Цветы на обочине

Глава 3. Дорога в Ягодную Падь

Город еще только просыпался, зажигая редкие окна в многоэтажках, а в квартире бабушки уже кипела жизнь. Тихий звон ложек, шуршание плотных дорожных сумок и сосредоточенный шепот — всё подчинялось строгому ритму отъезда.— Так, проверьте карманы, — командовала бабушка, затягивая узлы на сумке с гостинцами. — Ничего не забыли? Верхнекаменск город большой, в Ягодной Пади потом не купишь, если что-то важное оставили.

Я натянула ветровку и вышла на цыпочках в коридор. Сонный и взлохмаченный дядя Коля вышел проводить нас и всучил Тёмке в дорогу целый пакет сахарных сушек.

На остановку вышли, когда небо на востоке только начало окрашиваться в розовый цвет. Улицы были пусты, лишь редкие дворники шаркали метлами по асфальту, выметая вчерашнюю пыль.— Наш, — коротко бросила бабушка, когда из утренней дымки показался старый, пыльный междугородний автобус.

Он затормозил со свистом, окутав нас резким запахом солярки и нагретых шин. В Ягодную Падь ходил только этот рейс, раз в сутки, и мест всегда было в обрез. Бабушка решительно подтолкнула нас к дверям, и мы втиснулись в салон. Автобус дернулся и медленно покатился прочь от центральных улиц. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Городские кварталы постепенно редели, сменяясь унылыми промзонами, а потом и вовсе растворились в полях и густых перелесках.

— Долго ехать, баб? — сонно спросил Тёмка, устраиваясь поудобнее на мягкой сумке.— Часа два, если дорога сухая и трактор в колее не застрянет, — ответила бабушка, раскрывая книгу в строгом переплете. — Спите пока. В Пади выспитесь разве что под кукареканье петухов.

Я смотрела, как мимо пролетают столбы и редкие березовые рощи. Верхнекаменск с его огнями, цирком и уютным трамваем оставался позади, становясь просто воспоминанием. Впереди ждала неизведанная Ягодная Падь, прабабушка и тишина, от которой мне одновременно было и спокойно, и немного не по себе.

Автобус, тяжело подпрыгнув на последней кочке, наконец замер. Двери с шипением распахнулись, и я первой вышла на пыльную обочину, зажмурившись от яркого солнца. Прямо перед нами открылся вид, от которого перехватило дыхание.

Через дорогу от остановки возвышалась огромная белая церковь с тремя золотыми куполами. Они так ослепительно сияли на фоне ярко-синего неба, что казались парящими в воздухе. Звон колоколов плыл над всей округой, перекрывая рокот уезжающего автобуса.

Сам вокзал в Ягодной Пади был на удивление статным и красивым, совсем не похожим на обычные деревенские станции. Это был большой каменный узел, где встречались автобусы из разных городов и редкие поезда, чей гул иногда доносился из-за леса.

Дорога здесь была сельской — утрамбованная земля с редкими островками гравия, но жизнь на вокзале кипела. Вдоль длинной платформы выстроились в ряд деревянные прилавки. Там сидели местные бабушки в пестрых платках. Вокруг стояли тяжелые стеклянные банки с молоком, покрытые каплями росы, горшочки с густым медом, целые круги домашнего сыра и небольшие бидоны со свежайшими, густыми сливками. Я заметила, как бабушка кивнула одной из женщин.

— Наша-то, прабабушка Анна, тоже здесь иногда стоит, — шепнула она нам. — Когда урожай девать некуда или меда много. Это место у нас самое сердце Пади. Здесь все новости узнают раньше, чем в газетах напишут.

Тёмка уже тянул бабушку за рукав к прилавку, а я всё смотрела на три золотых купола. Мне казалось, что эта церковь охраняет вход в наш новый мир, где время течет медленно, как река в жаркий полдень. Оставив позади вокзальную суету, мы двинулись по широкой сельской улице. Пыль под ногами была мягкой и теплой, а вдоль заборов густо разрослась крапива и ивы.

— С пустыми руками в дом входить негоже, — рассудила бабушка, поправляя на плече тяжелую сумку. — Зайдем в сельмаг, возьмем к чаю чего-нибудь свежего.

Магазин располагался в приземистом кирпичном здании с тяжелым крыльцом. Внутри пахло смесью свежего хлеба и нового резинового обува. Я завороженно смотрела на стеклянные витрины, где в больших коробках лежало печенье к чаю и россыпи разноцветных леденцов в шуршащих фантиках.

Пока бабушка деловито выбирала килограмм конфет и пачку овсяного печенья, дверь магазина со скрипом отворилась. В проеме показался рослый, крепкий мужчина в выцветшей штормовке и высоких сапогах. Его лицо, иссеченное морщинами-лучиками, тут же озарилось широкой улыбкой, как только он увидел нашу компанию.

— Оля! Неужто приехали? — пробасил он, и его голос заполнил всё пространство магазина. Это был дед Ваня — бывший муж бабушки Ольги и мой дедушка по материнской линии. Между ними давно не было обид, только старое, спокойное уважение.

— Приехали, Иван, приехали, — кивнула бабушка, хотя в её голосе проскользнула привычная строгость. — Вот, внуков привезла на постой к матери твоей.

Дед тут же подхватил самые тяжелые сумки, будто они ничего не весили.— Ну-ка, шпингалеты, давайте знакомиться заново! Тёмка, ну ты и вымахал, настоящий мужик растет!

Он легко подхватил притихшего от неожиданности брата и посадил его себе на шею. Тёмка вцепился в дедовы плечи, и его глаза восторженно заблестели — с такой высоты мир казался еще интереснее. Мы пошли через местный парк, густой массив старых тополей и берез, который отделял центр деревни от жилых домов. Здесь было прохладно, а под ногами хрустели сухие ветки.

— Ну, рассказывайте, как там ваш Верхнекаменск? — расспрашивал дедушка, бодро вышагивая с Тёмкой на плечах. — Все так же дымит трубами? А у нас тут тишина, рыба в озере так и плещет, ждет, когда мы с тобой, Тёмыч, за ней придем.

Я шла рядом, неся пакет с конфетами. Мне было странно и в то же время удивительно спокойно видеть, как этот большой, сильный человек так просто влился в нашу компанию.

— Вон уже и крыша материнская видна, — он кивнул в сторону добротного дома в конце аллеи. — Анна Егоровна с утра на крыльце дежурит, всё глаза проглядела.

Дом прабабушки возник перед нами как добрый великан, укрывшийся в тени высоких деревьев. Это было удивительное, по-деревенски мудрое строение — всё здесь, и жилые комнаты, и хозяйство, было объединено под одной огромной, надежной крышей.

Мы подошли к сетчатому железному забору, сквозь который был виден весь просторный двор. Ворота, выкрашенные в небесно-голубой цвет, ярко выделялись на фоне сочно-зеленых стен самого дома. У этих ворот, на старой деревянной лавке, уже сидела прабабушка. Она заприметила нас еще издалека, поправила платок и, опершись на палку, медленно поднялась навстречу.

— Дождалась, — негромко, но отчетливо произнесла она, и в её глазах, окруженных сеточкой добрых морщин, блеснула радость.

Дед ссадил Тёмку на землю, открыл калитку, и мы вошли во внутреннее царство. Здесь всё было устроено с умом. Сначала шла крытая парковка. Слева, чуть в глубине, темнел сруб бани, а справа манил открытый проем, ведущий в огород. Там же, под общей крышей, примостились сарай и дровник с аккуратными поленницами.

Я переступила порог дома и сразу оказалась на просторной кухне, которая была сердцем жилища. Навстречу нам, лениво потягиваясь, вышла Мурка — трехцветная кошка, считавшая себя полноправной хозяйкой этих трех комнат. Она потерлась о мои ноги, признавая во мне свою, и Тёмка тут же присел, чтобы погладить её пеструю шерстку.

Но была в этом доме и запретная зона. За основными комнатами, сразу после сеней, шла прохладная веранда с дверью в чулан. Та дверь всегда была прикрыта, скрывая крутую лестницу, ведущую на темный чердак — место, куда детям ходить строго-настрого запрещалось.

А за верандой скрывался еще один дровник и туалет. Там, в полумраке под крышей, несла службу большая черная собака. Я и Тёмка её почти не знали и честно побаивались, поэтому в ту часть дома старались не заглядывать. Огород для нас начинался через другую, безопасную дверь, мимо сарая.

— Ну, проходите, проходите, — засуетилась прабабушка, приглашая нас к столу. — Ваня, сумки на лавку ставь. Оля, присаживайся. Сейчас чай заварим с душицей, пироги из печи достанем.

Я смотрела, как солнечный зайчик прыгает по зеленой стене кухни, и чувствовала: здесь, под этой огромной крышей, нас никто не найдет. Здесь время замирает. Обед в доме прабабушки всегда был похож на маленький пир. В центре стола высилась огромная гора горячих, сочных беляшей, таких пузатых, что у Тёмки глаза разбежались. Рядом теснились тарелки с пирожками с картошкой и капустой, еще хранившими жар русской печи. Дед, с аппетитом расправляясь с беляшом, довольно крякнул и подмигнул мне.

— Ну что, молодежь, обживайтесь. Я вот через пару дней ласточку свою подшаманю, она мне еще от прадеда вашего досталась, зверь-машина! И рванем в бор. Гриб пошел знатный, мешками возить будем.

При упоминании деда Василия в комнате на миг стало тише. Все помнили, как он ушел, тихо, в свой собственный день рождения, всего через год после золотой свадьбы. Его ласточка, старый верный автомобиль, теперь стояла в гараже как живое напоминание о человеке, который умел строить на века. Бабушка сидела чуть в стороне от общего веселья. Она неспешно пила свой крепкий кофе из маленькой чашки — городская привычка, которую она привезла с собой. Допив, она аккуратно поставила чашку на блюдце и поднялась.

— Ну, Анна Егоровна, Иван, оставляю их на вас, — голос её дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Катя, приглядывай за братом. Тёмка, слушайся старших. Послезавтра постараюсь к вам приехать, а пока не озоруйте.

Прощание было коротким. Бабушка обняла нас и быстро вышла за голубые ворота. Я смотрела ей вслед через сетку забора, пока её строгая фигура не скрылась за поворотом парка. Верхнекаменск окончательно остался где-то там, за горизонтом, а здесь начиналась совсем другая жизнь. Когда шум бабушкиных шагов стих, дедушка хлопнул ладонями по коленям.

— Ну, разбаловались и хватит! Пойдемте-ка, покажу вам, где удочки стоят.

Глава 4. Эхо каменного оврага

Ягодная Падь медленно просыпалась, окутанная утренним туманом, который потихоньку сползал к озеру. Я открыла глаза. Из кухни тянуло сдобной выпечкой — прабабушка уже вовсю хлопотала у печи.— Проснулись, сони? — донесся её тихий голос. — Живо умываться, вода в рукомойнике ледяная, мигом взбодрит!

Во дворе слышалось знакомое позвякивание ключей и ворчание — дедушка зарылся под капот своей машины. Сегодня Ласточка капризничала. Вытирая лоб замасленной ветошью, дед твердо решил: пока не вылечит её, ни в какой бор они не поедут. Тёмка, наскоро плеснув водой в лицо, уже сидел перед телевизором, завороженно глядя на мультики. Я устроилась рядом, жуя горячую булку. Мысли мои были далеко от экрана.

— Баб, — позвала я, когда прабабушка зашла в комнату смахнуть пыль. — А Машка приехала?— Приехала, как не приехать, — улыбнулась Анна Егоровна. — Вчера только её видела у колодца. Бледненькая такая, замучили девку в этом лицее. Всё пианино да рисунки, на улице и не видать. Иди позвони ей, она как раз дома.

Я встрепенулась. Машка была моей самой близкой подругой по лету. Мы познакомились три года назад, когда я случайно забрела в малинник на окраине и увидела там девочку в накрахмаленном белом платье. Она с серьезным видом пыталась рисовать кусты в альбоме, пока сверстники носились с палками по улице. Я тогда подошла, молча протянула ей горсть сочной клубники, и с тех пор мы стали неразлучны. Две противоположности: я, привыкшая к просторам своего дома, и Маша, интеллигентка из лицея. Для неё Ягодная Падь была единственным местом, где можно просто бегать босиком, не думая о гаммах и диктантах.

— Можно я с домашнего звоню? — я уже тянулась к тяжелому аппарату на комоде.— Звони, конечно, — кивнула прабабушка. — А мы с Тёмкой в огород пойдем. Пора вишню обирать, да и ягода на солнце бока напекла, того и гляди отойдет. Тёмыч, бери ведро, помощник!

Брат с энтузиазмом подхватил пластиковое ведро, и они скрылись за дверью в сад. В доме стало тихо, только из-под капота Ласточки доносился мерный стук инструментов деда Вани. Я сняла трубку, услышала длинный гудок и набрала знакомый номер, чувствуя, как внутри всё замирает от предвкушения. Трубку сняла баба Вера, бабушка Маши. Её надтреснутый, но узнаваемый голос сразу согрел меня.

— Вера Степановна, здравствуйте! Это Катя, внучка Анны Егоровны. А Маша дома? — спросила я, невольно приглаживая волосы, будто подруга могла меня видеть.— Катюша! Здравствуй, милая. Дома она, где ж ей быть. Сейчас позову, — отозвалась баба Вера.

Через секунду в трубке раздалось радостное сопение, а потом и звонкий голос Маши. Мы засыпали друг друга новостями, перебивая и смеясь. Маша пожаловалась на бесконечные гаммы в лицее и строгий надзор родителей, а я на городскую тишину, которая наконец-то сменилась родными звуками.

— Слушай, Кать, давай встретимся! — предложила Маша. — Только меня дальше забора баба Вера не пускает, говорит, нечего по деревне носиться. Но она разрешила нам прямо возле ограды посидеть, на лавочке. Прибежишь?— Конечно! Прямо сейчас и прибегу! — воскликнула я. Положив трубку, я вылетела на крыльцо. — Баб, можно я к Маше сбегаю? Она у бабы Веры, мы только возле забора посидим!— Беги, егоза, — отозвалась прабабушка из глубины огорода, где они с Тёмкой уже начали собирать вишню. — Только к обеду возвращайся!

Я пулей пролетела через голубые ворота и помчалась по знакомой улице. Машин дом стоял чуть поодаль, окруженный пышными кустами сирени. Прямо напротив была старая песочница, заросшая по краям подорожником — наше излюбленное место еще с детства. Маша уже ждала меня, вцепившись тонкими пальцами в железную сетку забора. На ней было всё то же белое платье, которое казалось слишком нарядным для деревенской пыли, но на лице сияла самая настоящая улыбка.

— Привет! — закричали мы хором, и я, добежав, первым делом плюхнулась на лавочку, переводя дух.

Мы сидели на старой скамье у забора, а между нами, как невидимая граница, тянулась железная сетка. Маша выглядела точь-в-точь как в прошлом году: аккуратная, с тонкими запястьями, но в глазах у неё уже прыгали озорные деревенские искорки, которые в городе приходилось прятать.

— Ну, рассказывай! — Маша нетерпеливо подалась вперёд. — Ты в городе у бабушки долго была? Мы там с мамой в парк ходили, я тебя высматривала, но разве в такой толпе найдешь...— Целую неделю! — махнула я рукой. — В зоопарке были, в цирке... Там весело, конечно, но всё по часам. Бабушка, ты же её знаешь: завтрак в семь, уборка в восемь.Маша сочувственно вздохнула.— Ой, как я тебя понимаю. У меня весь май сплошные гаммы. Пальцы до сих пор пианино помнят. Мама сказала, в деревню отпустит, только если всё сдашь на отлично. Вот я и здесь. Правда, ненадолго... Мы через неделю в город уедем на три дня, там у папы какие-то дела важные, а потом обратно сюда, до самого конца лета!

— А я на целый месяц, — я невольно понизила голос, вспоминая слова прабабушки про срок. — Родители... в общем, они решили, что нам с Тёмкой здесь лучше будет. Пока они там свои дела улаживают.Маша понимающе кивнула, не задавая лишних вопросов. В нашей дружбе всегда было это негласное правило: не лезть в душу, пока сами не откроют.

— Слушай, Маш, — оживилась я, переводя тему. — А помнишь тех пацанов с соседней улицы? Кольку и Сашку? И сестру их, Ленку? Я хочу к ним сбегать, как только дед Ваня Ласточку починит. Ленка в прошлом году обещала показать место, где самая крупная земляника растет, помнишь?— Помню! — Маша радостно захлопала в ладоши. — Колька еще тогда лягушку мне в карман подложил, я чуть с ума не сошла. Они вроде уже здесь, я видела, как они на озеро с удочками бегали. Давай, как только я вернусь из города, соберемся все вместе? Устроим костер на берегу?— Обязательно! — я вскочила со скамьи, полная решимости. — Я еще хочу Ленке альбом свой показать, я в городе новые карандаши купила. Мы такие картины нарисуем, дедушка ахнет!

Мы проболтали еще добрых полчаса, строя грандиозные планы на этот месяц — от походов за грибами до строительства шалаша в малиннике. Солнце припекало всё сильнее, и я поняла, что пора возвращаться: прабабушка и брат, наверное, уже наполнили ведра ягодой.

— Ладно, Маш, побегу я! А то Тёмка там всё без меня съест. Завтра или послезавтра увидимся?Маша помахала рукой, и её белое платье мелькнуло за кустами сирени. Я припустила по пыльной дороге обратно к дому, чувствовала, как внутри всё поет. Это лето, начавшееся так странно и холодно, наконец-то стало обретать цвета настоящих каникул.

Когда я, запыхавшись, завернула за угол, то увидела уютную картину: у ворот на лавочке восседала прабабушка в компании соседки бабы Шуры. Они неспешно обсуждали деревенские новости, а Тёмка крутился рядом, перепачканный вишневым соком по самые уши. Вокруг по пыльной дороге уже вовсю носились местные мальчишки — братья-соседи, чьи огороды примыкали к участку прабабушки через ту самую железную сетку. Я их знала много лет: вечно шумные, босые и готовые на любую авантюру.

— О, Катька пришла! — закричал старший из них. — Чур, ты водишь! В салки играем!Я, забыв про усталость, тут же включилась в игру. Пыль взметалась столбом, Тёмка визжал от восторга, пытаясь убежать, а бабушки на лавке только посмеивались, прикрываясь ладонями от солнца.

Глава 5. Порт закрыт на сегодня

Через пятнадцать минут игра замедлилась. Из соседнего переулка показалась тетя Валя, а за ней шагали двое внуков, приехавших вчера из города. Я замерла, поправляя выбившуюся прядь. Старшему, Диме, было уже семнадцать. Он казался совсем взрослым и смотрел на нашу беготню свысока. А вот второму, Денису, исполнилось пятнадцать. Именно в него я была тайно влюблена еще с прошлого лета.

Он изменился, раздался в плечах, а его голос стал грубее. На лице играла полуулыбка, от которой у меня внутри всё переворачивалось. Я тут же напустила на себя равнодушный вид, хотя сердце колотилось на всю Ягодную Падь.— Привет, мелкотня, — весело бросил Денис, проходя мимо. — Чего стоим? Дим, давай с ними.

Щеки предательски вспыхнули. Я демонстративно отвернулась к Тёмке, делая вид, что занята его грязной футболкой, но ловила каждое движение Дениса.— Я не мелкотня, — буркнула себе под нос, надеясь, что он услышал.

Желание бегать испарилось. Я приняла максимально независимый вид и принялась рассматривать поцарапанные коленки. Соседские мальчишки обступили Диму и Дениса. Вся компания отошла подальше от бабушек и заговорщицки зашепталась. Я стояла поодаль, но брат схватил меня за руку и потащил в самый центр круга.— Эй, вы чего секретничаете? — звонко выкрикнул мелкий. — Кать, иди сюда, они что-то затевают!

Я вспыхнула под взглядом Дениса, но отступать было поздно.— Да ладно тебе, Тёмыч, не ори, — усмехнулся Денис, мельком глянув на меня. — Мы завтра на пруд собираемся. Родителям скажем, что просто гуляем, а сами — на дальний берег. Там у нас настоящий порт. В прошлом году начали, а сейчас достроили. Плоты, мостки, даже маяк из старой канистры соорудили.

Я затаила дыхание. Дальний пруд был легендарным местом — глубоким, с корягами, куда взрослые ходить запрещали. Но порт звучал как приключение.— Пойдете с нами? — Денис посмотрел прямо на меня. — Только если не разболтаете бабушкам. И Тёмку приструни, чтоб не проговорился.— Я не разболтаю! — Тёмка выпятил грудь колесом.— Мы придем, — тихо, но твердо ответила я. — Я возьму покрывало и печенье.— Идет, — кивнул Дима. — Встречаемся завтра в десять у старой ивы за огородами.

Я кивнула, ощущая смесь страха и восторга. Тот факт, что инициатива исходила от Дениса, делал этот поход самым важным событием лета. Я уже представляла, как надену лучший сарафане и как Денис поможет мне забраться на плот.

Вечер начался с густого серого дыма из трубы бани — дедушка растопил её на совесть. После знойного дня это было спасением. Прабабушка сначала сполоснула Тёмку, который отбивался от мочалки, а потом приготовила воду для меня. Два таза, поднимающийся к потемневшим бревнам пар и душистое мыло. Я смывала городскую пыль, чувствуя, как тело становится легким.

За ужином, когда на столе появилась картошка с укропом и малосольные огурцы, дед Ваня обратился к прабабушке:— Мать, я завтра с утра в город на рынок мотнусь. Ласточка выпендривается, детали нужны, без них в бор не прорвемся.— Поезжай, раз надо, — кивнула она. — А нам с Катюшей в огороде дел хватит. Викторию прополоть надо, сорняк попёр после дождя. Кать, поможешь?— Баб, а можно я... ну, когда прополю, погулять схожу? Мы с мальчишками договорились старую мельницу посмотреть. — Я старалась говорить буднично, чтобы не выдать тайну.— Мельница — дело хорошее, — одобрил дедушка. — А я Тёмыча с собой заберу! Поможешь деду железки выбирать?Тёмка аж подпрыгнул на стуле:— Конечно! Я буду главным по гайкам!

Когда пришло время спать, брат пристроился под боком у прабабушки, а мне досталась старая кровать с панцирной сеткой. Это был целый ритуал: на железную сетку навалено несколько ватных матрасов, сверху пухлая перина и пуховое одеяло. Я нырнула в эту мягкую гору и провалилась в неё. Лежа в темноте, я думала о завтрашнем дне, о печенье в рюкзаке, о секретном порте и, конечно, о Денисе. Мысли о родителях казались кадрами из совсем другого мира.

Утро началось с басовитого рокота. Ласточка, пыхнув сизым дымом, выкатилась за ворота. Тёмка гордо сидел на переднем сиденье. Как только звук мотора стих, я выскочила в огород. Пальцы быстро мелькали среди листьев, наполняя ведерко сорняками.— Давай, егоза, пропалывай еще ряд и беги к своим мальчишкам. Только к обеду чтоб как штык!

В десять утра я уже стояла у старой ивы. Сердце колотилось. В рюкзаке лежало припрятанное овсяное печенье и старое покрывало. Мальчишки уже были в сборе. Денис мельком глянул на меня и ухмыльнулся:— Не проспала, значит? Молодец. И Тёмку не притащила, вообще отлично. Идем тихо через малинник, чтоб баба Шура не увидела.

Мы двинулись гуськом по узкой тропе на дальний пруд. Передо мной открылась зеркальная гладь воды. У берега на сваях качался самодельный плот, был сооружен шаткий мостик, а на высоком пне высился маяк — обмотанная фольгой канистра, сиявшая на солнце.— Ух ты... — выдохнула я, желая произвести впечатление. — Это вы всё сами?— Сами, — коротко бросил Денис с ноткой гордости. — Располагайся, гостья. Сейчас плот испытывать будем. Давай руку.

Я протянула ему ладонь. Его рука была шершавой и горячей. Плот едва отошел от берега, когда Денис вдруг хлопнул себя по карману:— Черт, нож у ивы оставил! Дим, подержи шест. Я мигом.

Он спрыгнул на мелководье и скрылся в кустах. Дима тоже сошел на берег поправить маяк, и на плоту остались только я и Вадим — один из соседских сорванцов, вечно искавший повод для подкола.— Эй, Вадим, Денис просил далеко не отплывать! — крикнула я, заметив, что парень активно орудует самодельным веслом.

Вадим хитро прищурился. Ему стало скучно, и он решил проверить меня на слабо, забыв, что под панцирем сорванца прячется обычная девчонка.— Да ладно тебе, смотри, как закручивает! — Вадим резко оттолкнулся, и плот начал вращаться в сторону глубины. — Тут уже дна нет, Катька! Метра три точно!

Он начал раскачивать бревна ногами. Вода заплескалась между щелями, заливая мои сандалии.— Перестань! Слышишь? Вадим, не надо! — голос сорвался на крик.

Я почувствовала эту черную глубину под собой. Плот крутился, берег уплывал, в глазах потемнело. Я рухнула на колени, вцепившись пальцами в скользкие бревна, и разрыдалась от ужаса. Слезы градом катились по щекам, я задыхалась, не видя ничего, кроме вращающейся мутной воды.

Вадим замер. Улыбка мгновенно сползла с его лица. Увидеть бесстрашную Катьку в таком состоянии было по-настоящему страшно.— Эй... Кать, ты чего? Я пошутил! — пробормотал он, но я его уже не слышала, сжавшись в комок.

Испугавшись, Вадим прыгнул в воду. Оказалось, что там всего по пояс, но плот уже относило течением. Он уперся плечом в бревна и начал изо всех сил толкать его к берегу. Когда плот ткнулся в ил, меня качнуло вперед. Скользкие пальцы Вадима вцепились в мое плечо, пытаясь помочь, но я лишь сильнее содрогалась от рыданий.— Кать, ну ты чего, всё, приплыли! Я ж пошутил.— Пошутил?! — громовой голос Димы разрезал воздух. Старший брат уже был у кромки воды, его лицо потемнело от злости. — Ты что творишь, придурок? Она же воды до смерти боится!