записку.

— Да.

— И ты их носишь.

— Они удобные.

Он убрал ладонь от лица и посмотрел на неё. В глазах — смесь ужаса и восторга. Так смотрят на человека, который только что выиграл в лотерею, даже не покупая билета.

— Ты ещё более странная, чем я думал, — сказал он.

— Спасибо. Ты тоже.

Они улыбнулись. Одновременно. И это было так неожиданно — улыбаться друг другу не через стекло, а вживую, в пыльном подъезде, где пахло щами и старыми газетами, — что Ася вдруг почувствовала, как краснеет.

Она опустила глаза.

— Мне надо на почту, — сказала она.

— А мне надо... — он посмотрел на пакет с мандаринами, будто забыл, зачем их купил. — Мне тоже надо. Не на почту. Домой.

— Ну, ты почти пришёл.

— Почти.

Но они так и не двинулись с места. Стояли на лестничной клетке, разделённые тремя ступеньками, и смотрели друг на друга. Дольше секунды. Дольше, чем позволяли приличия. Дольше, чем должны были.

Где-то наверху хлопнула дверь. Карпов-старший, судя по тяжёлым шагам, вышел на пробежку. Мир напомнил о себе, и они оба вздрогнули.

— Ладно, — сказала Ася. — Я пойду.

— Иди.

Она сделала шаг вниз. Он — вверх. Они разминулись на узкой лестнице, и на секунду — на одну короткую, обжигающую секунду — он оказался совсем близко. Она почувствовала запах мандаринов и бензина, и того самого стирального порошка, и ещё чего-то — тёплого, живого, его собственного.

— Матвей, — сказала она.

Он остановился.

— Что?

— Ты не бездарь. Конечно же, не бездарь, — сказала она тихо. — То, что я сделала Я не должна была. И я хочу, чтобы ты знал: я так не думаю.

Ася стояла спиной к нему и смотрела на облупившуюся краску на перилах.

— Я тоже так не думаю, — сказала он. — Про тебя. Ну, ты поняла.

— Поняла.

Ещё одна пауза. Короткая. Тёплая.

Матвей сделал несколько шагов по ступеням, но снова окликнул ее.

— Приходи вечером на крышу. В десять.

— Зачем? — удивленно спросила Ася.

В душе у нее что-то радостно задрожало от этих слов.

— У меня там установка. Запасная. И гирлянды. В общем, эклектика в чистом виде. И... я хочу тебе кое-что показать.

Ася обернулась. Он теперь был выше, но смотрел на неё без усмешки, без вызова — серьёзно, почти торжественно.

— Даже не знаю Что показать? — в голосе ее прозвучало недоверие, но уже тогда она знала точно, что пойдет, непременно пойдет на крышу сегодня вечером.

— Ритм, — сказал он. — Настоящий. Не тот, который ты слышишь из окна. Тот, который я чувствую. Я хочу, чтобы ты его тоже почувствовала.

Ася смотрела на него и думала: «Опасность. Это опасный человек. Сначала он воюет с тобой, а потом говорит о ритме так, будто предлагает тебе ключи от вселенной. Если я пойду — обратной дороги не будет».

— Хорошо, — сказала она. — В десять. Я приду.

И побежала по лестнице вниз, не оборачиваясь.

Глава 14. Территория барабанщика

Крыша оказалась совсем не такой, какой Ася ее себе представляла.

Она ожидала увидеть типичный питерский чердак — с голубиным помётом, ржавыми трубами и битым шифером, куда ходят курить подростки и где выясняют отношения подвыпившие соседи. Вместо этого, толкнув тяжёлую железную дверь, она шагнула в пространство, которое кто-то любовно превратил в свое тайное убежище.

По периметру тянулись гирлянды на солнечных батарейках — те самые, что продаются в хозяйственных магазинах за триста рублей. Днём они заряжались, а сейчас, в вечерних сумерках, горели мягким жёлтым светом, как светлячки в банке.

У дальней стены, под навесом из прозрачного поликарбоната, стояла барабанная установка — не новая, с облупившейся краской на бас-бочке, но явно рабочая. Рядом — старый синтезатор на деревянных козлах, две автомобильные покрышки, заменяющие кресла, и ящик из-под апельсинов, на котором сиротливо стояли термос и две кружки.

Пахло дождём, металлом и чем-то ещё — кажется, ладаном. Или это просто ветер приносил с соседней крыши запах чьей-то коптильни.

— Я бы подумала, что здесь кто-то живет, — сказала Ася, оглядывая всю эту обстановку.

Матвей, который шёл впереди, обернулся.

— Можно сказать, что я здесь обитаю. Но вообще-то это общая территория. Чердак же общий. Просто никто, кроме меня, сюда не поднимается. И хорошо.

— А ты не боишься высоты? — спросила Ася, боязливо заглядывая за край карниза.

Дыхание перехватило от открывшегося сверху вида.

— Нет, — ответил Матвей, — Я боюсь другого.

Он не уточнил, чего именно. Просто подошёл к ящику, налил из термоса чай, протянул кружку Асе. Она взяла — кружка была тёплой, с дурацкой надписью «Лучшему барабанщику».

— Это не моя, — сказал Матвей. — Это Илья подарил. До того, как...

Он осёкся. Ася сделала глоток, чтобы не задавать вопросов. Чай был чёрный, с бергамотом — её любимый. Она не стала спрашивать, откуда он знает.

— Ты сказал, что хочешь показать ритм, — напомнила она.

— Да. Садись.

Он кивнул на покрышки. Ася села — осторожно, потому что никогда раньше не сидела на автомобильных покрышках. Оказалось, это даже удобно.

Матвей сел за установку. Взял палочки. Покрутил одну между пальцами — привычным, машинальным жестом, который Ася уже видела много раз, но теперь, вблизи, он казался почти гипнотическим.

— Ты когда-нибудь слушала музыку не ушами? — спросил он.

— В каком смысле?

— В прямом. Закрой глаза.

Она закрыла.

— Дай руку.

Она протянула руку — не глядя, наугад. Его пальцы — тёплые, сухие, с мозолями от палочек — легли на её запястье и положили ладонь на корпус малого барабана.

— Не убирай. Чувствуешь?

Он ударил. Не сильно, легко. Барабан отозвался коротким, сухим звуком, и Ася почувствовала вибрацию. Она прошла через её ладонь, через запястье — и растворилась где-то в локте.

— Это ритм, — сказал Матвей. — Настоящий. Тот, который слышит тело.

Он ударил снова — теперь по бас-бочке. Низкий, глубокий гул волной прошёл через пол, через покрышки, через её ноги.

— Я слышу, — прошептала Ася.

— Нет. Ты чувствуешь. Это другое.

Он начал играть — тихо, почти медитативно. Простой ритм: бас-бочка на первую долю, малый барабан на третью, хай-хэт — ровные восьмые, как сердцебиение. Ася сидела с закрытыми глазами и чувствовала, как звук прорастает сквозь неё — не через уши, а через кончики пальцев, через ступни, через грудь.

Это было похоже на... она не могла подобрать слова. Как будто музыка стала воздухом. Как будто ритм всегда был внутри неё, просто она не знала, где искать. По телу пошли мурашки.

— Теперь открой глаза, — сказал он.

Она открыла.

Матвей сидел за установкой и смотрел на неё. В свете гирлянд его лицо казалось другим — мягче, моложе, без обычной насмешливой маски. Он не играл больше. Просто сидел и смотрел.

— Когда мне было четырнадцать, — сказал он, — я переболел менингитом. Врачи сказали: левое ухо, скорее всего, потеряет слух полностью. Я лежал в больнице и думал: всё кончено. Никакой музыки. Никаких барабанов. Конец.

— Но ты же играешь, — смутившись от такого откровения, сказала Ася.

— Играю. Потому что научился слышать по-другому. Вот этим. — Он прижал ладонь к груди, туда, где сердце. — И вот этим. — Он кивнул на руки. — И вот этим. — На барабаны. — Ритм не в ушах, Ася. Он в теле. Везде. Ты просто забыла его слушать.

Ася молчала. Ей вдруг стало стыдно — за «Марш Радецкого», за оперу в семь утра, за всё, что она делала, не зная о нём ничего. Она открыла рот, чтобы сказать хоть какие-то слова извинения...

— Не надо, — остановил он. — Не извиняйся. Ты не знала. И я тоже вёл себя как мудак. Мы квиты.

— Мы не квиты. Ты потерял слух, а я...

— А ты потеряла тишину. И пыталась её вернуть. Я понимаю. Правда.

Он встал из-за установки. Подошёл к краю крыши и опёрся на перила. Ася подошла следом. Рядом с ним почему-то ей было не страшно смотреть вниз. Город лежал перед ними — море огней, разрезанное чёрной лентой канала. Где-то далеко гудела электричка, и ветер приносил запах воды.

— Прикинь, я ненавидел тебя, — сказал Матвей, не оборачиваясь.

— Меня? Почему?

— Потому что ты — тишина. А тишина для меня — это вот это. — Он показал на левое ухо. — Писк. Мерзкий комариный писк. Напоминание, что я неполноценный. Инвалид. И когда я тебя увидел с твоим диктофоном, я подумал: она коллекционирует то, что меня убивает.

Ася стояла рядом и смотрела на его профиль — острый, напряжённый, с этим шрамом на переносице, который теперь, в свете гирлянд, казался серебряным.

— А я ненавидела тебя, — сказала она. — Потому что ты — шум. А шум для меня — это отец. Как он кричал. Как хлопнул дверью. Как мама выбросила все пластинки, чтобы не напоминало. Громкая музыка — это это когда рушится семья.

Матвей повернулся к ней. Теперь они стояли лицом к лицу, и между ними было расстояние вытянутой руки. Не три метра воздуха. Гораздо меньше.

— Мы с тобой оба сломанные, — сказал он.

— Получается, так, — выдохнула она.

— Но, может быть, сломанные части подходят друг к другу? Как в пазле.

— Мы не пазл. Мы скорее... диссонанс.

— Диссонанс тоже разрешается. В консонанс. Это ты как музыкант должна знать.

Ася улыбнулась — впервые за вечер.

—Теория? Ты учился музыке? — недоверчиво спросила она.

— Я в филармонию хожу, — со смехом признался он. — На галёрку. Тихо и тайно, чтобы меня никто не видел. Там хорошо думается.

— Ты? В филармонию?

Ася округлила глаза. Этот парень удивляет ее все сильнее!

— Ну да. А что, простым барабанщикам нельзя слушать симфонический оркестр?

Она рассмеялась. И он тоже. И смех этот разлетелся над крышей, над двором-колодцем, над городом — как музыка, которую наконец-то сыграли правильно.

— Давай сыграем? — спросил он.

— Что?

— То, что ты играла ночью. Ми-минор. Эту твою незаконченную вещицу.

— Она до сих пор не закончена.

— Знаю. Поэтому и предлагаю.

Ася помедлила. Потом кивнула.

Он сел, на этот раз - за синтезатор, а не за барабаны. Это тоже удивило Асю, но она промолчала, просто села рядом с ним, ощущая его близость, его запах, который ей, на удивление, вдруг показался давно знакомым, почти родным.

— С первой ноты? — спросил он.

— С первой.

И они заиграли.

Глава 15. Глухота

Они играли, наверное, час. Может, больше. Время на крыше текло иначе — не минутами, а тактами, переходами от минора к мажору, паузами, в которых помещалось больше, чем в словах. Сначала играли вместе, потом Матвей отсел, оставив Асю один на один с клавишами.

Она сидела на перевёрнутом ящике из-под апельсинов, подобрав ноги, и наигрывала на синтезаторе ту самую тему, которую никак не могла закончить. Матвей сидел напротив на автомобильной покрышке, отбивая ритм ладонями по коленям, — барабанные палочки он отложил, сказав, что сегодня хочет слышать её, а не себя.

— Здесь, — сказала Ася, останавливаясь на том самом месте, где мелодия всегда обрывалась. — Вот тут я не знаю, куда идти. Вроде должно быть разрешение, но...

— Но ты его не слышишь.

— Не слышу.

Матвей потянулся и взял наушники — те самые, с шумоподавлением, которые он нашёл на лестнице и которые, как выяснилось, были чужими.

— Можно?

— Зачем?

— Эксперимент.

Он надел наушники. Поправил их, чтобы сидели плотнее, и кивнул ей:

— Продолжай. Я буду слушать.

— Ты же не услышишь, они с шумоподавлением.

— Я и так не слышу половину. Забыла?

Ася помедлила, потом заиграла. Сначала тихо, потом громче, забывая о том, что он её не слышит, забывая обо всём, кроме мелодии, которая наконец-то начинала дышать. Она дошла до того самого места — и снова остановилась.

Матвей сидел с закрытыми глазами. Наушники глушили звук почти полностью, но он всё равно качал головой в такт — не мелодии, а чему-то другому, что звучало только у него внутри.

— Ты остановилась, — сказал он, не открывая глаз.

— Ты не мог этого услышать. Там полная тишина.

— Я не слышал. Я почувствовал.

Он снял наушники и протянул ей:

— Надень.

— Зачем?

— Просто надень.

Ася надела. Мир исчез — звуки города, ветер, далёкий лай собаки. Осталась только глухая, ватная тишина, в которой её собственное дыхание казалось оглушительным.

Матвей взял её руку. Положил ладонью на корпус синтезатора и начал играть — тихо, одними пальцами. Ритм был простой: бас-бочка — пауза — малый барабан — пауза. Но сквозь наушники она не слышала ни звука. Только вибрацию. Только то, как корпус инструмента дрожит под её ладонью. Ася сдвинула наушник с одного уха, удивленно посмотрела на Матвея.

— Это то, что слышу я, — сказал он. — Не звук. Вибрацию.

Он взял её вторую руку и прижал к своей груди — туда, где билось сердце.

— А это — мой главный метроном. Когда всё остальное отказывает, я слушаю его.

Ася замерла. Под её ладонью — тёплая кожа, тонкая ткань футболки и ритм. Ровный, уверенный, живой. Сердце, оно никогда не сбивается.

— Когда мне было четырнадцать, — тихо сказал Матвей, не отпуская её руку, — я лежал в больнице и слушал тишину. Левое ухо отказывало постепенно. Сначала просто шум, как радиопомехи. Потом — высокий писк. Потом — ничего. Я просыпался среди ночи и думал: вот сейчас включу музыку, и всё станет как раньше. Но музыка стала... однобокой. Как будто из неё вынули половину красок.

— Почему ты не бросил? — спросила Ася. — Барабаны?

— Потому что это единственное, что у меня было. Ну, кроме мопеда. И бабушки. Бабушка говорила: «Матвей, если Бог закрыл одно ухо, значит, он открыл тебе что-то другое. Ищи». Я искал. Злился, психовал, но искал. Нашёл вот это. — Он постучал пальцем по груди. — И вот это. — По виску. — Ритм — он не в ушах. Он везде.

Он отпустил её руки. Ася сняла наушники. Мир вернулся — резко, оглушительно: ветер, город, гирлянды, которые тихо позвякивали на проводах.

— Я не хотела тебя мучить, — сказала она тихо. — Оперой. Маршем. Я не знала.

— Знаю. Поэтому и не злюсь. Ну, почти не злюсь.

— Лимбургер - вот что было жестоко! — засмеялась Ася.

— Лимбургер был за «бездарь».

— «Бездарь» была за «ты мне всё похерила».

Они посмотрели друг на друга. И вдруг расхохотались — громко, на всю крышу, как два старинных друга, которые только что осознали, какими идиотами они были.

— Господи, — сказала Ася, вытирая слёзы. — Мы же как дети.

— Хуже. Дети хотя бы мирятся быстрее.

— Мы помирились?

Матвей перестал смеяться. Посмотрел на неё — долго, серьёзно, без обычной своей фирменной усмешки.

— А ты как думаешь?

Ася не ответила. Просто сидела и смотрела на него — на шрам на переносице, на выгоревшие ресницы, на татуировку на запястье, которая, как она теперь знала, была ритмическим рисунком его любимой песни.

— Можно вопрос? — спросила она.

— Валяй.

— Почему ты не рассказал раньше? Про ухо. Про менингит. Мы ведь столько воевали. Ты мог просто сказать.

Матвей отвёл взгляд. Достал из-под ног камешек — видимо, занесённый ветром на крышу, — и покатал в пальцах.

— Потому что я не хочу, чтобы меня жалели, — сказал он. — Ненавижу жалость. Лучше пусть ненавидят, чем жалеют. С ненавистью я знаю, что делать. Я могу ударить в ответ. А с жалостью... что ты сделаешь с жалостью? Спасибо скажешь?

— Я тебя не жалею.

— Знаю. Поэтому ты здесь.

Он бросил камешек — тот покатился по крыше и исчез в темноте. Потом повернулся к ней:

— Теперь моя очередь.

— Что?

— Вопрос. Почему ты записываешь тишину? Почему ты такая тихая?

Ася вздохнула. Она ждала этого вопроса — и боялась его. Потому что одно дело — думать об отце про себя, и совсем другое — рассказывать о нем человеку, который только что дал тебе послушать своё сердце.

— Мой отец был дирижёром, — сказала она. — Очень талантливым. Он работал в филармонии, гастролировал. Он был известен. И вот однажды он взял и ушёл. Не к другой женщине. К музыке. Сказал нам с мамой, что семья — это слишком громко, а ему нужна дома тишина. Собрал чемодан и уехал в Европу, на гастроли, из которых не вернулся.

— И ты перестала играть громко.

— Я перестала играть вообще. На три года. Мама выбросила все мои ноты, закрыла пианино и сказала: «Хватит. Твоя музыка все разрушила». А потом я поступила в консерваторию. Назло ей. Назло ему. Или назло себе.

— Но громко до сих пор не играешь.

— Не могу. Каждый раз, когда я играю громко, мне кажется, что сейчас откроется дверь и кто-то уйдёт. И снова будет больно.

Матвей молчал. Долго. Потом встал, подошёл к краю крыши и посмотрел на город.

— Знаешь, что я думаю? — сказал он.

— Что?

— Твой отец — идиот. Извини, конечно

— Ничего, — прошептала Ася.

— От такой музыки мог сбежать только глухой. А я, — он обернулся и посмотрел на неё, — я глухой только наполовину, так что имею право судить.

Ася улыбнулась — грустно, но искренне. И впервые за долгое время почувствовала, что тишина внутри неё — не враг. Что её можно тоже делить с кем-то. Что от неё не обязательно бежать.

— Сыграем ещё? — спросил Матвей.

— Что?

— Твою мелодию. Вместе. Ты на синтезаторе, я на барабанах. Попробуем найти конец.

— Ты думаешь, получится?

— Я думаю, что уже. Мы уже играем. Просто ещё не знаем, что это музыка.

Он сел за установку. Она — за синтезатор. И где-то на середине третьего такта мелодия, которая так долго молчала, наконец заговорила.

Глава 16. Почти поцелуй

Мелодия закончилась, но тишина, наступившая после, была другой. Не пустой. Не враждебной. А наполненной — как комната, в которой только что говорили о чём-то важном и теперь не нужно слов.

Матвей отложил палочки. Поднялся с установки, потянулся — хрустнули позвонки, — и подошёл к краю крыши. Ася осталась сидеть на ящике, прижимая остывшие пальцы к кружке с чаем, который они так и не допили.

— Иди сюда, — сказал он, не оборачиваясь.

Она встала и подошла. Встала рядом, опираясь на перила. Город лежал внизу, как рассыпанные бусы, — огни, мосты, чёрная вода канала. Ветер с залива приносил запах соли и осени.

— Я сюда прихожу, когда всё достало, — сказал Матвей. — Когда группа орёт, когда Илья смотрит как на предателя, когда в ухе звенит так, что хочется разбить голову о стену. Прихожу сюда — и смотрю. Это помогает понять.

— Что понять?

— Понять, что я маленький. Что мои проблемы — ещё меньше. Что есть город, есть небо, есть вот это всё. И я — часть этого. Не самая важная, но часть.

Ася посмотрела на него. В профиль, в свете гирлянд, он казался старше — не на двадцать три, на все тридцать. Усталый воин, который слишком долго сражался в одиночку.

— Ты не маленький, — сказала она. — Ты... громкий.

Он усмехнулся:

— Это комплимент?

— Это факт, — Ася улыбнулась.

Они помолчали. Потом Ася сказала то, что вертелось на языке весь вечер:

— Почему ты меня позвал? Зачем тебе это все? Почему тратишь на меня свое время?

Матвей повернулся к ней. Теперь они стояли лицом к лицу, и между ними было расстояние ладони. Не трёх метров. Ладони. Одной.

— Потому что ты сбивалась, — сказал он. — Той ночью. Ми-минор. Ты сбивалась, плакала, но играла. И я подумал: вот человек, который понимает. Не головой, вот здесь. — Он коснулся пальцем её груди там, где сердце. — Ты понимаешь, что музыка — это не звук. Это то, что остаётся, когда звук уходит.

У Аси перехватило дыхание. Не от прикосновения — от того, что он сказал. Потому что она никогда не формулировала это словами, но всегда знала: да, именно так. Музыка — это то, что остаётся.

— Ты странный, — сказала она шёпотом.

— Я знаю.

— И глухой на одно ухо.

— Полтора уха. Не преуменьшай мои достоинства.

Она рассмеялась — тихо, почти беззвучно. Он тоже. И смех этот был как очередной мост между ними— хрупкий, но настоящий.

А потом он перестал смеяться. Просто смотрел — в её лицо, на растрёпанные волосы, на дурацкий карандаш, который всё ещё торчал из пучка. И она смотрела на него — на шрам, на ресницы, на губы, которые больше не усмехались.

Он наклонился - медленно, давая ей время отстраниться. Очень медленно — как человек, который боится спугнуть. Ася видела, как его лицо приближается, чувствовала его дыхание — тёплое, с привкусом чая с бергамотом, — и понимала, что мир сузился до одной точки - до этого момента, до этого расстояния, которое становилось всё меньше. Это было волнующе!

Но

Ася отшатнулась.

Резко, как от удара. Отступила на шаг, прижав ладонь к груди — туда, куда он только что прикоснулся, туда, где под толстовкой колотилось сердце.

— Я не могу, — сказала она. — Прости. Я не могу.

Матвей замер. Не обиженно. Не раздражённо. Просто замер, как человек, который ожидал чего-то подобного.

— Почему? — спросил он тихо.

— Потому что мы даже не друзья. Мы были врагами позавчера. Мы... я...

Она замолчала. Мысли путались, как провода от гирлянд, и не складывались в то, что она хотела сказать. А хотела она сказать: «Я боюсь». «Я не умею».

Но вместо этого она сказала:

— Я не знаю, как это — быть с кем-то. Не воевать. Наверное, я умею только воевать.

Матвей смотрел на неё - внимательно и задумчиво. Потом медленно, очень медленно кивнул.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Хорошо. Я понял. — Он отступил на шаг, давая ей больше пространства и воздуха. — Я тебя не тороплю. И не заставляю. И не буду.

—Прости, я...

— Тш-ш-ш. — Он поднял палочку, которую всё ещё держал в руке, и прижал к её губам — легко, почти шутливо. — Не извиняйся. Ты ничего мне не должна. Мы просто играем. Помнишь?

— Помню.

— Вот и давай пока просто играть. А остальное... — он пожал плечами. — Как пойдёт.