Книга об изобретательности и искусстве игры в шахматы

Глава III. В которой объясняется, кто был изобретателем этой игры

Кто первым открыл это столь тонкое изобретение игры, у авторов определённо не установлено, ибо мнения об этом различны. Одни говорят, что изобретателями были мавры, поскольку у них игра была весьма распространена и употребительна доныне; говорят также, что они играют по памяти во время ходьбы. Но для доказательства нет надёжного свидетельства: это неверно, и известно, что игра существовала задолго до появления мавров.

Другие говорят, будто её изобрели два греческих брата по имени Лид и Тиррен: страдая от великого голода, они устроили эту игру, чтобы проводить время, не так сильно ощущая голод. Так рассказывает Дамиано в своей книге; но это басня или сон. Ибо их отец Атис был вынужден разделить свой народ из-за бесплодия земли и голода, от которых тот страдал. Бросили жребий, которому из двух сыновей остаться на родине, а которому отправиться заселять другие края. Лиду выпало остаться наследником царства, а Тиррену — уйти, взяв с собой большую часть людей. Он прибыл в Италию и заселил область, называвшуюся Тирренией, а ныне — Тосканой.

Лид и Тиррен перед Атисом. Редакционная гравюра по рассказу Лопеса.

Другие, более авторитетные мужи утверждают, что игру изобрёл грек Паламед во время осады Трои: он был человеком искусным и открыл многие вещи. Сервий, толкователь Вергилия, говорит, что он изобрёл игровую доску — tabula lusoria, иначе называемую latruncularia, по фигурам, которые римляне, как мы далее скажем, именовали latrunculi. На этой игровой доске играли в шахматы и в то, что мы называем «таблами»: с одной стороны — в одну игру, с другой — в другую, как и ныне можно видеть в Кастилии и Португалии.

Того же мнения придерживается Франческо Филельфо, учёный муж нашего времени. Что tabula lusoria и latruncularia — одно и то же, утверждают автор «Рога изобилия», Калепино и многие другие. Это подтверждается и авторитетом поэта Марциала: во второй книге своих двустиший, преподнося игровую доску для табл и шахмат, он озаглавливает стихотворение «Tabula lusoria», а затем описывает её назначение словами: «Hic mihi bis seno numeratur tessera puncto: calculus hic gemino discolor hoste perit». То есть на этой доске можно играть в таблы и в шахматы. Это мнение кажется не чуждым истине, но согласным с нею, ибо игра есть военное изобретение, как мы скажем далее.

Автор «Хроники веков», Иаков де Цессолис и многие другие утверждают, что её изобрёл восточный философ, именуемый у халдеев Ксерксом, а у греков — Филометором, что означает «Mensurae vel iustitiae amator» — любитель меры или справедливости. О нём мы поговорим далее, когда будем рассматривать причину изобретения этой игры. Теперь же скажем, когда и где её изобрели.

Эта и следующая главы воспроизводят исторические представления и предания, изложенные Руем Лопесом в XVI веке. Его спор с Дамиано, рассказы о Паламеде и вавилонском философе переданы без замены современным историческим очерком. Авторское объяснение греческого имени Филометор также сохранено как часть источника, а не как проверенная этимология.

«Таблы» передают испанское tablas — название игры на доске, которую автор отличает от шахмат. Латинское двустишие Марциала сохранено, а вслед за ним дано именно краткое испанское толкование Лопеса. Буквальный перевод цитаты редакцией: «Здесь кость отсчитывает мне дважды шесть очков; здесь камешек другого цвета гибнет от двух врагов».

Глава IV. В которой объясняется, когда и где была изобретена эта игра

Если следовать мнению, что изобретателем был Паламед, то очевидно, что игру изобрели во время Троянской войны, при осаде Трои, чтобы в дни перемирий воины не предавались порочным занятиям, но постоянно обращались мыслью к военному делу и сохраняли ум живым, упражняя его в тонкостях искусства побеждать врагов.

Паламед за шахматами во время осады Трои. Редакционная гравюра по преданию, изложенному Лопесом.

Но если следовать другому мнению, что изобретателем был философ Ксеркс, надлежит знать: игра была изобретена в городе Вавилоне, когда там царствовал Амилин, по прозванию Эвилмеродах, сын Навуходоносора, — через 3400 лет после сотворения мира, за 560 лет до прихода в мир Христа, Спасителя нашего, и через 600 лет после разрушения Трои. Это было через 192 года после основания Рима, когда в Риме царствовал Сервий Туллий, шестой римский царь, на двадцатом году своего царствования, ибо он царствовал 34 года; в 54-ю олимпиаду, за 235 лет до Александра Великого, через 27 лет после пленения евреев, во времена Иоахина Нери, еврея, отца Салафииля.

И это согласуется с истинной и верной хронографией древних и наиболее достоверных авторов.

Все числа, имена и соотношения дат в этой главе сохранены по оригиналу, включая 192 года после основания Рима и 34 года царствования Сервия Туллия. Перед читателем хронология Лопеса, а не современная датировка происхождения шахмат. Напечатанное Ioachin Neri передано как «Иоахин Нери». Для сопоставления: в Мф. 1:12 отцом Салафииля назван Иехония, а в Лк. 3:27 — Нирий. Упоминание Иоахина в связи с Эвилмеродахом имеет библейскую параллель в 4 Цар. 25:27 (в иной нумерации — 2 Kings 25:27). Формула Лопеса соединяет имена, напоминающие эти разные места; считать её установленным двойным именем или молча заменять одним из библейских имён оснований нет. Конкретного хронографа Лопес здесь не называет.

Глава V. В которой объясняется причина изобретения этой игры

Следуя мнению, что изобретателем был Ксеркс, говорят, что игра была изобретена по трём причинам. Первая и главная заключалась в желании посредством этого изобретения исправить жестокость и дурную жизнь царя Амилина Эвилмеродаха, исполнить обещание, данное вавилонскому народу, и уберечь собственную жизнь. Ведь если бы философ, как говорится, сразу и безрассудно приступил к обличению, царь велел бы его убить, как уже поступил со многими другими, желавшими его исправить. Поэтому философ сосредоточил на этом все свои мысли и изобрёл эту игру по образу войны, как мы расскажем далее.

Изобретя игру, он стал знакомить с нею многих рыцарей, военачальников и знатных мужей и играть с ними. Она нравилась всем. Однажды, когда они играли, появился царь и, удивившись красоте игры и новизне этой небывалой забавы, захотел присутствовать при ней, желая её выучить. Философ ответил, что царь не сможет выучить игру, если прежде не согласится стать учеником. Царь, желавший научиться, охотно согласился и принял положение ученика.

Тогда философ, увидев, что наступил желанный час, объяснил ему устройство и значение доски и фигур, показывая особенности каждой. Начав с короля, он наставил царя в царских нравах и во всех добродетелях, которыми должен обладать добрый государь; о некоторых из них мы расскажем далее, в главе о короле. Он показал ему также облик королевы и её нравы и прочее, о чём подробнее будет сказано в своём месте. Так же он по отдельности объяснил все остальные фигуры и пешки, обличая дурную жизнь царя так, словно порицал постороннего человека.

Философ объясняет царю устройство и значение шахмат. Редакционная гравюра.

Но, как рассказывают, царь понял, что это наставление обращено к нему, хотя за подобные попытки он уже велел предать смерти многих мудрецов. Он приказал философу под страхом лишиться жизни открыть, по какой причине тот изобрёл игру и по чьему убеждению сделал это. Философ ответил:

«О царь мой и господин! Я желаю видеть твою жизнь славной. Но этого не будет, если ты не станешь любим своим народом и не обретёшь всех добрых добродетелей. Ты должен прежде научиться властвовать над собой, чтобы справедливо и доброжелательно властвовать над остальными. Несправедливо желать повелевать другими тому, кто не может и не умеет повелевать собой. Знай: недаром говорят, что державы, основанные на насилии, не могут быть долговечны.

Потому и все мои заботы были направлены на твоё исправление. Народ просил меня наставить тебя, и я ему это обещал. Но я боялся смерти, видя, что ты велел умертвить многих других мудрецов за то, что они осмелились тебя укорить. В тревоге и мучительных раздумьях я искал способ дружелюбно тебя исправить, сохранить жизнь и исполнить обещание народу. Поглощённый этой великой заботой, я изобрёл игру, чтобы незаметно достичь сказанного и улучшить твою жизнь, делая вид, будто исправляю другого человека. Игра, распространившись среди всех, должна была стать известной тебе, чтобы ты пожелал её выучить; тогда я смог бы в иносказательной форме высказать тебе наставление».

Так этот философ достиг желаемого посредством столь тонкого изобретения, поистине достойного такого плода.

Вторая причина изобретения заключалась в том, чтобы можно было избегать вредной праздности, которая причиняет великое зло, порождая множество пороков. Поэтому Овидий говорит: «Ocia si tollas, periere cupidinis arcus». Это значит: если избежишь пагубной праздности, погибнут луки любви. Квинтилиан говорит: «Ad omne votum fluente fortuna lascivit ocium». Это значит: праздность бесстыдно предаётся всему, чего желает, если располагает средствами для этого. Потому и Сенека говорит: «Ocium sine literis mors est, et hominis vivi sepultura». Это значит: праздность без книжного учения есть смерть и погребение живого человека.

Третья причина изобретения заключалась в том, что всякий человек от природы желает узнавать и слышать новое. Поэтому Сенека в предисловии к четвёртой книге «Civilium causarum» говорит: «Ad nova homines concurrunt: ad nova conveniunt». Люди, говорит он, сбегаются к новому и собираются ради нового; словно бы он сказал: к новостям люди спешат со всех ног. А Плиний в «Естественной истории», в книге 12, главе 2, говорит: «Est natura hominum novitatis avida». Это значит: человеческая природа жадна до нового. Потому философ сосредоточился в своих размышлениях и изобрёл эту игру, заключающую в себе разнообразные и удивительные соображения. Множеством таких соображений, подобий различных вещей и военных хитростей, которые игра в себе содержит, он снискал известность и славу среди смертных.

Игра была устроена по образу войны, чтобы показать царю, как необходимо беречь своих подданных и граждан. Даже если в мирное время ему казалось, что во многих из них он мало нуждается, следовало показать: необходимо удерживать их при себе и управлять ими с любовью и справедливостью, а не с жестокостью, чтобы в час нужды найти их готовыми и послушными, а не враждебными и мятежными. Ибо, как говорит Макробий в книге 2, главе 18: «Necesse est multos timeat, quem multi timent». Это значит: неизбежно должен бояться многих тот, кого многие боятся.

И как говорит Исидор в «Sinonima soliloquiorum», книга 2, глава 45: «Subiecti plus te revereantur, quam metuant: plus tibi officio dilectionis, quam conditionis necessitate adhaereant». Это значит: пусть подданные больше тебя почитают, чем боятся, и больше привязываются к тебе служением любви, чем необходимостью подчиняться. Там же он говорит: «Talem te redde subiectis, ut magis ameris, quam timearis». Покажи себя таким и так обходись со своими подданными, чтобы тебя больше любили, чем боялись.

И всё это было устроено по подобию войны, ибо, как говорит Вегеций в третьей книге «De re militari», глава 10: «Quis ait artem bellicam rebus omnibus esse potiorem? Per quam libertas retinetur, et dignitas provinciae propagatur: conservatur imperium». Кто сомневается, говорит он, что военное искусство превосходит все остальные занятия? Благодаря ему сохраняется свобода, возвышается достоинство страны и сохраняется держава.

Поэтому царю, если он хочет сохранить себя и своё царство, не подобает быть жестоким. Как говорит Сенека: «Nemo potest terribilis esse secure». Никто, внушающий ужас, не может пребывать в безопасности. И как сказано в «Екклесиастике», глава 8: «Noli esse sicut leo in domo tua evertens domesticos tuos, et opprimens subiectos tibi». Не будь в своём доме подобен льву, разоряя своих домашних и угнетая подчинённых тебе. Много других примеров я опускаю ради краткости.

Рассказ о философе и вавилонском царе продолжает изложенную в предыдущих главах легенду. Король и королева здесь одновременно обозначают фигуры и государей; аллегорический смысл требует сохранить слово «королева», хотя современное русское название шахматной фигуры — «ферзь».

В латинском начале цитаты из Вегеция учтено исправление самого издания: на листе 9 оборот, строка 6, вместо «Quis dubitat» велено читать «Quis ait». Испанское толкование «Кто сомневается…» автор при этом не исправил. Расхождение между латинским текстом и толкованием сохранено.

Названия сочинений, номера книг и глав, а также приписывание изречений в основном тексте переданы по Лопесу. Строка Овидия о праздности находится в «Лекарстве от любви», стих 139; изречение Сенеки о досуге без чтения — в «Нравственных письмах к Луцилию», 82, 3. Слова, приведённые под именем Квинтилиана, соответствуют «Большим декламациям» Псевдо-Квинтилиана, III, 12. Высказывание Плиния о стремлении к новизне находится в «Естественной истории», XII, 5, 11; указание главы 2 оставлено по Лопесу. «Екклесиастик» — латинское название книги Премудрости Иисуса, сына Сирахова. Цитата о льве в собственном доме соответствует 4:35 по нумерации Nova Vulgata, хотя у Лопеса указана глава 8. Остальные особенности цитирования пояснены ниже.

Civilium causarum — старое обозначение риторических декламаций Сенеки Старшего, здесь его «Контроверсий», IV, предисловие, 1. В сопоставленном латинском тексте противопоставлены стремление к новому и равнодушие к известному: ad nova homines concurrunt, ad nota non veniunt. У Лопеса вторая часть звучит иначе — ad nova conveniunt, «собираются ради нового». Такое же чтение есть в «Compendium moralium notabilium», I, 3, рубрика 16, где название дано как declamationum seu civilium causarum. В переводе сохранены цитата Лопеса и его испанское объяснение; совпадение со сборником не доказывает непосредственного заимствования.

Изречение о страхе правителя у Макробия находится в «Сатурналиях», II, 7, 4 (нумерация издания Дж. Уиллиса); старое указание II, 18, приведённое Лопесом, засвидетельствовано и в «Compendium moralium notabilium», IV, 3, рубрика 8. Цитаты Исидора о любви подданных соответствуют «Синонимам», II, 76b; в том же сборнике они имеют старую ссылку II, 45. Слова Сенеки о невозможности безопасно внушать ужас соответствуют «Нравственным письмам к Луцилию», 105, 4: в сопоставленном тексте стоит potuit («мог»), у Лопеса — potest («может»). Авторская форма сохранена. Эти указания помогают найти цитаты, не заменяя историческую нумерацию в тексте Лопеса.

Глава VI. В которой говорится, почему шахматных полей стало шестьдесят четыре, доска — квадратной, а бортики — высокими

Объясняя это, Иаков де Цессолис говорит, что на доске стало шестьдесят четыре поля и она получила квадратную форму потому, что философ, изобретатель этой игры, пожелал изобразить устройством доски город Вавилон, подобно тому как фигурами изобразил царя и всех знатных и незнатных его жителей. Этот город был весьма обширен и имел квадратную форму: каждая его сторона насчитывала шестнадцать тысяч шагов. Взятые по четырём сторонам, составляющим квадрат, они увеличиваются до шестидесяти четырёх тысяч. Таким образом, Вавилон по четырём сторонам имел шестьдесят четыре тысячи шагов по числу и мере.

Он говорит, что это подтверждается свидетельством святого Иоанна. Но я не нахожу, чтобы святой Иоанн говорил это о Вавилоне: он говорит об Иерусалиме, притом не более чем о двенадцати тысячах шагов по каждой стороне. Поэтому я полагаю, что философ скорее имел в виду свойства числа восемь, на котором основал это изобретение, как мы уже сказали в первой главе, чем город Вавилон. Ведь это число, умноженное само на себя — восемь раз по восемь, — даёт шестьдесят четыре; и это число составляет совершенный квадрат, как мы выше сказали со ссылкой на Макробия.

Кроме того, доска изображает поле, на котором два царя сходятся, чтобы дать друг другу сражение, а не город. По-видимому, изобретатель имел в виду квадратное построение войска, весьма полезное, как показывает Вегеций в первой книге «De re militari», раздел 26: «Tercio praecipiendum est, ut quadrata acie repente constituant, et cetera». В-третьих, говорит он, следует приказывать солдатам быстро образовывать квадратное построение и выстраивать в него войско.

Высокие бортики доски, по словам того же Иакова де Цессолиса, изображают стену названного города, чрезвычайно высокую ради его достоинства и красоты, а также безопасности его жителей. Но мне кажется, что они скорее изображают окопы и укрепления двух военных лагерей, чем городские стены. Как войска находятся в большей безопасности под защитой своих укреплений, так и фигуры мы лучше удерживаем высокими бортиками, чтобы они не падали с доски. Это изображает лагеря, со всех сторон ограждённые и укреплённые; там же, где выходят на стычку, остаётся проход, словно открывают ворота, через которые обе стороны выходят на сражение.

Лопес не просто пересказывает Цессолиса, но прямо возражает ему: вместо города он видит в доске поле сражения. Числа и единицы расстояния в рассуждении об Иоанне сохранены по автору; это не современный пересчёт библейского текста.

В цитате из Вегеция добавлено «est» по авторскому списку исправлений: лист 10 оборот, строка 4. Высокие бортики — описанная в источнике особенность самой доски, а не дополнительный ряд игровых полей.

Глава VII. В которой говорится, что означают тридцать два пустых поля доски

Тридцать два поля доски, говорит тот же Иаков де Цессолис, остаются пустыми потому, что всякому, кто берёт на себя руководство людьми и управление ими, следует не только устроить им город и государство, где они будут жить, но и приобрести достаточно земель и владений — как для жилья, так и для обработки, — чтобы люди могли поддерживать свою жизнь и служить своему царю. Царства и земли без пространств, где можно добывать пропитание и расширяться, правильнее называть пристанищами разбойников, чем царствами. Поэтому свободные поля, или части доски, изображают пределы и простор этого города.

Но и здесь, как в остальном, он недостаточно вник в дело: как я уже сказал, здесь изображён не город, а поле с двумя войсками. Одна его часть занята людьми обеих сторон, другая свободна, чтобы было куда выходить для стычек. Пустых полей оставлено столько же по двум причинам. Во-первых, будь их больше или меньше, квадрат не мог бы составиться.

Во-вторых, с обеих сторон имеется и выстраивается одинаковое число пешек, которые могут выходить и занимать эти поля. Чтобы они не отнимали пространство у остальных фигур, было необходимо разрешить им при первом ходе проходить три поля: тогда позади них оставались бы другие три поля, через которые могли бы выходить на сражение фигуры, то есть, так сказать, главная конница. (Современная запись: например, e2–e4 или e7–e5: три поля считаются вместе с исходным. Позади пешки на e4 остаются e1, e2 и e3; у пешки на e5 — e8, e7 и e6. Это пояснение правила, а не последовательность ходов из партии.)

При этом обзор противнику должен был оставаться закрытым, чтобы он не мог видеть, что делает или намерено сделать другое войско, как показывает Вегеций в третьей книге «De re militari», раздел 14, говоря: