Твой страх светлее темноты
- -
- 100%
- +
Куклина сделала затяжку, испустила дым и продолжила:
— Один из громил достал нож. И тогда Виталик подошёл к нему — статный, невозмутимый — и сжал ладонью клинок. Лезвие было тонким — опасная игрушка. Кажется, финка. Я обомлела. У меня в голове пронеслось: сейчас он убьёт Виталика! Это было так нелепо: погибнуть от ножа пьяного идиота в самом центре Ленинграда. Я была тогда журналисткой: цветасто мыслила. Я ощутила весь ужас банальности смерти, понимаешь? В один миг июльский ветерок обернулся могильным холодом. Смерть подкралась, как полоумная кошка. Хохот, веселье, и вдруг — тишина, нож.
Куклина стряхнула пепел в красный стакан, задумчиво посмотрела на тлеющую сигарету, а затем продолжила:
— Мы все оцепенели. Мне захотелось заорать, но я быстро смекнула: нельзя. Резкий крик может спровоцировать психа. Я уверена: вся наша компания в тот момент это осознала. Ребята не трусили, они тоже поняли — нельзя орать, нельзя делать резких движений.
Лина почувствовала, как часто-часто стучит её сердце.
— И тут... громила разжал пальцы, его рука опустилась. Здоровый детина превратился в хоббита. Хулиганов было трое. Они развернулись и быстрыми шагами ушли прочь. Я никогда не забуду эту сцену: ночь, Мойка, твой отец сжимает ладонью клинок, три беглеца. Виталий сожрал громилу своей сумасшедшей харизмой.
Куклина замолчала. Лина захотела узнать финал истории.
— А что было дальше?
— Мишка и Андрей несли твоего отца на плечах. Все дружно пели: «Рок-н-ролл мёртв, а мы ещё нет!» А потом удирали по подворотням от мильтонов, — сказала Куклина и рассмеялась.
— От кого? — нахмурилась Лина.
— Так раньше называли милиционеров.
Психолог Горячева и Маргарита Куклина встретились взглядами.
— Ты на него очень похожа. Брюнетка, серо-голубые глаза.
Лина отвернулась.
— Прости за лирику, — тихо произнесла Куклина, сделав последнюю жадную затяжку.
Лина невольно провела пальцами по подбородку и стала ожидать продолжения беседы. Маргарита Куклина долго тушила сигарету, будто хотела причинить боль белому окурку, перемазанному красной помадой.
— Теперь к делу, девочка, — голос клиентки стал прозрачным, словно бриллиант. — Через год в городе начнутся... большие дела, но подготовка к ним уже идёт. Мне нужна твоя помощь.
Лина слегка растерялась. Слишком резкие перепады в сюжете этого спектакля: захватывающая история с ножом, короткая лирическая вставка, официоз. Какие-то... «большие дела, подготовка».
— Лина Витальевна, ты слышишь меня?
— Слушаю, — поспешно ответила психолог Горячева.
— Имеется архив твоего отца: бумаги, документы, кассеты. Ты что-нибудь слышала о нём?
— Архив? — нахмурилась Лина. — Нет, я ничего не знаю.
— Твоя мать не говорила тебе про некие бумаги и документы отца? — снова рассыпала горсть зелёных искр из глаз стальная леди.
Взгляд Куклиной стал острым, как лезвие финки.
— Да мне двенадцать лет было, когда она умерла.
— Верно, прости, — сказала Куклина, гоняя в голове какие-то опасные, потаённые мысли. — А твоя тётка? Она что-нибудь говорила про архив?
«Это же допрос!» — ошалела психолог Горячева.
— Нет, тётка тоже ничего не рассказывала, — честно ответила Лина.
— Понимаю, — покачала рыжими кудрями Куклина. — Послушай меня, Лина Витальевна. Ты должна найти архив отца и передать его мне.
Перебор. Психолог Горячева сжала тонкие губы и приняла решение — бунт. Плевать на профессиональную репутацию.
— Маргарита Васильевна, — жёстко сказала Лина, чеканя слова, как кузнец, работающий кувалдой, — при всём уважении... Но я ничего вам не должна.
Стальная леди глубоко вздохнула и как-то размякла... словно кувалда собеседницы пробила броню её самообладания.
— Глупая, пойми. Сейчас я скажу тебе очень важные слова. Скоро за архивом твоего отца начнётся охота. Впереди — Большая Игра. Тебе может грозить опасность. Вспомни про мать. Извини, дорогая, но я должна тебя предупредить — ради твоего же блага. Поняла меня?
— При чём здесь мать?
Куклина вытянула из пачки ещё одну ментоловую сигарету. Щелчок. Затяжка. Сизый дым над рыжими кудрями.
— При каких обстоятельствах погибла твоя мать?
— Пожар на даче.
— Тётка что-нибудь... говорила про это?
Лина задумалась.
— Нет, кажется... мы не беседовали на эту тему.
— Кажется во снах, дорогая. Говорила или нет?
— Нет, — твёрдо сказала психолог Горячева.
— Сама что-нибудь помнишь? — насела на собеседницу Куклина, и глаза её вспыхнули, как два зелёных фонарика.
Лина сглотнула слюну и погрузилась в воспоминания. Стальная леди стряхнула пепел и снова пустила сизый дымок, зорко наблюдая за бледной девушкой.
— Помню, — тихо сказала Горячева. — У следователя глаза бегали. Да и кроме тётки нашлись родственники, шептались.
— Вот и подумай, Линочка.
Куклина затушила сигарету в красном стакане.
— Как найдёшь отцовский архив — позвони. Напоминаю: там бумаги, документы и кассеты... либо кассета. Мне нужна вся троица. Поняла?
Лина почему-то решила вывести из себя эту наглую дамочку, которая корчила тут femme fatale. Близилась кульминация спектакля.
«Пора и мне сверкнуть талантом», — решила психолог Горячева.
— Так вам нужна троица или... великолепная четвёрка? — хлопая ресницами, поинтересовалась Лина, играя в «дурочку».
— Не поняла тебя, — напряглась Куклина.
— Бумаги, документы, кассеты и ещё одна кассета. Выходит, всего четыре элемента? Верно?
Куклина щёлкнула винирами, переполняясь гневом. Быстро пришла в себя и бросила на собеседницу косой взгляд, словно резко махнула финкой перед её лицом.
— Не шути, девочка. Вопрос серьёзный. В архиве твоего отца должна быть как минимум одна кассета, — заговорила Маргарита Васильевна, как заправский учитель математики средней школы.
Лина послушно кивнула — ну чисто отличница-гимназистка. Стальная леди оценила игру собеседницы, а потом закончила фразу:
— Возможно, кассет будет несколько штук. Как бы там ни было, мне нужен весь архив. Бумаги, документы...
Куклина взяла паузу, а потом сказала:
— А также кассета или кассеты! Ты поняла, мучительница?
Психолог Горячева «сняла маску с лица» и гордо задрала голову.
— Ты поняла меня, девочка? — с нажимом повторила клиентка.
— Бумаги и документы, — со злостью произнесла Лина. — В чём здесь отличие?
— Бумаги — это все записи твоего отца. Он был журналистом. Мы тогда вели дневники. В них были не только личные мысли, но и заметки, наброски, разработки статей — рабочие моменты. Понятно объяснила?
— Более чем.
Куклина встала и взяла в руку сумку.
— Не сердись, девочка. Найдёшь архив — звони. Бумаги. Документы. Кассеты. Либо... только одна кассета, — ещё раз произнесла назойливая Куклина и вышла из уютного кабинета.
Дверь захлопнулась. Лина вынесла из помещения красный стакан и выкинула его вместе с напомаженными окурками в корзину. Потом психолог Горячева нараспашку раскрыла дверь кабинета, приблизилась к распахнутому окну и стала жадно поглощать насыщенный воздух августа...
Спустя четверть часа вернулась и села на стул, который ещё помнил тепло серо-стального костюма железной дамы. В кабинете, несмотря на проветривание, ещё держался ядовито-сладкий аромат духов клиентки. Лина Горячева закрыла дверь. Дым сигарет с ментолом пропал, а парфюм оказался с характером. Психолог повела носом и заключила: «Французские. Кажется, Nina Ricci».
И тут Лина увидела в углу «шатра» чёрную пантеру. Зверь сидел в напряжённой позе, будто готовился к прыжку. Крупные налитые мускулы на передних ногах. Голубые, мерцающие глаза, отбрасывающие лазоревые блики на чёрную шерсть. Серебристые усики. Влажный треугольник носа. Пристальный взгляд, парализующий волю. Левое ухо пантеры дёрнулось.
Лина Горячева захотела, чтобы вместо зверя в углу появился паяц — Господин Скепсис. Он бы презрительно пошевелил своими отвратительно огромными висячими губами, потом бы звонко причмокнул и сказал что-то вроде: «Ну и херцогиня эта твоя Куклина. Всё это ерундятина, дорогуша моя. Зеленоглазая интересничала. Бывшая репортёришка — фантазия бурлила. Бумаги. Документы. Миллионы кассет! Ха-ха. Пардон, есть нюанс. Вероятно, то есть... вполне возможно, скорее всего... фанфары... Только одна кассета! Единственная и желанная кассета. Ха-ха! Забудь, милочка, забудь».
Но Господина Скепсиса не было в этом кабинете с нежно-светлыми стенами и ненастоящей пальмой у столика. Лишь сидела в углу взрослая и довольно крупная особь — пантера с голубыми глазами. Хвост её извился дугой. Мускулы на передних ногах.
Такая живая в своей неподвижности.
Эпизод пятый
Квартира Лины Горячевой пережила маленький апокалипсис: мир вещей рухнул, и власть тут захватил Хаос. Всё перевёрнуто, перетряхнуто, пересмотрено — впустую.
Самой интересной находкой оказался, наверное, тот самый нож из рассказа Куклиной. Потёртая деревянная рукоять. Длинное лезвие финки покрывала сероватая патина, в углублениях — рыжие пятна ржавчины. На обухе ножа виднелась едва заметная гравировка — «1916». Лина перенесла раритет на кухню, положила финку на подоконник — рядом с фарфоровой чашкой с полустёртым гербом. «Музей» пополнился ещё одним экспонатом.
Дореволюционная эпоха сделала серьёзный рывок в противостоянии с советскими артефактами и современными кислотными обоями лилово-бирюзового цвета. Ещё бы несколько экспонатов времён царской России, и кухня точно бы превратилась в «лавку древностей».
Лина учинила повторный обыск. Будто после преподлой орды на разрушенный город налетел запоздалый презлой отряд. Хмурые монголы, раздосадованные тем, что главные трофеи достались другим, яростно разворотили всё, что ещё уцелело, и скрылись вдали, подняв за собой клубы пыли...
Всё пустое — никакого отцовского архива в квартире не было. Самая интересная находка — финский нож, остальное — ерунда. Лина Витальевна восстановила порядок, но теперь, особенно после повторного обыска, он оказался весьма иллюзорным.
Хозяйке квартиры стало как-то... не по себе.
Близилась ночь, и Горячева осознала, что скоро в комнате появится чёрная пантера, а рядом с ней — пропасть. Темнота и смерть будут ждать её, разъедать разум, магнетизировать. После разговора с Куклиной стало ясно: «шоковая терапия» не сработает. Наоборот — будет хуже. Такие ходы хороши в повседневности, а сейчас на её жизнь надвигалась волна-убийца, фиолетово-чёрная, как тень пантеры. Воздух внезапно стал колючим, вихри снежной крошки стали мелькать перед глазами — тьма кристаллизовалась. Причём свет горел везде, даже в дальних углах коридора.
Но от наваждения искусственное тепло не спасло. Холод, что подлый тать, пробирался в кости, лишая девушку сил. В памяти всплыла строчка из Пушкина: «беда, барин, буран!». Лина сжала кулаки, пытаясь унять дрожь. Нужно собраться. Грудь тяжело поднялась... выдох. Стало легче.
Лина ушла на кухню, чтобы вдохнуть аромат крепкого кофе, сделать глоток и набросать хотя бы примерный план действий.
«Отвлечься, надо немного отвлечься», — рассудила она.
Стоя у электрической плиты и колдуя со смесью и туркой, Горячева подумала о том, что дореволюционной эпохе всё же придётся постараться в борьбе за главенство стиля. Современность тут доминировала по многим направлениям. Кислотные обои — антураж, красивая обёртка. Разумеется, здесь находились многие другие вещи, которые машинально стираются из восприятия, но они никуда не уходят из пространства кухонного бытия.
Имелись в наличии: ламинат, чёрная шайба станции «супермозгов» по имени «Алиса», торшер и ноутбук, современная электрическая плита — гордость немецких инженеров
«Боже мой, — разозлилась Лина Витальевна, — хватит отвлекать себя пустопорожними размышлениями! Я не убегу от проблем. Нужно искать выходы, решения»
Горячева приблизилась к подоконнику, со вздохом посмотрела на финку — трофей отца — и её разум начал действовать. Подобно хорошему скульптору, она приняла решение: отсекать лишнее. Поклялась себе быть предельно честной и лаконичной. Начать — с главного.
Плотно сжав тонкие губы, она заключила, что занимается дешёвым самообманом. «Шоковая терапия» — игра. Страхи есть, и она не сбежит от них. Разговор с Куклиной возбудил главного демона, который, очевидно, доминировал над остальными двумя. Нужно срочно разыскать архив отца: бумаги, документы, кассеты (или только одну кассету).
«И что? За просто так отдать этот архив... зеленоглазой фурии?» — шевельнулся в голове змей.
Лина цинично усмехнулась и продолжила свой совет. Она перерыла всю квартиру и была уверена, что архива здесь нет. Значит, надо ехать к тётке. Холодный и строгий пригород — Петергоф. Ещё холоднее, чем сам Питер. Ледяной нарост на голове снежной бабы. Разговорить тётушку — задачка сложная, но и её можно решить. Главное — захотеть.
Лина, немного ослеплённая мерцающими огнями соседних домов, вернулась к плите. Вскоре она села на стул из карельской берёзы и стала пить кофе. Когда опустошила стакан, её голову, будто озарённую после возлияния бодрящего разум напитка, посетило откровение. Девушка столь сильно разволновалась, что встала с хлипкого стула и крепко сжала кулак.
«Страх смерти, страх темноты, сексуальная скованность — чепуха! Я ведь... почти привыкла к ним, — поразилась Лина Горячева. — Над тремя демонами, очевидно, стоит некая четвёртая, страшная... тёмная сила. И ларчик сей раскрывается просто. Это же — сумасшествие!»
Лина вдруг осознала, что её демоны, Господин Скепсис, унылая Мисс Отчаяние, уже стали добрыми приятелями, почти друзьями.
«Это же приправа жизни, — растерялась Горячева. — И чего мне без них делать... пустота! Когда нет моей свиты, всё теряет остроту — словно изысканное блюдо подали пресным, лишённым всякого вкуса».
Лина ринулась в комнату. В углу сидела пантера, рядом со зверем клубилась парами холодная бездна. Девушка долго смотрела на них. Она не чувствовала... ничего. Выходит так, что колючие и вонючие ужастики — моё нормальное состояние? Трёхметровая высота от пола до потолка внезапно поплыла, словно расплавленное стекло, и нависла над головой.
«Ужас, — опешила Лина, — а вот теперь действительно страшно. Я же на полпути к безумию!»
Она вернулась в кухню-музей. Ей даже думать теперь было боязно. А её так в школе учили: сперва думать — потом действовать. Лина впервые в жизни испугалась парадоксальной, почти фантасмагорической ситуации. Она очень любила все эти фишки в кино и книгах. Но когда сама попадёшь в подобный спектакль, становится действительно страшно.
Сейчас девушке показалось, что её ступни обжигал ствол тончайшего каната. Она словно держала в руках балансир и медленно шла вперёд. Под ногами — пропасть. Страховочного троса — нет. Страха — полные рейтузы. Со лба слетели вниз три солёные капли — противный вонючий пот.
Где-то внизу сидели зрители — тревожно молчали. Они заплатили за это шоу монетами, и теперь приходилось работать. Каждый крутил в голове мысли: «Упадёт или не упадёт? Грохнется или нет?»
Каждый третий зритель — подлюка, как сказал Лине знакомый артист. Получается, каждый третий подлец с упоением ожидает падения. Жаждет крови.
«Завтра же еду к тётке, — решила девушка, — завтра»
Перед сном Лина долго смотрела в пропасть, потом наблюдала за сверкающими голубыми глазами пантеры. Боялась — и не боялась. Думала — и хотела перестать думать. Но как существовать человеку без мыслей?
И вдруг она осознала — сейчас он придёт. Так и случилось. Господин Скепсис явился серый плащ, шляпа, ехидная улыбочка, сладострастные висячие губы.
«Красавец», — подумала Лина и учуяла запах полыни.
Он сидел в массивном кожаном кресле, будто собранном из разных эпох. Высокая спинка. В изголовье — резной дубовый картуш с завитками аканта. Подлокотники увенчаны деревянными шарами цвета тёмного мёда, когда-то лакированными, а теперь матовыми от прикосновений. Широкие ножки слегка изогнуты и соединены оригинальной проножкой — резьба в виде виноградной лозы. Дряхлая рыжая кожа оригинального кресла словно сошла с иллюстраций к Диккенсу.
Лина откинула одеяло, прижалась спиной к стене и стала смотреть на гостя. Господин Скепсис с ухмылкой взглянул на её фиолетовую пижаму — мятую, с маленькими бирюзовыми и оранжевыми кольцами.
— Занятная на тебе одежонка. Цвет — шик-модерн. Будто криворукий алхимик сварил зелья и погрузил туда камень. Золота не вышло, и тогда он запихал в своё варево ночную сорочку постылой супруги.
— Смешно, — улыбнулась Лина. — Послушай, господин шут, отчего у тебя такая физиономия, будто ты давеча проигрался в карты, но делаешь вид, что сорвал куш?
— Тщеславие, милочка. Хочу быть величайшим актёром!
— Ну-ну, — усмехнулась девушка.
— А теперь давай серьёзно поговорим, как взрослые особи.
— Разве ты умеешь говорить серьёзно? — задумалась Лина.
— А ты просто... умей слышать, милочка.
— Давай, — снисходительно произнесла Горячева, — валяй!
Паяц достал из внутреннего кармана плаща флягу, плотно обёрнутую телячьей кожей, деловито открутил крышку и принялся напиваться — щедро, с душой. Его поразительно крупный и бугристый кадык выписывал кренделя по тощей шее. Скепсис убрал от висячих губ флягу, а потом издал продолжительный то ли сип, то ли кряк. До ушей Лины донеслись довольно похабные звуки — нечто среднее между гудком неисправного паровоза и агонией подыхающего селезня.
Так себе представление: дешёвая оперетка, балаган. Антрепренёр — неудачник. Режиссёр — сволочь. Актёришка — хам, бездарь и плут. Лина уже привыкла к подобным выкрутасам паяца. Она терпеливо ожидала конца этого шоу.
Скепсис отчаянно заморгал глазами, потом резво закрутил крышку и спрятал флягу в карман. Ещё раз скрипуче крякнул — но уже коротенько, без паровозных вкраплений.
«И на том спасибо», — подумала Лина.
И вдруг на пару мгновений его лицо изменилось. Она словно увидела его настоящий облик — старый несчастный артист, так и не сыгравший ни разу Гамлета. Грусть в глазах необыкновенная. И никаких масок — только боль, страх и тревога в каждой клетке его дряблой, обвисшей кожи. Алые шероховатости на щеках — отметины от использования жирового грима.
Померещилось — и всё тут. Лина даже чуть приподнялась, словно наседка на жёрдочке. Нет-нет. Видимо, в самом деле ей померещилось. На похабной физиономии паяца обозначилась глумливая улыбочка, в глазах запрыгали бесенята.
Господин Скепсис длинным багровым языком лихо облизнул жирные висячие губы, а потом, как бы извиняясь, произнёс:
— Ямайскай ром. Пила когда-нибудь сего эликсира?
Актёришка нарочито отыгрывал произношение девятнадцатого века. Он сказал именно так: «Ямайскай».
— Не пила-с, — ответила Лина.
Господин Скепсис вцепился длинными костлявыми пальцами в шары на подлокотниках кресла, а потом резко склонился вперёд.
— А ты чего это, дорогуша, напридумывала чепухи, ась?
— Ты про что? — искренне удивилась хозяйка квартиры.
— Свихнуться всегда успеешь! — сказал Скепсис и постучал длинным костлявым пальцем по длиннополой шляпе.
Лина презрительно усмехнулась — очередной спектакль-бенефис от актёра погорелого театра. Свежую пошлятину-буффонаду подали.
«Кушайте на здоровье, милые зрители», — успела подумать девушка.
Лина лукавила. На самом деле она с радостью стала зрительницей — сей милый шут пришёл к ней так вовремя.
Первый акт пьесы начался!
Паяц прижался спиной к спинке кресла, при этом его длиннющие руки вытянулись, как струны семиструнной гитары, и он раскатисто и породисто заголосил шаляпинскими интонациями, почти запел:
— Не пудри себе мозги! Не наводи тень на плетень! Не толочи воду в ступе. Готов накидать тебе ещё с десяток самых! пошлых! фразочек.
Паяц вдруг хрипло расхохотался.
— Четвёртую силушку выдумала! Мы все психопаты в этом безумном мире. Только одни делают вид, что здоровые, а другие в жёлтеньких домах сидят запертые. Они-то и есть самые нормальные люди.
— Да-да, — кивнула Лина. — Чехов писал об этом.
— Не занимайся самообманом, госпожа психолог. Безумие — блажь. Не размывай проблему. Страхи в самом деле погубят душу и тело... если ты не перестанешь вилять. Пора дать им сражение.
Господин Скепсис оторвал руки от шаров и скрестил их на груди.
— Знаешь, кто самый великий полководец мира?
— Македонский? — робко предположила Лина.
Господин Скепсис презрительно скривил рот.
— Тот, кто выиграет битву, сделав врагов... союзниками.
— И кто же в таком случае... главный враг? — задумалась девушка.
— Браво, деточка, — задребезжал колючим голосом артист, — очень верный вопрос. Думай над ним. Думай...
— У тебя всё на сегодня?
— Теперь — главное. Завтра твоя задача — заполучить архив. Я готов биться об заклад, что он находится у тётушки. Первое: ты должна честно... именно честно, сказать ей причину... — паяц задрал указательный палец.
Пошлый приёмчик сработал — она замерла в предвкушении.
— Почему тебе нужен этот архив, — закончил реплику артист.
— Второе, — тихо произнесла девушка.
— Она пошлёт тебя к дьяволу. Тётка ценит племяшку. Она заботится о тебе, дорогуша. Любит тебя... своей очень странной любовью. Ты должна показать ей характер! Ты уже не школьница. Ты — половозрелая самочка. Хищница! Пантера! Леопар-р-р-диха! Р-р-р-р-р-р-р-р-р...
Паяц принялся царапать воздух когтистыми пальцами и рычать, но вместо грозного рыка из его горла вырвался стрёкот сбитого вертолёта. И вдруг он резко замолчал.
— Браво, — сдержанно похлопала девушка.
— Это было второе! — «пропел» гражданин артист. — А сейчас...
— Да погоди ты, Шаляпин! — рассердилась Лина. — Повтори мне, что есть второй пункт?
— Характер.
Паяц показал Лине два пальца — средний и указательный — V.
— Теперь третье. Наш десерт, — сладострастно улыбнулся артист. — Когда тётушка благоразумно отошлёт тебя к нечистому, ты должна сказать то, чего в самом деле боишься... когда смотришь на неё.
К первым двум пальцам присоединился безымянный — W. Горячевой показалось, что ей демонстрируют корону.
— И тогда станешь Истинной Королевой, а не снежной королевишной, — ехидно улыбнулся паяц.
— И всё-таки ты пакостник, — покачала головой девушка. — Проткнул меня насквозь своей шпагой сарказма... напоследок.
Господин Скепсис снова сложил ладони на деревянные шары, а потом лукаво взглянул на зрительницу.
— Да, кстати, — сказал артист. — Ты зря лелеешь змеёныша. Думаешь, что он — самый лапа? Вздор, милочка. Давай вместе шагать — в обратную сторонушку. Ты готова пустить стрелки часов назад?
— Начинай, — устало произнесла Лина, теряясь в тёмном подвале его затасканных метафор.
— Сначала пришла пантера. Потом — бездна. Аспид после приполз — когда твои перси набухли, что бутоны пионов весной.
— Фу, — устало рассмеялась Горячева, — какая пошлятина.
— Ты топчешься у лап чёрной кисы — вздор, дорогуша. Начни битву с другого конца. Пока не прижмёшь хвост змеёнышу — не двинешься дальше. Запомнила?
Лина молчала ровно три минуты, а потом поставила точку:
— Да.
И Господин Скепсис вдруг резко исчез. В эту ночь в её комнате более никого не было. Она нынче даже одеяло не натянула по голову — настолько ей вольготно существовалось.
«Причина, характер... тётка», — мысленно промолвила Лина Горячева, погружаясь в правильную бездну — спокойную, чёрную, желанную. Девушка почему-то осознала, что находится в Космосе. Она парила, как астронавт, и щурилась от яркого свечения Пути и планет. Мимо пролетела тётушка в звездолёте, похожем на электросамокат. Транспортное средство оставляло за собой шлейф из созвездий, которые складывались в замысловатый узор, напоминающий «всевидящее око».
Тётушка в самом деле была забавной дамой. Её возраст застыл в том странном промежутке, где цифры теряют смысл: то ли такая женщина на днях осилила полтинник, то ли ей давно уже перевалило за шестьдесят.
Мегера, консерватор, суфражистка. Полное прозвание тётки хорошо отражало всю противоречивость натуры — Вера Павловна Пална. Фамилия и отчество перекликались, будто дразнясь, и в этом была вся её суть.
Эпизод шестой
«Как весело было вчера ночью — и как всё сменилось...»
Лина сидела за рулём белого «пыжика». Недавно она припарковала автомобиль на дамбе, съехав с развязки на небольшой участок у Третьего Северного Форта. Земля была покрыта щебёнкой. Рядом находился серый металлический забор. Оранжевый фонарь на запертой двери и красный знак на заборе словно намекали девушке: «STOP».
На обратном пути — от Петергофа к дому — Лине ещё раз показалось, что её преследовал чёрный автомобиль. Она специально остановилась на этом участке, плотно покрытом щебнем. За окнами иногда слышался гул: машины и тяжёлые фуры через развязку уходили на Краснофлотское шоссе либо в Кронштадт. Никто не припарковался рядом с белым «пыжиком» — никакого чёрного автомобиля поблизости не было. Только вдалеке, за её спиной, виднелся синий полусгнивший «логанишко».