Мой Смайлик

— Вы такие забавные, все, — насильно выдавила я улыбку, пытаясь вернуть всё в русло обычной беседы. — А это… это кто? — осторожно, почти несмело, ткнула я пальцем в ту самую девочку в платье.

— Ника, — отрубил он. — Младшая сестра Саньки.

— У него есть сестра?! — удивилась я. — Почему ты никогда…

— Она уехала, — резко, почти грубо перебил он меня. Его движения стали резкими, порывистыми. Он захлопнул альбом с такой силой, что сухой треск корешка отозвался в тишине комнаты. Его пальцы, обычно такие точные и спокойные, впились в потёртую обложку, будто он и вправду мог раздавить, уничтожить эту память в одном кулаке. Лицо окаменело, став абсолютно непроницаемой, гладкой маской, за которой ничего нельзя было разглядеть. Но где-то в самой глубине его глаз, в тёмных зрачках, тлела, не гасла какая-то острая, живая искра. Боль? Гнев? Тоска? — Давно.

Тишина после его слов сгустилась, стала осязаемой, тяжёлой, как свинцовый дым после внезапного взрыва. Даже наше дыхание в этой тишине казалось громким, неловким.

Марк резко дернулся с места, швырнув в воздух фальшивую легкость:

— Ну что, — бросил он через плечо, уже хватаясь за дверную ручку. Голос его звенел неестественной, вымученной бодростью. — Хватит копаться в древностях. Пойдёмте лучше жарить шашлык, ради которого, собственно, и собрались. А то ребята без нас всё сожгут.

И он вышел, оставив за собой лишь лёгкий запах дыма и ощущение ледяной трещины, прошедшей по воздуху.

А мне…

Мне в тот момент было уже совсем не до шашлыков. Его внезапное, острое напряжение, как электрический разряд, пронзило и меня. Что-то в этом старом альбоме, в этой девочке с бантом, в этом сухом, как осенний лист, слове «давно» — ломало его. И теперь, глядя на захлопнувшуюся дверь, я с ужасом понимала, что это невидимое ранение, эта тень прошлого, кажется, начинала ломать и меня, и всё то хрупкое, что было, между нами.