Вспоминалки

Подставной игрок

В школе-интернате, где я учился все десять лет, физкультура была для меня проблемой из-за плохого зрения, плоскостопия и сколиоза. Это позже я занимался фехтованием на рапирах и каратэ, а тогда по всем дисциплинам, кроме подтягивания, у меня были результаты на уровне лучшей в классе девочки. Сначала учитель физкультуры ругал меня, потом смягчился и стал поручать присматривать за девочками во время занятий на свежем воздухе. В десятом классе он вместо урока отправлял меня печатать на машинке результаты сдачи норм ГТО для всей школы в свою комнату в подвале, где стояли стол, диванчик и лежали мячи.

Так совпало, что я тесно общался с шахматистами из восьмого класса, спальня которых находилась рядом с нашей. Как-то осенью учитель физкультуры поручил мне отвезти этих ребят на командные соревнования «Белой ладьи» нашего района. У нас не было пятой, девичьей доски, и я уговорил поехать с нами одноклассницу, такую же внешне субтильную, как и я. Кроме того, мы взяли ещё двух девушек из восьмого класса. При этом я и мысли не имел, что буду играть. Мы вошли в зал, и в ожидании начала тура я присел, случайно оказавшись на месте второй доски. Со мной очень любезно заговорил молодой мужчина. Прошло некоторое время, и вдруг он сказал, обращаясь ко мне:

— Так, начинайте игру.

Напротив меня сел мальчик, и мы начали партию. Никто из нашей команды не стал возражать, все молча сместились по доскам, а лишний игрок просто наблюдал.

Почему меня приняли за участника команды? Во всём виновата унаследованная от мамы моложавость. Когда я начал учиться в ИСАА при МГУ, ко мне подошёл сокурсник и спросил:

— Говорят, ты поступил в шестнадцать лет?

— Нет, мне семнадцать.

Я пришёл за выпускной фотографией в учебную часть института (мне уже двадцать два года), и один из работников пошутил:

— Спрячь фотографию, а то подумают, что ты досрочно закончил школу.

Хуже того. Мне тридцать, вторая загранкомандировка в Сирии. Приезжает делегация из Москвы, и меня кто-то спрашивает:

— А ты что, здесь на практике?

И это продолжается до сих пор: все дают мне на десять лет меньше, хотя я уже вешу больше центнера.

Возвращаюсь к игре. Конечно, я легко справился с соперниками. Запомнилась последняя, пятая партия, поскольку вокруг нас собралась толпа зрителей, а дебют был экзотический: 1. е4 е5 2. Кf3 f6? 3. Кхе5! fe? 4. Фh5+. Соперник сыграл 4...g6 5. Фxе5+ Фе7 6. Фxh8 Кf6 и долго пытался поймать ферзя, но не смог.

В итоге на первых двух досках мы добились стопроцентного результата, третья набрала 4 из 5 очков, другие сыграли хуже, но мы победили в районе и вышли в город.

На следующий день ко мне подошёл недовольный учитель физкультуры и сказал с укоризной:

— Как не стыдно!

«В чём дело?» — подумал я. — «Наверное, он узнал, что я играл».

Оказалось, что накануне наша первая доска с кем-то подралась в коридоре, и от городских соревнований нас отстранили.

Специфический институт

Разговор героев Остроумовой и Костолевского из фильма "Гараж":

К.: Ну, давайте хоть познакомимся перед смертью.

О.: А про вас всё ясно — закончили Институт международных отношений.

К.: Вы мне льстите.

О.: Ну, восточных языков.

К.: Опять промахнулись.

Факультет наш был специфическим уже по названию — Институт стран Азии и Африки при МГУ (бывший Институт восточных языков). Он сам делился на два факультета — историко-филологический и социально-экономический (истфил и соцэк); во главе его стоял не декан, а ректор (позднее — директор). На истфил принимали 100 человек, на соцэк — 40. Учитывая восточную специфику, женщин брали немного, и у них был повышенный проходной балл. У только что закончивших школу, как я, он был тоже выше, чем у так называемых стажников. Иными словами, одновременно существовали четыре проходных балла для разных категорий абитуриентов. Истфил делился на историков и филологов. Выбрав филологию, я оказался в женском коллективе, потому что большинство мужчин пожелали стать историками, а большинство женщин — филологами. Затем нас разделили на лингвистов и литературоведов в зависимости от темы будущей дипломной работы. Всех мужчин попросили специализироваться на языкознании, потому что женщины предпочитали литературоведение.

Распределение по языкам оказалось принудительным, но, поскольку женский коллектив филологов надо было разбавить мужчинами, моё пожелание насчёт языка, подсказанное девушками в приёмной комиссии, удовлетворили. Наиболее престижным был, конечно, японский. Самым трудным — китайский: на нём постепенно отсеялась половина студентов (это камень в огород нынешних школ, которые, следуя модному поветрию, начали вводить китайский как второй иностранный). Между четвёртым и пятым курсами была заграничная стажировка, от которой я отказался из-за рождения первой дочери. Таким образом, полный курс обучения составлял шесть лет. В институте существовало подготовительное отделение — рабфак, который позволял отслужившим в армии восстановить знания и поступить в институт по результатам выпускных испытаний, а не вступительных экзаменов.

Обычная стипендия в то время составляла 40 рублей. В ИСАА при МГУ с первого курса платили 55, потом 60. Начиная с четвёртого, я получал повышенную стипендию — 75 рублей. Затем на пятом добавили ещё 10 за дополнительные олимпийские курсы, которые проходили в нашем здании на проспекте Маркса и в актовом зале МГИМО возле станции метро «Парк культуры». Поскольку теперь моя стипендия превышала минимальную зарплату в 75 рублей, из неё начали вычитать подоходный налог.

Что касается досужих разговоров о сверхсекретности работы выпускников ИСАА при МГУ, они не имеют никаких оснований. Все барьеры, которые надо было преодолеть ещё до сдачи приёмных экзаменов (см. описание их во вспоминалке «Военное искусство Сунь-цзы на практике»), имели одну цель: предстояла работа за границей, поэтому проверялись здоровье и, главное, благонадёжность будущих студентов. В первой половине 1970-х годов несколько человек, отправившихся на стажировку за рубеж (в том числе в Японию), решили не возвращаться на Родину.

Слабонервным не читать

В начале 1990-х годов загранработникам разрешили ненадолго привозить родственников. Одно из таких посещений закончилось трагически. Приехавший в Сирию девятнадцатилетний парень ближе к ночи выпил с отцом и, когда тот заснул, поехал кататься на его служебной машине в горы. Там он не справился с управлением и разбился, тело обнаружили солдаты близлежащей части. Утром мы поехали с его отцом в морг, он всё время молчал и курил одну сигарету за другой. В тот же день мне пришлось наблюдать зрелище, которое вряд ли видел кто-либо из моих читателей. Отец не захотел везти тело сына в Москву и решил сжечь его. Но в Сирии нет крематориев, там всех хоронят, причём в день смерти.

После обеда наш сирийский водитель микроавтобуса доставил меня с отцом погибшего в пустынный район под Дамаском. Там, в котловине, был сложен костёр (похожий вы могли видеть в нашем, поразившем Квентина Тарантино фильме «Овсянки»), и на нём в гробу лежал покойный. Там уже находились судья, врач, работник морга и ещё один переводчик — представитель Посольства. Как только костёр подожгли, отец уехал в Дамаск, затем микроавтобус вернулся. Из этических соображений не стану рассказывать подробностей кремации довольно плотного тела на открытом воздухе, ограничусь тем, что продолжалась она долгих пять часов. Когда мы с другим переводчиком вышли из микроавтобуса возле здания бывшего Аппарата экономсоветника, мы заглянули в ближайшую лавку. Там на глаза нам попалась большая металлическая сахарница. Я открыл крышку, вытащил щипчики и отдал их удивлённому хозяину лавки:

— Это нам не нужно. Выпишите, пожалуйста, счёт на Посольство СССР.

Я продиктовал на арабском текст, взял у него ручку, написал «Урна для праха. Перевёл такой-то» и поставил свою подпись. Лавочник, похоже, так и не понял, что происходит, а мы не стали ему ничего объяснять. На следующий день я заметил урну в опечатанном виде в Консульстве.

Длительная командировка в Сирии отца погибшего тут же закончилась, правда, спустя какое-то время я видел его в составе очередной делегации Министерства внешних экономических связей, приехавшей в Дамаск.

Сеанс

В апреле 1977 года в Москве проходил командный чемпионат Европы по шахматам. После его окончания Анатолий Карпов, набравший 5 очков из 5, и ряд других участников приехали в Шахматный клуб МГУ на Ленинских горах, чтобы провести сеансы одновременной игры на десяти досках с часами. Я тогда учился на втором курсе и в команде ИСАА при МГУ был новичком: только что перешёл туда из общефизической группы. Нам представили сеансёра:

— Международный мастер Джон Нанн, экс-чемпион Европы среди юношей.

Он оказался старше меня всего на полтора года. Тёмно-русые, аккуратно постриженные волосы, приятные черты лица. Несмотря на то что команда Англии заняла в финале последнее, восьмое место, Нанн набрал на четвёртой доске 6,5 очка из 11, и в следующем году ему присвоили звание международного гроссмейстера.

В нашей партии был разыгран вариант Тарраша во французской защите. Недавно я проверил дебют по базе Chess Assistant 19. Он совпал вплоть до восемнадцатого хода белых (!) с партией Йозеф Локвенц — Рудольф Пальме, Bad Gastein, 1948 (ничья на 53-м ходу). После многочисленных разменов я (чёрные) получил в эндшпиле «плохого» слона (капитан команды иронически назвал его «большой пешкой») против коня. К этому времени один из наших лидеров в своей партии форсировал ничью вечным шахом. Внезапно Нанн пожертвовал мне пешку, надеясь, видимо, в дальнейшем на прорыв. Когда мы сделали положенные 45 ходов, партия была отдана на присуждение.

После того как английский шахматист выиграл на всех оставшихся досках, в большом зале по соседству расставили фигуры. Он молча делал ходы, а чёрными руководил мастер Дмитрий Лосев. Я сидел сбоку, между ними. Вокруг собралась толпа студентов МГУ. Рассматривались варианты с жертвой белыми второй пешки и прорывом, но слон чёрных везде успевал. В какой-то момент, правда, всем показалось, что конь может проникнуть в лагерь соперника. Лосев вопросительно посмотрел на меня:

— А вы как сыграете?

Толку от меня было мало: находясь в стрессовом состоянии от предвкушения успеха и внимания такого количества людей, я только время от времени повторял: «Ну, ничья, ничья». Внезапно из-за моего плеча к доске протянулась рука одного из студентов и сделала спасительный ход слоном. Нанн, не раздумывая, согласился на ничью. Современный компьютерный анализ подтверждает правильность этого присуждения.

Все разошлись: другие партии не присуждались. Я взял с соседнего стола пустой бланк для записи партии, и английский шахматист, улыбнувшись, в графе «Белые» аккуратным почерком поставил свой автограф — John Nunn. Впоследствии один опытный шахматист, посмотрев текст партии, сказал, что в ней я сыграл на уровне кандидата в мастера.

Как физики стали лириками

Однажды в «Интуристе» мне долго пришлось работать с группой из девяти ливийских физиков, приехавших на стажировку. В будущем им предстояло работать на атомной электростанции в Сирте, которую так и не построили. Они шутя называли меня «агент 007», хотя в мои обязанности входило лишь подтверждение оплаты питания и проживания, распоряжение водителями, организация культурной программы и другая помощь. Как-то в автобусе один из них снова пошутил на эту тему. Я взял микрофон и сказал: «Я всего лишь лейтенант...» Не успел я произнести слово «запаса», как они дружно загикали: «Мы же говорили!»

Каждое утро автобус приезжал с новым водителем, и я объяснял ему, как доехать до Института имени Курчатова. Один раз я зашёл туда, чтобы посмотреть на атомный реактор, а потом просто ждал в автобусе или шёл в кино. Поскольку все ливийцы учились до этого в США, а один был даже женат на американке, лекции переводила на английский двадцатитрёхлетняя девушка. Лишь однажды она спросила меня, как будет на арабском слово «горшок», потому что не знала его на английском.

Через некоторое время большая часть моих ливийцев обратилась в поликлинику для иностранцев на Малой Грузинской, так как заразились венерическими заболеваниями от интуристок, проживавших с ними в гостинице «Космос». В связи с этим направили жалобу в Народное бюро (Посольство) Ливии. В целом они пользовались популярностью у местных женщин. Один из них, красавец итальянского типа, как-то прохаживался со мной по холлу гостиницы «Космос». Половина местных дам с улыбкой здоровалась с ним.

— Красивые мужчины должны общаться только с красивыми женщинами, — гордо сказал он мне.

В другой раз горничная наивно сказала мне про одного из ливийцев:

— Он каждый день водит новых женщин. Разве так можно?

— Им всё можно, — сказал я с видом знатока. — Это нам ничего нельзя.

Но я ошибся: этот же товарищ через некоторое время подошёл ко мне и спросил:

— Ты можешь найти врача, который без огласки вылечил бы дежурную по этажу? Она заразилась от меня (арабы ко всем обращаются на «ты», как англичане — на «вы», поэтому я перевожу по смыслу: тогда я уже стал почти одним из них).

Затем мои физики подрались в гостинице с сомалийцами. В общем, с ними постоянно случались разные происшествия, поэтому я шутил: «Лучше целый автобус сирийцев, чем девять ливийцев» (интуристовский «Икарус» был рассчитан на сорок два сидячих места).

Ели мы на шведском столе в ресторане «Калинка», поэтому спустя три месяца я поправился на десять килограммов. Наконец физики меня совсем замучили своими бесконечными проблемами, особенно со здоровьем разных частей тела. Ну, и вообще всё когда-то надоедает, тем более работа без выходных, хотя только до обеда и за отгулы. Поэтому я попросил заменить меня. Вернулся в свою группу, но сразу же был отправлен на стройку. Спустя месяц я поехал с очередной туристической группой в Ленинград и там, в гостинице «Прибалтийская», встретил своих ливийцев и упомянутую выше переводчицу. Они продолжали стажировку на местной атомной электростанции.

Фишеромания

Поскольку в нашей семье все мужчины (четверо) погибли ещё в годы сталинских репрессий и остались одни женщины, в шахматы я научился играть поздно — только в пятом классе. Однако благодаря чтению соответствующих журналов и книг уже в следующем году я победил в одном сеансе, а в седьмом классе — в другом. Примерно в то же время молодой мужчина, живший на соседней даче, позвал меня играть к себе на террасу (противников мне искала бабушка). Я очень старался и даже добился равной позиции. Соперник отвечал быстро, но вдруг остановился и сказал:

— А вот тут я должен подумать.

В конце концов он всё-таки победил и, увидев моё расстроенное лицо, успокоил меня:

— Ничего, я — кандидат в мастера.

Напрасно он это сделал: с того момента он подавил во мне волю к дальнейшей борьбе. Потом мы играли каждое лето. Поскольку я постоянно болтался возле своей дачи, он выносил шахматы, и мы садились на лавочку около ворот. Так продолжалось несколько лет подряд. Десятки партий, в которых я белыми играл против контратаки Маршалла (первые одиннадцать дебютных ходов мы делали со скоростью блица), а чёрными защищался от королевского гамбита (один и тот же вариант с g7—g5). Мне был настолько безразличен результат наших партий, что я даже ленился посмотреть последующие ходы этих вариантов в книге «250 ловушек и комбинаций» Я.И. Нейштадта (М., 1973), которую я всегда брал с собой из Москвы. Играл я слишком быстро (но фигур и даже пешек не зевал, поэтому вопроса с возвратом ходов не возникало, да и я сам бы никогда не стал его об этом просить), и он часто говорил мне: «А подумать не хочешь?» Но всё равно приходил с шахматами на эту лавочку.

Однажды бабушка спросила меня, знаю ли я такого чехословацкого шахматиста — Рети.

— Рихарда Рети? Конечно, — ответил я.

Оказывается, наша семья была дружна с русским поэтом-акмеистом Сергеем Городецким (а также с Андреем Белым), который даже подарил моей тёте альбом со своими стихами и рисунками «Побасёночки для Сонечки». Гроссмейстер Рихард Рети женился на семнадцатилетней дочери поэта — Рогнеде. Их знакомство состоялось во время Первого московского международного турнира (1925). Они уехали за границу, но через четыре года, в возрасте сорока лет, Рети умер от скарлатины, а Рогнеда вернулась в Россию, прожив после этого ещё семьдесят лет.

В матче Спасский — Фишер 1972 года (летом, после седьмого класса) я болел за американца. Дело в том, что про победу Спасского в матче на звание чемпиона мира я услышал по радио в 1969 году, а начал читать шахматную периодику только в 1970 году. Таким образом, о его подвигах в двух отборочных циклах, где он обыграл почти всех ведущих шахматистов мира, я ничего не знал. Между тем о Фишере как выдающемся гроссмейстере писали тогда много (особенно в рижском журнале «Шахматы»). Это были выигранный им межзональный турнир (Пальма-де-Мальорка, 1970), затем разгромные победы в матчах претендентов и, наконец, созданная им напряжённая атмосфера до и во время матча.

В то лето 1972 года о результатах партий матча я узнавал по «Голосу Америки» у жившего на соседней даче журналиста во время игры в джокер. Он тоже болел за Фишера. Что касается текста партий, каждое утро я ходил на станцию и покупал в газетном киоске «Правду», где партии матча комментировал Таль. Потом я их разыгрывал по нескольку раз. Так у меня началось нечто похожее на шахматную горячку. Если я находил упоминание любимой игры в художественной литературе, то взахлёб рассказывал об этом родственникам, хотя им это было совершенно неинтересно. Даже в старших классах я разговаривал с первым мужем сестры исключительно о шахматах и шахматистах. Он работал в редакции газеты «Советский спорт», шахматы его интересовали совсем немного, и о том, чтобы сыграть хоть раз, даже речи не заходило. За два года до матча в Рейкьявике я купил деревянный шахматный комплект среднего размера с фигурами из пластмассы. Они сохранились все, ни одной я не сломал и не потерял. Таким образом, сейчас им исполнилось пятьдесят пять лет.

Об Анатолии Карпове в то время писали часто, но, видимо, поначалу не воспринимали всерьёз как претендента на шахматную корону. Он ведь и сам говорил, что это не его цикл. Виной тому могла послужить молодость Карпова: все привыкли к чемпионам и претендентам в возрасте за тридцать. Конечно, был успех Михаила Таля в двадцать три года, но его могли считать лишь исключением из общего правила. Вокруг Карпова было множество сильных гроссмейстеров. Несмотря на успехи в международных турнирах, на Олимпиаде в Скопье (1972) он был первым запасным, а на командном чемпионате Европы в Бате (1973) играл только на четвёртой доске. Для меня, ещё мало знавшего мир шахмат, он вообще казался пришедшим из ниоткуда. И вдруг — такой взлёт, а потом десятилетнее царствование на троне и бесчисленные победы в международных турнирах и командных соревнованиях. В дальнейшем я всегда болел за Карпова.

Принудительное чтение Мандельштама

Однажды к моей бабушке и тёте, которая работала в школе учительницей русского языка и литературы, пришёл необычный гость. Он вытащил из своего старого потёртого портфеля один том из изданного в Нью-Йорке собрания сочинений Осипа Мандельштама (потом выяснилось, что с ним он приходил ещё не раз). Бабушка и тётя сидели за столом, а я устроился в кресле-кровати (его раскладывали по вторникам и четвергам, когда я ночевал у них после занятий в шахматном кружке Московского дворца пионеров, чтобы на следующее утро вернуться в интернат). Читая нам вслух стихи Мандельштама, гость ходил по узкой комнате, описывая треугольник от телевизора до стола и от стола до моего кресла. При этом он страстно жестикулировал, то и дело восклицая:

— Гений, истинный гений! Я думаю, он выше Пушкина. Конечно же, выше.

Стихи были длинные и заунывные, и лишь внезапные перепады его голоса не давали мне уснуть. Так продолжалось почти час. Затем он предался воспоминаниям. В какой-то момент мужчина начал рассказывать нам, кажется, об очередном разносе Хрущёвым то ли наших поэтов, то ли художников. Всё происходящее он показывал в лицах, угрожающе надвигаясь на меня.

— Ты кто такой? — громко крикнул гость, приставив свой маленький интеллигентский кулак почти к моему лицу (при этом я испуганно вжался в кресло). — Я тебе сейчас в мо-о-рду дам!

Слава богу, он скоро перестал жестикулировать и больше не открывал том Мандельштама. С тех пор я, как это часто случалось с навязываемыми школой писателями и поэтами, не прочитал ни одного его стихотворения, за исключением «эпиграммы» на «вождя всех народов», очень злой, но слабой в литературном отношении.

Неудачливый читер

На первом курсе я понял, что пытаться учить билеты в последнюю минуту перед экзаменом бесполезно, а многочасовое ожидание, когда подойдёт твоя очередь, утомляет до полного отупения. Поэтому я решил всегда сдавать первым. Приходил заранее; затем в аудиторию запускали пятерых студентов, и я старался ответить раньше других. Во-первых, преподаватель ещё не разогрелся; во-вторых, коли ты такой смелый, значит, всё выучил. В ста процентах случаев это помогало: даже если мой ответ не очень нравился преподавателю, он, например, помнил меня по активности на семинарах. При этом я всегда начинал с одной и той же фразы: «Говоря о (вопросе по билету), надо прежде всего отметить…». Такое монотонное начало настраивало экзаменатора, который ещё не до конца включился в работу, на то, что он сейчас услышит подробный, обстоятельный ответ, и в какой-то степени убаюкивало его внимание. Проходило всего пять минут, и он просил меня перейти ко второму вопросу, а ещё через несколько — ставил «отлично».

Лекции я записывал только в том случае, если по этому предмету не было учебника. А так на них я делал огромные, почти каждодневные домашние задания по арабскому, английскому и французскому языкам. Перед сдачей экзамена я в течение трёх дней полностью прочитывал учебник, а на четвёртый — повторял. В целом такой метод приносил успех.

На экзаменах по истории литератур стран Азии и Африки особую трудность в запоминании вызывали имена писателей вроде Бонкимчондро Чоттоподдхая или Разипурама Кришнасвами Нарайана. Про восточную литературу Древнего мира и Средних веков я что-то слышал и раньше, но, когда мы добрались до Нового и Новейшего времени, я понял, что за четыре дня такой большой объём незнакомой мне информации я не запомню. Читая учебник, я на крохотных листочках бумаги выписал печатными буквами имена писателей и названия их произведений. С этими шпаргалками я тут же попался. Я подошёл к столу экзаменаторов. Они не спрашивали меня по билету. Одна из них, которая была настроена не так враждебно, как другая, стала задавать вопросы, пользуясь моими шпаргалками. Прогнав меня по всему материалу, она сказала второй:

— Так он, пока писал шпаргалки, всё выучил.

По общепринятым правилам мне должны были снизить оценку на балл, но поставили «отлично». Этим закончился мой первый и последний опыт со шпаргалками.

На четвёртом курсе я сдавал экзамен по истории арабской литературы XX века и высказал своё личное, довольно глуповатое мнение об одном египетском романе. Наш ныне покойный преподаватель был крайне недоволен моим снобистским замечанием, но сказал:

— Я не буду снижать вам оценку, учитывая ваши прежние заслуги.

После этого мой приятель, на три года старше меня, который сидел рядом с нами, сказал мне с укором:

— В., ну ты же филолог.

Самое нелепое было то, что именно этот роман я взял в Библиотеке иностранной литературы и расписывал его на карточки, предложение за предложением, для своей курсовой, а потом и будущей дипломной работы по теме «Порядок слов в арабском прозаическом тексте». Таким образом, начало его я прочитал в подлиннике.

С полицией шутки плохи

С сирийской полицией чаще всего приходилось иметь дело в связи с авариями машин и наездами на пешеходов. Помимо служебных автомобилей, работники Торгпредства и специалисты часто покупали списанные советскими организациями машины (их вывозили теплоходом из Тартуса в Одессу), ездили на них и тем самым увеличивали число происшествий. Так, однажды преподаватель Института русского языка (в г. Телле, возле Дамаска) сбил пешехода и попал в тюрьму. Его жена захотела срочно и почему-то на ночь глядя отвезти ему передачу. Мы подъехали к зданию тюрьмы на большом автобусе с нашим водителем, который обычно возил русистов. При свете фар увидели, как из-за ворот выскочил охранник с автоматом в руках. Я вышел, объяснил цель визита, и меня пустили внутрь. В ярко освещённой комнате сидело несколько тюремщиков. Они сказали, чтобы я оставил сумку им, обещая утром передать нашему специалисту. Я положил её на каменный пол и вернулся в автобус.