Эхо Апейрона. Книга вторая
- -
- 100%
- +
— Полагаю, в академии вас не посвящали в тонкости владения способностями? — спросил Теренций.
— Нет. Иначе бы меня здесь не было.
— И то верно.
Старик задумчиво смотрел куда-то мимо меня, погрузившись в воспоминания. Я терпеливо ждала. Молчание затягивалось, но я не спешила — чувствовала, что сейчас не стоит его прерывать.
— То, что вы называете даром, — наконец сказал бывший авгур, — Это энергия.
Он произнёс это так буднично, будто объяснял, почему вода мокрая, а огонь горячий. Я ждала продолжения, но Теренций молчал, и тишина начинала давить.
— Энергия? Какая? — спросила я, не выдержав молчания.
— Та же, что питает Аркос, — пояснил Теренций. — Как кровь в венах людей, раньше эта энергия наполняла Аркос и поддерживала в нём жизнь. Он — древний источник невероятной энергии, который лишился своей силы и теперь находится в состоянии глубокого анабиоза.
— Анабиоза? — переспросила я. — То есть он... спит?
— Да. И он ждет того, кто сможет его разбудить.
Я нахмурилась. Мысль о живом, дышащем Аркосе казалась абсурдной. Я всегда представляла его безмолвным камнем — серым, неподвижным и вечным, будто памятник самому себе. Таким его показывали на уроках и рисовали на плакатах, моля о пощаде в часы Благодарения.
Но потом я вспомнила третий сектор: кресло, повода и чёрные щупальца, которые тянулись откуда-то сверху. И то, что я ощутила внутри себя: огромное и древнее, оно копалось в моей памяти, перебирало воспоминания, как библиотекарь — пыльные карточки.
Тогда я решила, что схожу с ума. Что эти ощущения — просто галлюцинации, внушаемые авгурами, которые тестировали мой мозг, сжигая лишнее и оставляя лишь нужные им воспоминания. Я цеплялась за эту мысль, потому что другая — та, что рвалась из темноты, — была страшнее.
А теперь Теренций говорит, что Аркос — живой.
— То есть, — я сглотнула, — эта штука над городом... не камень?
— Никогда им не был, — просто ответил он.
У меня внутри похолодело.
Я смотрела на него и чувствовала, как по спине ползёт холод. Аркос — живой. Я вспомнила его присутствие в третьем секторе — тяжёлое, давящее, голодное. Он копался в моей голове, перебирал страхи, высасывал тепло. И теперь Аркос... спит?
— Я правильно поняла: Аркос в анабиозе, потому что ждет того, кто его пробудит? Кого-то конкретного? Человека? — не унималась я. — Но кого?
— Того, кто вернёт ему энергию, — ответил Теренций. — Того, кто станет его новой кровью.
Новая кровь. Палладии. И я в их числе.
Неужели тот ангар из видения не вымысел, и авгуры действительно с помощью палладиев пытаются разбудить космического монстра? Неужели именно для этого авгуры проводили тесты в академии?
Меня затошнило.
Я хотела закричать, убежать, стряхнуть с себя этот кошмар, но понимала, что все это — реальность. Поэтому просто сидела, вцепившись в край стола, и пыталась дышать. Воздух застревал в горле, и я чувствовала, как паника поднимается изнутри, а пустота, которую я носила в себе, начинает болезненно пульсировать.
Аркос живой, и он — внеземное существо. Но внезапно я поняла то, что заставило меня горько усмехнуться.
Я всегда знала, что мы во вселенной не одни.
Мама рассказывала сказки про космос. Про то, что где-то там есть другие миры и существа, отличные от людей. Папа показывал мне схемы орбит, говорил, что Вселенная слишком огромна, чтобы в ней был только один разум. Родители верили, что когда-нибудь мы обязательно встретим внеземную цивилизацию, и надеялись, что люди не станут воевать против них.
Я посмотрела на свои дрожащие руки. Неужели во мне течет кровь Аркоса, которая не по моей воле стала принадлежать мне?
Но что, если внутри бурлит не просто страх, но и сочувствие?
Глупо. Я должна злиться. Должна его ненавидеть, ведь Аркос копался во мне, требуя обнажить перед ним душу. Именно Аркос сделал меня палладием, забрал у семьи, заставил мучиться от последствий дара и чувствовать то, чего совершенно не хотелось.
Аркос годами был совсем один, в чужой для него атмосфере и без кого-то похожего рядом. Я вспомнила, как в третьем секторе он проник в меня и торопливо и жадно искал частичку тепла, которой, скорее всего, ему так не хватало.
Что, если его сородичи давно забыли о нём? Что, если они его бросили? И теперь Аркос завис над чужой планетой без энергии, сил и надежды, что кто-то за ним вернется.
Может, он не может послать сигнал, потому что слишком слаб и не знает, что его энергия — теперь в нас, палладиях? В тех, кто его боится, кто возносит ему молитвы, использует его силу и страдает от ее последствий.
Я не просила этот дар. Но и он не просил, чтобы у него его забрали. А если он нас зовёт? Если он всё это время звал на помощь, а мы не слышали? Или не хотели слышать?
Мысли всплывали на поверхность сознания откуда-то из темноты, липкие и болезненные. Я пыталась их оттолкнуть, но те отчаянно цеплялись за мой разум, не желая отпускать. Почувствовав вновь тошноту, попыталась вернуть себе контроль — сжала кулаки, и ногти впились в ладони. Но это не помогло. Мысли продолжали лезть, как черви, сквозь трещины в защите.
— О чем вы задумались, Кассандра? — спросил Теренций.
— Аркос ведь один, — я подняла голову. — Совсем один, здесь, в чужой для него атмосфере.
Теренций смерил меня долгим взглядом.
— Вы сочувствуете ему?
— Не знаю, — я пожала плечами. — Возможно, да. Это глупо?
— Нет, — Теренций покачал головой. — Это не глупо.
— Но почему я ему сочувствую? — спросила я. И сама же ответила: — Он ведь камень. А я... чувствую к нему то, что обычно чувствуют к живому человеку. Разве это не странно?
— Вовсе нет, Кассандра. — Теренций покачал головой. — Эмпатия не выбирает объект. Она просто включается, а разум в этот момент пытается объяснить, почему тебе больно за того, кто даже не является человеком. И он не находит ответ, потому что чувства не обязаны быть логичными. Они просто есть. И чем сильнее ваши чувства, тем меньше в них смысла. И тем труднее их объяснить. Вы спрашиваете, почему сочувствуете ему, а я спрошу в ответ: разве те, кто должны были вас защищать, не сделали больнее?
И, не дождавшись ответа, произнес:
— Чувства не нуждаются в оправдании, Кассандра. Их невозможно объяснить, особенно ваши. Они просто есть. И иногда это всё, что у нас остаётся.
Я замерла, обдумывая слова Теренция. Взгляд упал на руки, в которых текла энергия Аркоса. Чужая, но давно ставшая моей.
Теренций немного помолчал, дав мне время прийти в себя, и спросил:
— Почему вы не удивились тому, что Аркос — живой?
Я подняла на авгура взгляд.
— Мои родители — ученые. Точнее, были ими до Падения, — сглотнув ком, прошептала я. — Они рассказывали, что мы во Вселенной не одни, и верили, что однажды человечеству удастся установить контакт с внеземным существом. Родители надеялись, что и люди, и иная цивилизация будем сосуществовать в мире и делиться знаниями.
Я запнулась. Слова звучали по-детски, глупо. Но Теренций не засмеялся.
— И вы тоже верили, что это возможно?
— Не знаю, — честно ответила я. — По началу верила, а теперь... Теперь я сама стала той, кто установил контакт с инопланетным существом, и не уверена, что между нами возможен мир. Мне сложно во все это поверить, но при всем этом факт остается фактом.
— Это нормально, — сказал Теренций. — Когда сталкиваешься с тем, что выходит за пределы понимания, разум всегда сопротивляется. Это — защита, и ты либо принимаешь правду, либо сходишь с ума. Выбор невелик.
Я снова посмотрела на свои руки. Они всё ещё дрожали.
— Почему Аркос передал свою энергию именно нам? — переспросила я. — Зачем?
— Аркос выбрал вас не специально, — Теренций покачал головой. — Вы — дети — просто оказались рядом. Ваша психика уязвимее и пластичнее, чем у взрослых, поэтому вы с легкостью впитали то, что взрослые отвергали и ставили под сомнение.
Он немного помолчал, и, увидем на моем лице немой вопрос, продолжил:
— Представьте, что Аркос — это печь. Огромная, раскаленная. Она излучает жар. Взрослый человек, если подойдёт слишком близко, отшатнется и уйдёт, зная, что за этим жаром скрывается боль. А ребёнок... ребёнок может замереть, зачарованный этим жаром. Будет стоять и смотреть, пока не коснется этого жара и не получит ожог.
— Что вы этим хотите сказать? — спросила я севшим голосом. Мысли путались, и сил понимать на первый взгляд очевидные вещи не оставалось.
— Вы впитали энергию, как губка воду, — без очевидного раздражения продолжил объяснять Теренций. — Ваше тело перестроилось, научилось проводить чужеродную энергию и трансформировать. Так и появились способности. Жаль, что вместо воды оказалась энергия, которую не должен был впитывать ни один человек.
— Что значит «не должен»?
Теренций помолчал. Потом поднялся, подошёл к стеллажу, провёл пальцами по корешкам папок.
— Вы помните Эпизод Кроноса? — спросил он, не оборачиваясь.
— Конечно, — я вздрогнула. — Мне было пятнадцать. Я стояла на площади вместе с Райли, когда что-то просочилось через купол. Тогда у меня впервые пошла носом кровь. Мне казалось, что я умираю.
— Да. Именно в этот момент вы приняли энергию Аркоса и впитали в себя. Только энергия не могла просто так перетечь в вас — нужен был катализатор. Эпизод Кроноса стал им. Купол отключился, и город на несколько секунд оказался без внешней защиты. Без фильтров и помех. Энергия хлынула напрямую — и нашла носителей.
— То есть, если бы купол не отключился, ничего бы не случилось?
— Возможно. А, может, случилось бы, но позже.
Я задумалась.
— Эпизод Кроноса, — медленно произнесла я, словно катая на языке эти два слова. — Так это был намеренный сбой?
Теренций вернулся к столу, сел, сцепил пальцы.
— Вы хотите спросить, было ли это сделано специально, не так ли?
— Да. Вы что-то знаете об этом? — голос у меня дрогнул.
Он молчал. Я слышала, как гудит лампа над головой, как где-то далеко капает вода.
— К сожалению, нет, — наконец сказал Теренций. — Купол спроектировали так, чтобы он никогда не отключался. У него есть три независимых контура питания, резервные генераторы, аварийные системы. Чтобы он погас — пусть даже на несколько секунд — должно было случиться нечто из ряда вон выходящее. Официальная версия произошедшего — технический сбой. Но я работал с этими системами. Технический сбой там был просто невозможен.
— Значит, кто-то отключил купол намеренно, — наконец поняла я. Осознание этого факта далось с трудом, и я все еще не могла поверить в смысл сказанного.
— Если и так, мы никогда не узнаем, кто это был. Все, кто мог знать, либо мертвы, либо молчат ради сохранения своей жизни.
Я зажмурилась, прогоняя наваждение.
— Получается, Луна, которая всегда была спутником Земли, это – живое инопланетное существо?
— И да, и нет. Луна — это каменный спутник Земли, который так и остался на небосводе, за Аркосом.
ГЛАВА 4. Чужая кровь
— Погодите… Что вы имеете ввиду? — я подалась ближе, отказываясь понимать его слова. — Над нами и правда висит Луна! Разве не ей мы дали новое название? — Вы просто не хотите видеть глубже той реальности, которую вам навязали.
— О чем вы?
— Кассандра, задумывались ли вы, почему якобы сошедшая со своей орбиты Луна не упала на Землю? Почему она зависла над Ойкуменой, так и не превратив ее в пыль?
— Потому что… — я почувствовала, как мои глаза расширились от осознания.
— Верно. Изображение огромной Луны над Ойкуменой лишь проекция, созданная защитным куполом.
Я нахмурилась.
— Вы хотите сказать, настоящий Аркос... он там? За куполом?
— Сейчас он просто тень самого себя, — ответил Теренций. — Тень того существа, кем был раньше. Его тело, возможно, камень. Но то, что внутри... то, что спит в анабиозе… живое.
— Вы знаете, что это за существо?
Теренций помолчал, обдумывая мой вопрос, а потом сказал так тихо, что мне пришлось податься вперед:
— Одно могу сказать точно: Аркос — не камень. И никогда им не был. Мы просто не хотели этого видеть. Удобнее было думать, что над нами — мертвая глыба, а не живое существо, которое мы медленно убиваем, забирая его силу.
— Мы ничего не забирали, — возразила я. — И даже не просили об этом.
— Вы — нет.
— В каком смысле — мы?
— Уже не важно, — Теренций покачал головой. — Результат один. Аркос умирает, и чем сильней становятся палладии, тем ярче чувствуют боль от применения дара. Это, своего рода, наказание за кражу силы, которая вам не принадлежит.
— Почему мы должны расплачиваться за то, что не выбирали? — я подскочила со стула, как ужаленная. Мне не нравилось, о чем говорил Теренций, ведь по его словам получалось, что я — воровка жизненной энергии инопланетного существа, хотя никогда не мечтала о такой силе.
— Кассандра, сядьте. Никто вас ни в чем не обвиняет, — попытался успокоить меня бывший авгур. — Я лишь констатирую сухие факты, потому что способности палладиев больше похожи на проклятье.
Я не села. Оперлась на спинку стула, не отрывая глаз от авгура. Теренций смотрел на меня спокойно, без малейшего раздражения.
— Так вы хотите знать, как работает ваше «проклятье»? — спросил он. — Понять, почему Элиос ломает кости, Сибилла сходит с ума, а манипуляторы слепнут?
Я кивнула. Теренций откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.
— Элиос, ваш друг. Он — тактил, поэтому может превращать кожу в камень. Становиться неуязвимым для ударов, для пуль, для огня. Но каменная кожа не гибкая. Она не растягивается вместе с мышцами, не амортизирует удары. Вся энергия, которую он поглощает, проникает в кости, которые через время становятся хрупкими. Как стекло. Один сильный удар — и они трескаются.
— Знаю, — тихо сказала я. — Я чувствовала то же, что и Элиос, когда он лежал в лазарете со сломанными ребрами.
— Значит, вы понимаете, чем он платит за свою силу. Когда Элиос использует дар, его кости становятся тоньше. Да, он восстанавливается быстрей, чем обычный человек, но с каждым разом это происходит намного дольше. Боюсь, что однажды после такой травмы его кости просто не срастутся, и он умрет либо от потери крови, либо от болевого шока.
Я сжала кулаки. Подумала об Элиосе, о его улыбке, о том, как он шутит, даже когда ему больно, и у меня сжалось сердце.
— А когнитивы?
— Когнитивы слышат то, что не слышат другие. Чаще всего — это мысли. Но некоторые из них могут слышать информацию, которую передают люди по сети в виде текстовых, голосовых и визуальных данных. Все это путается в голове, потому что их мозг работает на пределе, обрабатывая информацию, которую не должен обрабатывать ни один человек.
— Сибилла, — прохрипела я. — Она слышит эти данные, будто голоса в стенах или проводах.
— Именно, — кивнул Теренций. — Со временем это приводит к перегрузке, галлюцинациям, потере связи с реальностью. Она ещё держится. Но сколько продлится её «ещё» — никто не знает.
— А почему у всех по-разному? Почему Элиос — тактил, а Сибилла когнитив? Почему не наоборот? — Вопрос сорвался с моих губ внезапно лишь потому что беспокоил меня давно.
— Хороший вопрос, — Теренций внимательно посмотрел на меня и одобрительно кивнул. — Энергия — как свет. Белый, чистый. Но когда проходит через человека, преломляется. Как через призму. Кто-то получает красный — управление своим телом, как тактилы. Кто-то — белый, управление светом, звуком или огнём, как манипуляторы. Кто-то — все цвета радуги и способности когнитивов. А кто-то — жёлтый, способность чувствовать эмоции и влиять на них. Психоники.
— И от чего зависит, какой цвет кому достанется?
— От самого человека. От его природы, психики, от того, какой канал открыт. Энергия находит путь наименьшего сопротивления.
Я задумалась. Вспомнила Элиоса — его желание защищать, быть стеной для близких людей. Сибиллу и её вечные попытки вспомнить мамин голос сквозь множество чужих голосов, переполняющих ее разум.
— А манипуляторы? — спросила я у бывшего авгура.
— Они управляют светом и огнём. Это — самый зрелищный дар. И самый опасный для них самих.
— Почему?
— Манипуляторы не просто создают свет и огонь. Они пропускают их через себя. Огонь постепенно сжигает внутренние органы. Свет проходит через глаза. Каждая вспышка — это микроожог сетчатки. Со временем ожоги накапливаются. Зрение постепенно ухудшается, и, однажды, погаснет навсегда.
— Логан… — прошептала я хриплым голосом. В груди что-то болезненно сжалось. — Он щурился от яркого света и отводил взгляд, когда я спрашивала, видит ли он меня. Он знал, что слепнет, и ничего мне не говорил.
— Многие скрывают свою боль, Кассандра, — ответил Теренций. — Боятся, что если система узнает об их слабости, тут же избавится, как от бесполезного материала. Вы наверняка и сами так поступали, скрывая от близких то, насколько сильно страдали от проклятого дара.
Я вспомнила, как скрывала от Райли головные боли и скорее ложилась спать в надежде, что так боль быстрее пройдет. Как часто врала о том, что все хорошо, но в тайне боялась, что тетя увидит шедшую носом кровь, стараясь тщательно смывать ее с рук и раковины, заметая за собой следы.
— Вы — психоник, который чувствует чужие эмоции как свои. Верно?
Я кивнула.
— Но ваша психика не выдерживает этой нагрузки. Со временем псионики начинают путать, где чужая боль, а где своя. Где чужие желания, а где свои, и постепенно теряют себя, растворяясь в эмоциях и чувствах других людей.
— Я могу не только чувствовать, но и соединять, — я посмотрела на свои руки, вспоминая полупрозрачные золотые нити. — Отделяю каждую эмоцию, превращая в нить и сплетаю из них в сознании своеобразную сеть.
— Это редкость, — задумчиво проговорил Теренций, и я заметила, как седые брови сошлись на переносице. — Обычно психоники просто чувствуют чужие эмоции. Некоторые могут внушать — заставлять человека испытывать страх, радость или боль. Единицы способны на телекинез — двигать предметы силой мысли. Но создавать связь... это совсем другой уровень.
— Так вот как это называется… Связь.
— Именно. Вы не просто чувствуете чужие эмоции — вы можете их переплетать. Соединять нескольких человек в одну сеть. Передавать чувства от одного к другому. Усиливать их или ослаблять. По сути, вы становитесь живым передатчиком. А это, Кассандра, еще ни у кого не встречалось.
— Я не знала, что это редкость, — тихо сказала я. — Думала, все психоники так могут.
— Нет, не все, — Теренций покачал головой. — Вы создаете связи, которых не должно существовать, и платите за это тем, что теряете себя быстрее других.
— Я этого не хочу, — прошептала я. Голос дрогнул, и я почувствовала, как к горлу подступает ком. Сжав зубы, пыталась удержать его, но ком рос, давил, и мне пришлось опустить голову, закрыв лицо ладонями. — Не хочу страдать и терять себя. Не хочу, чтобы меня использовали только потому, что во мне течёт энергия, о которой я не просила. Не хочу…
Я закусила губу в попытке удержаться от дальнейших признаний. Слова звучали глухо, сбивчиво, рвано, вылетая, как пробки из перегретого котла. Вкус крови — металлический, солёный — ненадолго отрезвил, но это не помешало мыслям и отчаянию накрыть меня с головой.
Я сидела, уткнувшись лицом в ладони, и чувствовала, как внутри всё перемешалось — страх, злость, жалость к себе, отвращение к этой жалости. Я ненавидела себя за слабость, но не могла перестать чувствовать себя беспомощной и растерянной.
Теренций не торопил, дав возможность самой вариться в котле из противоречивых чувств. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное: он молчал ждал, пока я заговорю первой.
— Не хочу ничего из всего того, что происходит со мной. — уже уверенней повторила я, пытаясь донести до старика свое желание в надежде, что мучения тут же прекратятся. Но голос сорвался, превратившись в шепот, полный боли и отчаяния.
— Я знаю, — произнес Теренций. — Но это не меняет того факта, что вы, палладии, носите в себе чужую энергию, которая вас разрушает.
Я подняла голову. Глаза горели, но я не плакала. Не собиралась плакать, особенно перед ним.
— Тогда зачем вы рассказываете мне всё это? — голос предательски дрогнул. — Чтобы я чувствовала себя беспомощной? Чтобы винила за то, чего не выбирала?
— Нет. Чтобы ты поняла: ваши дары — не случайность. Это — следствие. И если вы хотите выжить, вы должны научиться ими управлять. Не так, как учили в академии — подавлять, терпеть, игнорировать. А по-настоящему. Понимать, как они работают. Знать свой предел и не переступать черту.
Во мне клокотала ярость и боль вперемешку с виной и отчаянием. Челюсть свело, а боль в груди мешала свободно дышать. Я глубоко вдохнула и сморщилась, но тут же выпрямилась, стараясь не показывать свою слабость.
— Что будет, если кто-то всё же это сделает?
— Тогда он умрёт. Сойдёт с ума, ослепнет или рассыплется в пыль. Выбор невелик.
Возможно на площади в схватке с Люцием я нащупала свой предел, и, не дав себе и своей энергии восстановится, нырнула в сознание Логана. Я потратила на это последние крупицы силы и поэтому не смогла вернуться обратно.
— Я больше не чувствую свою сеть, — озвучила я свои мысли. — Когда пытаюсь к ней обратиться, меня выворачивает. Я всё ещё слышу эмоциональный шум других людей, но сеть, которая помогала отделять нужные чувства от чужих... Она исчезла.
Теренций не спешил с советом, а я смотрела в пустоту и чувствовала, как внутри закипает что-то горькое, противоречивое и невыносимое. Я никогда не просила уметь чувствовать больше, чем было нужно, и слышать эмоции других. Дар отнимал друзей, забирал силы, высасывая жизнь и ломая меня по кусочкам. Из-за него меня забрали у Райли, из-за него я не могла быть нормальной и иметь жизнь обычного человека.
Я ненавидела свой дар, но без него я не смогу дотянуться до Логана. Не смогу узнать, жив ли он. Не смогу помочь Элиосу или защитить Сибиллу. Не смогу почувствовать, в порядке ли они.
Без него я — никто. Просто девчонка в коричневой форме, которая не знала, что делать, куда идти дальше, и это разрывало меня на части. Потому что единственное, что меня убивало, и было моим спасением.
Внутри всё кипело от злости. Ком подступил к горлу, и я закусила губу, чтобы не разреветься.
— Что… — я откашлялась, услышав, как хрипло звучит голос. — Что мне делать, чтобы ее вернуть? Чтобы снова чувствовать сеть?
— Для начала — успокоиться, — Теренций снова снял очки, протер линзы. — Ваш дар не исчез. Он просто затаился. Вы перегрузили, и нужно время, чтобы он восстановился. Не торопите события. Не пытайтесь использовать сеть, пока не почувствуете, что к этому готовы.
— А если я никогда не буду готова?
— Тогда, Кассандра, вы проживете долгую жизнь практически как обычный человек, — он внимательно посмотрел на меня. — И, возможно, это будет для вас лучшим исходом.
Я посмотрела на свои дрожащие руки, а потом подняла глаза на Теренция.
— Есть ещё кое-что важное, — сказала я.
— Я слушаю.
— У меня был контакт с Аркосом.
Теренций резко повернул голову и я увидела, как его брови поползли вверх. Повисло недолгое молчание.
— Что вы имеете ввиду под словом «контакт»? Когда и где это случилось?
Я сглотнула.
— В академии. Меня позвали на тесты в третий сектор, привязали к креслу. Прицепили какие-то провода к голове. А потом... я почувствовала его. Он был внутри меня. Он копался в моей памяти, и его сознание постепенно вытесняло моё. Я думала, что исчезну. Но потом вспомнила мамину сказку про Луну и Каменного Кита. И послала ему этот образ.
— Сказку? — Теренций нахмурился. — Какую?
— Мама рассказывала мне её в детстве. Про Одинокую Луну, которая заблудилась в космосе, и про Каменного Кита, который нашёл её и предложил построить новый дом. Вместе.
— И Аркос откликнулся на этот образ?
— Да. Он... затих. Остановился, перестал давить на сознание. Аркос будто меня услышал.
Теренций провёл рукой по лицу. Жест был усталым, почти обреченным.
— Это нехорошо, — выдохнул он. — Аркос не должен был откликнуться. Он — источник. Инструмент. У него нет сознания, нет эмоций. Если он откликнулся на твой образ…
— Что тогда?
— Значит, он не просто инструмент. Значит, он... просыпается.
— Просыпается?
— Энергия, которую он излучает, не хаотична. Она структурирована. У неё есть ритм. И если этот ритм меняется... — он замолчал, будто подбирал слова. — Вы ведь знаете, что каждый палладий расплачивается за свой дар. Но вы… Теперь, когда Аркос вас заметил, плата может оказаться выше, чем у других.
Я молчала, переваривая услышанное. Смотрела на старика и чувствовала, как информация — тяжелая, липкая и чужая — заполняет внутренности, вытесняя пустоту, ставшую моим убежищем. Слишком много открытий за раз, и слишком быстро они заполнили мой разум.