Твой страх светлее темноты
- -
- 100%
- +
Сейчас её змей медленно полз... где-то в районе правого полушария. Проклятая попса разбудила гада.
— Спать! — рявкнула Лина. — Я ныне «обрубила канаты». Так что, мил дружок, отдыхай. В ближайшее время у тебя не будет работы.
Подействовало: змей исчез из сознания, будто его никогда и не было. Испарился со слабым шипением, как капля летучего спирта на раскалённой сковороде. Он всегда возбуждался, когда в Лине просыпались чувственные желания. Пришлось напомнить аспиду, что сейчас она — вольная женщина.
Третий демон казался ей почти безобидным — мелкий пакостник в сравнении с первыми двумя. Но этот скользкий тип всегда провоцировал появление Мисс Отчаяние, а Лине не хотелось её видеть. Выходило так, что сущностей было пять. Голова может свихнуться от подобной свиты, но Лина мало-помалу привыкла. И совершенно зря.
«Надо ехать домой», — решила она.
Девушка включила поворотник, уставилась в боковое зеркало... и увидела там Мисс Отчаяние. Эта дама приходила к ней реже, чем Господин Скепсис, но раздражала она Лину очень и очень. Бездарный актёришка хотя бы много болтал, а эта унылая леди никогда не раскрывала рта. Она была похожа на классную наставницу из фильма «Безымянная звезда»: такая же рыхлая, в нелепом платье охряного оттенка, словно сотканном из прошлогодних листьев, с идиотской шляпкой на квадратной голове. Взгляд её был холоден и пуст, как у дохлой черепахи, застывшей на солнцепёке.
Когда Мисс Отчаяние торчала перед глазами, Лине всегда казалось, что та вот-вот начнёт её отчитывать: нельзя, воспрещено, недостойно. Но унылая леди только молчала и обволакивала уничижительным взглядом, словно серый петергофский туман.
— Пошли вы все в жопу! — крикнула несчастная брюнетка, выкрутила руль и резко вклинилась в поток пролетавших машин.
По ушам будто финкой полоснули — раздался визг тормозов. В белый «пыжик» едва не впечатался чёрный «Майбах». Из машины, напоминающей бронетранспортёр, выбрался здоровый брыластый мужик, похожий на Годзиллу: с длиннющими руками, чуть сгорбленный. Его свисающее пузо нелепо покрывала короткая зелёная майка. Рептилоид, видимо, спешил в фитнес — пробежаться и подкачаться. Похоже, дядька очень надеялся, что тренировка сотворит чудо. Огромный бурдюк рассосётся, и он, статный, как греческий бог, вернётся домой.
Мужик явно был уверен, что в «пежотине» сидит какой-нибудь борзый юнец. Поэтому он враскачку приблизился к обидчику и громко заорал:
— Охренел?! Я те хлебальник сломаю!
Лина выбралась из машины, резко захлопнула дверь и уставилась на Годзиллу с неким вызовом в глазах. Извиняться она и не помышляла.
Рептилоид увидел перед собой изящную брюнетку в обтягивающих тёмно-серых джинсах и бежевом свитерке с горлом. Лина подняла бровь, не отводя взгляда. Мужик хмыкнул, развернулся, а потом резво влез в свой «бронетранспортёр» и тоже едва не спровоцировал ДТП — подрезал, жлоб, оранжевую «Вольво». Вероятно, он искренне полагал, что борзо гонять по дорогам Питера имели право лишь обладатели чёрных «Майбахов».
«Что же тебя в девяностых не пристрелили, Годзилла презренный, — со злостью подумала Лина, пристёгиваясь ремнём. — Сколько прекрасных людей тогда погибло, а такие мутанты выжили и ещё размножаются».
Брюнетка завела двигатель, весьма тактично вклинилась в трафик и отправилась в путь. Вскоре Лина стала собой: меняла полосы, аккуратно подрезала, выражала аварийкой «пардоны» и благодарности. Девушка не могла себя изменить — бесшабашные покатушки «на максималках» были её страстью. Она нарезала круги от «Московских ворот» до площади Победы и обратно, будто сама не понимала, куда ей нужно. Круг за кругом, поворот за поворотом...
Мисс Отчаяние расположилась на заднем сиденье и буравила Лину тяжёлым взглядом, как зануда-пассажирка в такси, которая разозлилась на водителя и в гневе уже влепила ему «двойку» в приложении за лихие гонки по вечернему городу. Лина вела себя правильно: не оборачивалась и не суетилась. Поэтому вскоре Мисс Отчаяние исчезла.
Девушка мысленно пропела строчки из той самой попсы, что обожгла недавно её уши малиновой патокой. Песенка прицепилась к разуму, словно банный лист к взмокшей лопатке. Лина включила магнитолу, быстро нашла на случайной «волне» модную музыкальную вакханалию. Резко прибавила звук, чтобы навсегда изгнать из памяти ту приторную «малину».
«Видать, в девяностых годах в самом деле людям жилось несладко, — размышляла она. — Приходилось лечить душу попсой».
Лина лукавила. Она и без древнего хита прекрасно понимала, что в те лихие годы жилось несладко. В девяносто первом её отца убил киллер — в упор расстрелял из пистолета в самом центре Питера. Спустя семь лет не стало матери. «Несчастный случай», — сказал ей мрачный дядя в мундире, избегая смотреть в глаза. Изюминка девушки кислила не просто так...
Хватит кружиться. Довольно! Лина поехала домой — в гости к первым двум демонам. Она свыклась с ними. Почти поверила, что приручила. Но где-то под рёбрами внезапно вспыхнула колючая боль — справа. Девушка напряглась, пальцы крепче вцепились в руль. Потом ударила по тормозам: красный. Взгляд со светофора метнулся на улицу.
Сумерки сменили окрас. Светло-пурпурный оттенок обернулся густым фиолетовым маревом. Темень пробудилась и начала поглощать городской пейзаж: вывески, автомобили, фасады домов, фигурки прохожих... золотой купол Исаакия, шпиль Петропавловской крепости, сиреневую кукурузину на Лахте, крохотное тельце Чижика-Пыжика на Фонтанке, стальную громадину Телебашни на Аптекарском острове, зеленовато-серые Триумфальные Ворота... светло-жёлтую сталинку, имевшую народное название «Русский Пряник». Лиловая дымка обволокла все арки и ризалиты дома, полукруглый портик с четырьмя колоннами на главном фасаде. Мгла, словно заботливая матушка, накрыла облупившийся путиловский известняк лестницы портика фиолетовым одеялом. Девушка жила именно в этом доме.
«Пежо» нашёл свободное место у «Русского Пряника». Мотор смолк.
Лина скорее почувствовала, чем осознала: этой ночью, неподалёку от кровати, та студёная и липкая сущность обязательно явится перед ней...
Эпизод третий
Если вообразить Лину как футбольную команду, то её голкипер — это характер. Защита от нестабильного и сурового мира — юмор. В полузащите действовал разум, а вот парочка бестолковых нападающих — её мечты — то и дело застревали в центре поля. Поэтому Лина частенько играла «нулевые ничьи»: защита работала прекрасно, полузащита помогала обороне, затем начинала атаку, но мечты никак не могли прорваться к воротам будущего.
К тому же главным тренером команды явно была совесть: постоянно просила играть «по-джентльменски». Да и нападающие казались какими-то эфемерными, расплывчатыми: порхали по зелёному газону, как призраки.
Футбол — игра командная, а Лина с людьми ладила плохо. Она стояла в душе под напором воды и в тысячный раз задавалась вопросом: «Почему у меня нет подруг?» Знакомые водились, коллеги имелись, приятельницы — пожалуй, тоже. Но близких друзей — ни одного. В школе — одноклассницы, в Университете — сокурсницы. Волнующая и независимая, невозмутимая и бесстрастная — она очень походила на готический замок. Парни робели в её присутствии, девушки либо завидовали ледяной энергетике Лины, либо чувствовали себя рядом с ней какими-то обделёнными.
С гонором отличницы она гнала прочь мысль, давно ломившуюся в её голову: возможно, причины всё же стоит искать в себе? Отсутствие друзей не было случайностью. Ещё в детстве она поняла: близость — это риск. Боль от возможной потери. Страх оказаться уязвимой там, в сияющей пустоте неизвестности.
В квартире горел свет во всех комнатах — Лина боролась со своим вторым страхом. Влажными ступнями она протопала на кухню, оставляя следы на стареньком бежевом линолеуме. Включила плиту, начала варить кофе в турке. Точёную фигуру обернула тёмно-синим полотенцем.
«Первые два страха, — думала она, — самое банальное приключение, какое только можно вообразить. Будто застряла в возрасте девочки-подростка».
За окном мерцали огни соседних домов. Из старого магнитофона доносился хит сезона: женский голос с кошачьими интонациями мурлыкал про «багряное вино, уютное бистро». На старой оранжевой скатерти лежал новенький iPhone 15 — экран был чёрным.
Мама рассказывала, что отец купил это ядовито-яркое полотнище у барыги на толкучке. Жулик клялся, что вещь дефицитная, финская. Потом родители очень веселились, узнав, что «скатерть-самобранка» пошита на ленинградской ткацкой фабрике.
Виталий Горячев — отец...
Это случилось, когда ей исполнилось пять лет. От папы остались лишь смутные очертания: чёрные усы, клетчатая рубашка, «облако» волос — под Джона Леннона. Лина помнила его крепкие руки, тискавшие её на диване, колкие усы. Она отчаянно размахивала руками, отстраняясь, и заливисто, по-детски, хохотала.
Потом — звонок. Дикий крик мамы, слёзы, истерика. С той поры к ней пришёл первый демон — страх смерти. Явился в образе чёрной пантеры, притаившейся в углу детской комнаты. Мама утешала, плакала, твердила: «Никакой пантеры нет». Но Лина знала: зверь там, в углу, сверкает глазами голубоватыми, царапает пол, готовится прыгнуть...
Первый демон быстро нашёл себе пару — так к Лине пришёл страх темноты. Зияющая бездна клубилась сизым туманом, дышала могильным холодом, сыростью, железом.
Сначала приходила пропасть, затем — пантера.
— Мама, а умирать страшно? — спросила однажды маленькая Лина.
— Не знаю. Странный вопрос, абстрактный.
— Что значит «абстрактный»?
— Спи, доченька, спи.
Когда Лине исполнилось двенадцать, мать умерла — пожар на даче. Дело списали на несчастный случай, но Лина запомнила бегающие глаза дяди в мундире. Сироту забрала родная сестра отца — противоречивая и колоритная особа.
В первый же день совместного проживания тётка заявила:
— Ты меня знаешь: жалеть и любить я не умею. Слёз и капризов в своём доме не потерплю.
Турка зашипела — кофе готов. Лина Горячева сделала осторожный глоток, медленно села на старый стул из карельской берёзы — красноватый, хлипкий. Посмотрела на календарь за девяностый год — потёртый, блёклый. Раритет минувшей красной эпохи. С календаря на девушку смотрел русый мужчина с тонкими чертами лица и пронзительными голубыми глазами. Слева от харизматичного героя висела небольшая чёрно-белая фотография в потрескавшейся рамке: родители, молодые, счастливые...
Ретрокалендарь и пожелтевший снимок соседствовали на кухне с кричащими лилово-бирюзовыми обоями. Рядом, на подоконнике, стояла фарфоровая чашка с полустёртым гербом — осколок дореволюционного сервиза. Третий мир, благородный и хрупкий, деликатно втиснулся между советским колоритом и кислотной современностью. Кухня словно отражала весь Хаос, бушевавший в голове хозяйки квартиры: сводила несочетаемое, соединяла фрагменты, точно ребёнок, который пытается собрать игрушку-конструктор.
«Кухня-музей» — именно так говорила Лина про это пространство. Здесь она чувствовала себя в абсолютной гармонии.
Вдруг разволновался iPhone: послышалась трескучая космическая мелодия, экран замигал пурпурными вспышками. Лина выключила старый магнитофон и взяла в ладонь аппарат.
Незнакомый номер...
— Я слушаю, — ответила заинтригованная девушка.
— Лина Витальевна, здравствуйте, — произнёс уверенный женский голос. — Говорит Куклина. Не отвлекаю?
— Маргарита... Васильевна, добрый вечер. Слушаю вас.
— Линочка, у меня для тебя работа, — перешла на «ты» собеседница и стала говорить чуть слащавым голосом.
— Всегда рада, записывайтесь.
— Нет-нет, дорогая. Я уже согласовала вопрос: завтра в двенадцать приеду к вам. Ты сможешь меня принять?
Лина привыкла к суетливым голосам клиентов — такая служба.
— Хорошо, Маргарита Васильевна. До завтра.
— До завтра, моя хорошая. Чао.
Маргарита Васильевна Куклина была VIP-клиентом компании. Лина удивилась, когда ей, вчерашней выпускнице, доверили такого человека. Куклина могла выбрать лучшего специалиста, но однажды пришла именно к Лине, внимательно посмотрела ей в глаза, тепло улыбнулась — и между ними сразу возникла некая «химия».
Удивительно, но при всех своих экзистенциальных проблемах Лина Витальевна Горячева работала... психологом. Чужие беды она разбирала успешнее собственных. Не прошло и года, как у неё появились постоянные клиенты. Сдержанная, самодостаточная, она действовала словно ворожея, почти гипнотически: лучистые серо-голубые глаза, успокаивающий тембр голоса, волшебное обаяние богини зимы Скади.
Но имелось недоразумение: то, что она с успехом умела выносить вовне, никак не получалось направить внутрь. Там, в глубине, сидели три её тёмные сущности: чёрная пантера, несущая смерть; бездонная пропасть, полыхающая ледяными искорками; и змей, длинный и влажный, с красным язычком-трезубцем — демон, обязанный искушать, а он, собака, почему-то сдерживал.
Перед сном Лина выключила свет: последние два года психолог применяла «шоковую терапию» против своих мучителей.
«Они хотят, чтобы мне было страшно — тогда я стану смотреть им прямо в глаза», — решила она. Результат оказался любопытным: дьяволята, разумеется, не исчезли, но стали будто считаться с Линой.
Пантера садилась в угол, точила когти, тихо урчала. Бездна «дышала туманами», но не затягивала.
Лукавый змей — это демон, который ползал сам по себе. Прятался где-то около правого полушария мозга. Чаще всего дремал, свернувшись клубком. Оживал, когда в Лине просыпалась страсть, и сдерживал её, будто канатом влажным обвивал, почему-то сдерживал. Заливал ледяной водой занимающийся костёр, а должен был плескать жидкость для розжига. Змей — единственный демон, которого Лина не боялась. Девушка чувствовала: аспид ведёт с ней тонкую игру. Провокатор и лицедей. Разумеется, он часто раздражал, порой доводил до отчаяния. И всё же хитрющего змеёныша она не боялась.
Основное противостояние у Лины было с первыми двумя злодеями. Применяя «шоковую терапию» против них, она засыпала всего через пару часов.
В борьбе со страхами часто выручали любимые писатели: Булгаков, Чехов, граф Салиас-де-Турнемир. Причём последний действовал особенно чётко. Погружаясь в его историко-приключенческую муру, девушка порой уходила в такие дебри, что напрочь забывала про демонов.
Господин Скепсис явился на полпути ко сну — его серый плащ слился с серебристым сумраком, длиннополая шляпа едва качнулась. Едкого запаха полыни не было — значит, вертопрах явился ненадолго. Хотя, хм, как знать, как знать...
«Здравствуй, мосье мордастый», — подумала Лина и отложила книгу.
Он ухмыльнулся, пошевелил огромными сладострастными губами, а потом произнёс:
— Хе-хе.
Растаял
Лина улыбнулась — Мисс Отчаяние не явилась — уже славно
Спустя полчаса она заснула...
Приснился ей чудный сон — два фильма, один за другим.
Первая фильма — чёрно-белая
Величественный Дворец с высокой оградой, набережная, бугристый снег на поверхности замёрзшей реки, усеянной бликами от фонарей.
Комнатка, шкура медведя на стене. Овальный стол, яства... На другом этаже — гости. Дворецкий с бакенбардами с поклоном раскрыл дверь — в залу вошёл Молодой Князь. Высокий и стройный брюнет с демонически прекрасным лицом, будто выточенным из мрамора...
Другое зрелище — какой-то «Ералаш»
Массивный Дворец с широкими стеклянными входами, набережная, тяжёлые медно-серые волны, аллея лип, усыпанная жёлтыми листьями.
Во Дворце — кутерьма, гомон... Восточная красавица с фиолетово-чёрными волосами лупила кулачками здоровяка с короткой причёской, а затем стянула с него куртку. Рядом — плотный узел из крепких мужчин на полу. Щуплый паяц в рубашке с открытым воротом отчаянно голосил — то ли от восторга, то ли уже в исступлении, — размахивал руками, будто дирижировал невидимым оркестром, скакал возле узла мужских тел...
Интересное кино!
И вдруг... Лина проснулась...
В комнате никого не было
Пантера, студёная пропасть, Господин Скепсис, Мисс Отчаяние... Никого не было! Даже аспид покинул голову.
Ни-ко-го.
Лина напряглась, откинула одеяло и чуть приподнялась с постели. Ей стало по-настоящему одиноко — так, словно планета Земля сдвинулась на тысячу вёрст, оставила её одну в этой комнате, только в этом мгновении... Она прижалась спиной к стене. Причина... должна же быть некая причина... Горячева потёрла пальцами лоб, и наконец догадка сверкнула в сознании, яркая, как вспышка магния.
Ну разумеется! Когда летела домой на «пыжике», вскоре после того, как на заднем сиденье растаяла унылая леди, ей стало казаться, что её кто-то преследует на чёрном автомобиле. Тревога не отпускала до самого дома — тягучая, как горячий мёд. Потом девушка нашла место, стала вклинивать «пыжик» между ржавой «Газелью» и серебристым Bentley. Вскоре тревога растворилась в этой мелкой, но кропотливой задаче.
«Чёрный автомобиль, хм — размышляла Лина, — сколько в Питере чёрных машин — тысячи. Но почему тогда сердце столь странно ёкнуло?»
Внезапно ей стало холодно — не просто зябко, а так, словно ледяные щупальца коснулись затылка. Девушку спеленали знакомые запахи, ветры и видения: погребальный холод, отдающий железом, ледяные искры... туман, клубившийся на полу, как живое существо. Бездна задышала.
Все прочие сущности отступили — на сцену вышел её второй демон. Этот имперец захватывал самую большую территорию комнаты: от сиреневой занавески почти до кровати.
Перед глазами отчётливо разверзлась пропасть — тошнотворная и липкая, будто прокисший говяжий студень.
Страх
Темнота
Неизвестность
Эпизод четвёртый
«Опять не выспалась — плохо. Женщинам необходимо высыпаться, иначе в них пробуждается звериная ярость. Стая разгневанных амазонок может убить гигантского слона...»
Именно такие мысли сумбурно кружились в голове Лины Горячевой накануне визита важной клиентки. Белки глаз украсились тонкими нитями ядовито-красного цвета. Лицо — кислое, точно лимон, сбрызнутый уксусом. Настроение — неважное.
Психолог медленно прохаживалась по кабинету. Белые стены и мягкий свет были её союзниками в любимой работе. Помещение, где Лина Витальевна принимала клиентов, напоминало некий шатёр целительницы: небольшое, уютное, с лёгким антуражем таинственности. Искусственная пальма у круглого столика удачно подыгрывала интерьеру кабинета: здесь не холодные владения эскулапов, что консилиумы проводят и беспощадные диагнозы ставят. Здесь лечат души.
«Мои владения — это маленький театр», — считала Горячева. Только без режиссёров и суфлёра. Клиент и психолог — сами себе артисты. Лина Витальевна немного лукавила. Как толковый, но малоопытный специалист, она, конечно, имела «режиссёра» — матёрую наставницу. Также Горячева была осведомлена о том, что про её успехи знает и владелец медицинского центра — респектабельный дядя, эдакий «импресарио».
Некую условность происходящих в этом «шатре» событий особенно подчёркивала искусственная пальма: изумрудные листья, длинный светло-коричневый ствол с отслоившимися чешуйками, кадка стального оттенка.
А всё-таки интересная дама была эта Куклина.
Потрёпанная жизнью, но не сломленная. Стройная леди с кудрявыми рыжими волосами и цепким взглядом. Подтяжка лица, удачно подкачанные губы — гармонично, без перебора. Лет пятьдесят на вид, но выглядит на все сорок девять: уверенная в себе дама, ещё не потерявшая шарма и лоска. Не красавица, но было в ней что-то обольстительное и завораживающее. Лина завидовала таким женщинам.
Куклина, кажется, не замужем. Чем занимается — не совсем понятно. Коллега сказала про неё с улыбкой: «Хороводы водит». Эту загадку Лина так и не разгадала. Другая коллега поведала, что Куклина раньше была бизнес-леди в сфере медиа — управляла модным глянцевым журналом.
— Поднять занавес, — тихо произнесла Лина, навострив слух.
Психолог остановилась посреди кабинета. Настойчивый стук — дверь распахнулась, и в помещение вошла госпожа Куклина, одетая в эффектный серый костюм, который так шёл к её рыжим кудрям и стройной фигуре. Яркий макияж, хваткий взгляд — как у самки богомола. Зеленоватые глаза, чуть раскосые, очень выразительные.
— Здравствуйте, Маргарита Васильевна, прошу, — мягко улыбнулась психолог и пригласила жестом к столу.
— Привет, Линочка, — сказала гостья, цокая шпильками.
Дамы уселись друг напротив друга.
— Минуточку, — сказала Куклина и полезла в свою сумочку.
Клиентка извлекла зеркальце и стала внимательно изучать себя. За эти секунды Лина снова прокрутила в голове историю взаимоотношений с этой важной и яркой дамой. Были две встречи. Обе — довольно невнятные. Куклина скорее знакомилась с психологом, чем говорила по делу. Беседы напоминали пустопорожние встречи приятельниц.
Маргарита Куклина, женщина на пороге полтинника, незамужняя и сильная, будто искала смысл дальнейшего бытия. Успешная и независимая, но несчастная в личной жизни — типичный клиент. Лина сделала вывод: её визиты в «шатёр» — дань моде. Чтобы при встрече с подругами в ресторане небрежно обронить: «Была тут у личного психолога...»
«Всё это, конечно, тщеславие», — заключила Лина Горячева.
Куклина спрятала зеркальце в сумочку и взглянула на собеседницу с большой теплотой. Интересный взгляд. Так львица смотрит на детёныша — с нежностью, но и с властностью, будто говоря: «Я дам тебе защиту, бэби, но меня надо слушаться».
Психолог смутилась и даже озадачилась: «Казус госпожи Куклиной...»
— Как ваши успехи, Маргарита Васильевна? — перешла к делу Лина, задав собеседнице максимально нейтральный вопрос.
Цель — понять настроение клиентки, её внутренний темпоритм. Лина действовала по шаблонной схеме. Куклина непринуждённо улыбнулась и сама задала вопрос, который понравился Лине, так как напрочь разрушил логику встречи.
— Лина Витальевна, отчего психологи не носят белых халатов?
Горячева сдержанно улыбнулась, метнув взгляд на свою бирюзовую блузку с лиловыми полосками.
— Мы же не классические врачи. Скорее целители.
— Всё верно, моя дорогая, — потрясла рыжими кудрями Куклина и улыбнулась ещё шире, сверкая белоснежными винирами.
И вдруг клиентка смахнула с лица улыбку, как пыль с дорогого платья.
— Линочка, открой окно и организуй пепельницу. Я буду курить.
Наглая дама перешла от слов к действиям: вытянула из сумки пачку сигарет и рассыпала из глаз горсточку зелёных искр.
Психолог Горячева малость смутилась.
— Маргарита Васильевна, здесь... нельзя курить.
— Мне можно.
Быстро осознав, что таким клиентам не возражают, Лина поспешила исполнить требование стальной дамы. Психолог раскрыла окно и ощутила, как в ней зреет протест. На подоконнике увидела красный стакан с чайными разводами внутри и решила захватить его с собой. Ибо никаких пепельниц в кабинете, разумеется, не было.
Обратный путь к столу психолог Горячева сделала нарочито долгим, будто ступала по раскалённой свинцовой доске. Она не выносила табачного дыма и вообще... считала удивительной наглостью курить здесь. Сохранив лицо, Лина села на стул.
Куклина щёлкнула зажигалкой и смачно затянулась. Горячева слегка дёрнула головой. Её нос учуял тошнотворный запах табака вперемешку с ментолом. Вспомнилась древняя попсовая песня, цинично воспевающая этот отвратительный запах и вредный процесс.
«Хороший у нас будет сеанс», — подумала психолог Горячева, закипая внутри всё больше и больше.
Надвигалась неприятность: Лина теряла самообладание, чего ей ни в коем случае нельзя было допустить. Опасный момент...
— Линочка, — нежно сказала Куклина и стряхнула пепел в красный стакан. — Я хочу тебе кое-что... рассказать.
— Слушаю вас.
Психолог Горячева слегка оттаяла. Слишком как-то «по-матерински» прозвучал голос этой стальной леди — невозможно не впечатлиться.
— Дело в том, что я знала твоего отца.
— Вот как? — удивилась Лина, вскинув брови.
Куклина сделала две глубокие затяжки и окутала себя сизым дымком, будто обдала сцену паром перед выходом примадонны. Затем залихватски стряхнула пепел и внимательно посмотрела на Лину.
— Мы вместе учились в Университете, на журфаке. Он был старше меня на один курс. Потом вместе работали в издании...
Куклина помолчала и продолжила:
— «Невская трибуна». Твой отец был классным журналистом. Его ценили коллеги. Главными достоинствами Виталия были смелость и острый ум. Я скучаю по былым временам. Старческий инфантилизм.
Куклина усмехнулась. Видимо, осталась довольна своей остротой.
— Интересное было время: свобода, надежды, молодость. Помню, как мы компанией ходили на рок-концерт, прыгали, веселились. Опоздали на метро. Шатались по сверкающим огнями набережным, разговаривали, сколько было планов на жизнь. Какие-то весельчаки на Мойке угостили нас портвейном. А потом не повезло — встретили хулиганов. У твоего отца был внутри стальной стержень — факт.