Вспоминалки

В таких случаях Посольство старается как можно быстрее отправить наших людей в СССР, потому что по сирийским обычаям первые трое суток родственники погибшего имеют право на кровную месть. Один раз, когда насмерть сбили старика, нам с юристом Торгпредства (виновника происшествия уже давно вывезли в Советский Союз) пришлось договариваться с представителем семьи погибшего. В присутствии местного адвоката было подписано так называемое полюбовное соглашение, по которому нами под расписку был выдан чек на сумму около 100 тысяч сирийских лир (фунтов) в обмен на отказ от каких-либо дальнейших претензий к Торгпредству. С этим же юристом мы улаживали в полиции дело об аварии, которая случилась по дороге в Дамасский аэропорт.

Как-то мы с ним пытались расследовать дело об убийстве нашего специалиста в Латакии. Он исчез, и офицер безопасности из Посольства СССР в САР, поехавший туда, обнаружил его тело между трансформаторной будкой и стеной городка советских специалистов, в котором мы с начальником неоднократно бывали во время командировок. Мужчину убили точным ударом ножа в сердце. Поскольку под его телом тоже нашли перочинный нож, внешне это выглядело как дуэль с одним из жителей городка, если только труп не подбросили туда сирийцы, чтобы подумали на наших. Арестовали всех, кто с ним жил (в другом месте), но вскоре отпустили. К тому времени я уже работал в отделе кадров и заполнял на арабской пишущей машинке для МИДа САР необходимые документы к дипломатическим и служебным паспортам работников Торгпредства. В этой же комнате находилась картотека. Юрист вызвал меня в коридор и сказал, что хорошо было бы поискать в ней какого-нибудь бывшего мясника, хирурга или спецназовца: уж слишком подозрительным казался ему этот единственный точный удар в сердце. Виновного в убийстве так и не нашли.

Однажды мне пришлось переводить полицейский протокол о наезде машины сопровождения на своих же велосипедистов, в результате которого погибло и было ранено несколько местных спортсменов.

Что касается самих сирийцев, у нас не было с ними никаких проблем, ввиду почти полного отсутствия преступности в стране. Если случаи наездов в Сирии обычно улаживали с помощью денег, то другие преступления часто карались повешением. Например: пассажир ограбил таксиста, студент университета соблазнил однокурсницу, врач насиловал пациенток, находившихся под наркозом. Казнь проводилась ночью, затем труп в назидание народу висел в течение суток в людном месте. Один раз до нас дошли сведения, что на площади Аббасидов казнили трёх молодых мужчин. Мы с шефом поехали посмотреть. Тела повешенных были обёрнуты в большие листы белой бумаги с надписями. Я вылез из машины, чтобы выяснить причину казни. Мне объяснили, что это израильские шпионы. Были ли они евреями или арабами, я не спросил.

И, конечно, почти полное отсутствие пьянства и воровства. Лавки и столы, заполненные товарами. Хозяин спокойно с кем-нибудь пьёт чай на другом конце улицы или вообще отсутствует. Никто ничего не украдёт. Наши военные специалисты проверяли, оставляя в комнате, куда заходили солдаты, разные предметы, включая фотоаппарат. Ничего не пропало. У кого-то, правда, украли куртку из УАЗика, у другого исчез пистолет из квартиры — и всё.

Редкий случай воровства, в расследовании которого я участвовал как переводчик. Наша женщина, уезжая из гостиницы на пляж возле Латакии, оставила дорогие часы на подушке. Вернувшись, обнаружила их пропажу. Мы с начальником обратились к управляющему. Тот отказался что-либо делать, заявив, что мы всё придумали. Поздний вечер, но мы вдвоём едем в ближайший полицейский участок. Коротко объясняем случившееся. У нас не требуют никаких заявлений и документов. Везём одного из полицейских на нашей «Ладе» в гостиницу, заходим к управляющему.

— Кто-нибудь был в номере в её отсутствие?

— Да, одна работница, она производила учёт. Но у нас никто не ворует. Может, ваша женщина потеряла часы на пляже и теперь обвиняет нас. Сколько они стоят?

— 500 лир.

— Это она так говорит. Может, гораздо меньше.

Наконец управляющий сдаётся:

— Ладно, ладно, вот я отдаю свои собственные деньги, — раздражённо говорит он, вытаскивает из сейфа 500 лир и кладёт их перед нами на стол.

Полицейский встаёт и говорит управляющему:

— А завтра утром подъезжайте в участок.

Отвозим его обратно и возвращаемся в гостиницу.

Доморощенный теоретик

В 1987 году я, пользуясь своей собственной картотекой и рукописным дебютным указателем к имевшимся в моей библиотеке шахматным книгам, написал небольшую статью о защите Оуэна: 1. e4 b6 2. d4 Cb7 (B00 — один из индексов пятитомной югославской «Энциклопедии шахматных дебютов», которые используются вплоть до настоящего времени) под названием «Почему играют ферзевое фианкетто?» — и послал её самотёком (как тогда было принято говорить о рукописях начинающих авторов, приходивших в журналы по почте) в «64 — Шахматное обозрение» («64 — ШО»). Мне прислали ответ из редакции, в котором сообщалось, что вопрос о публикации статьи будет решён после проверки предложенных мною вариантов. Вскоре я уехал во вторую, теперь уже четырёхгодичную, загранкомандировку в Сирию. Там я узнал, что статья опубликована в № 6 за 1988 год (с. 19).

Приехав в очередной отпуск, на волне достигнутого успеха я написал ещё одну статью — о варианте 1. c4 b6 2. d4 e6 3. e4 Cb7 (A40) под заголовком «Английская система в английском начале» и так же самотёком послал в «64 — ШО». На этот раз к двум упомянутым выше источникам я добавил материалы из появившихся у меня в небольшом количестве югославских «Шахматных информаторов». Статью опубликовали в № 4 за 1990 год (с. 18—19). В отличие от первой, занявшей три столбца, здесь их было уже пять и маленький рисунок, изображавший толстого пешехода в пальто и шляпе. На одной брючине у него было написано «c2», а на другой — «c4». Следует отметить, что в обоих случаях я получил в бухгалтерии журнала «64 — ШО», где на меня была заведена отдельная карточка, положенный мне неплохой гонорар.

Вернувшись в Москву после августовского путча 1991 года, я, завершая цикл статей о неправильных началах с фианкеттированием ферзевого слона чёрных, написал о том, какие варианты могут возникнуть при другом порядке ходов: 1. c4 b6 2. d4 Cb7 (A40) — назвав статью «Ещё один камень в фундамент английской системы».

Решив до конца разобраться с индексом A40, я обнаружил большое число партий, начинавшихся с 1. d4 e6 2. c4 Cb4+ (это так называемая защита Кереса, поклонником которой является В. Эйнгорн), и решил написать об этом статью, предложив два её названия: «К чему может привести перестановка ходов» или «На стыке дебютных систем».

Обе статьи я отправил почтой в «64 — ШО», но у журнала тогда были финансовые проблемы, а в 1992 году он вообще перестал выходить. Через некоторое время я попросил жену позвонить главному редактору. Ей ответил шахматный мастер и журналист Александр Рошаль, сменивший на этом посту Анатолия Карпова. Она напомнила о предыдущих статьях и спросила о двух других.

— Помню-помню, хорошие статьи, — ответил тот. — К сожалению, во время переезда редакции две новые потерялись.

Больше в «64 — ШО» я не писал.

В 2005 году международный мастер И. Одесский выпустил книгу под названием «Невозможное начало», дав системе 1. d4 e6 2. c4 b6 своё, не вполне точное (если вспомнить тему моих третьей и четвёртой статей) название — «A40». Спустя два года она вышла в переводе под принятым в англоязычных книгах заголовком «English Defence» («Английская защита»). Прочитав русский вариант, я написал по электронной почте автору. О моей статье он ничего не знал и, кроме неё, попросил прислать сканы двух других, неопубликованных статей, поскольку его тоже интересовал весь индекс A40. Но у меня сломался сканер, и на этом наша переписка закончилась.

В дальнейшем занятия дебютами я продолжил в домашних условиях, начав играть на сайте ИКЧФ (Международной федерации шахматной игры по переписке), где мой рейтинг превысил 2300. Количество «Информаторов» у меня резко возросло, а рукописный дебютный указатель к шахматным книгам, имевшимся в моей библиотеке, принял вид электронной таблицы. Интерес к дебютной теории сохранился у меня вплоть до настоящего времени.

Слабонервным не читать № 2

Помимо юриста, я как переводчик работал в тесном контакте с главным врачом ЦМП (Центрального медицинского пункта). Это было не только совместное сопровождение, скажем так, нерядовых пациентов во время их визитов к сирийским специалистам, но и посещение моргов. То, что другие видели только в фильмах ужасов, я наблюдал собственными глазами. Мне приходилось переводить медицинские заключения, например такого содержания: «Смерть наступила в результате падения с большой высоты, повлекшего за собой травмы, несовместимые с жизнью». Это случилось на строительстве ТЭС «Тишрин» под Дамаском — колёса одной из люлек подъёмного крана внезапно сошли с рельсов, и наш специалист разбился о бетонный пол зала электростанции. Позднее, во время посещения её сирийским премьер-министром, я видел этот злосчастный кран.

О некоторых смертях я рассказывал во вспоминалке «С полицией шутки плохи». Они происходили довольно часто: один погиб от удара током самодельного обогревателя, другой перевернулся в машине, третий умер от сердечной недостаточности.

Однажды работники Торгпредства с семьями отправились на автобусе в город Дераа, неподалёку от границы с Иорданией (мы в шутку называли его «Дырой»; с него в 2011 году началась гражданская война в Сирии). Хотя мы уже ездили с тремя дочерьми на море, в пансионат неподалёку от Тартуса, на этот раз я заартачился, и мы остались дома. Вечером нам позвонили в дверь и сказали, что срочно нужна моя помощь как переводчика. Меня отвезли на машине в частную клинику, где уже находился главврач ЦМП. В палате на кровати лежал раненый шофёр, а рядом с ним сидела его дочь, у которой была повреждена нога. Оказалось, что на обратном пути в Дамаск наш автобус задел встречный грузовик и, перевернувшись, упал в кювет. К счастью, никто серьёзно не пострадал. Женщина, сидевшая с моим начальником в одной комнате, пожаловалась мне на синяки по всему телу, а шофёру, помимо других травм, оторвало рулём большой палец руки. Его перевели из водителей в механики. Впоследствии он погиб в Египте, когда удил рыбу на берегу моря и, видимо, получив солнечный удар, упал в воду. Нечто похожее, но не с таким трагическим концом, произошло со мной в Тартусе. Там мы с моим первым гражданским начальником пошли на городской пляж (он взял с собой в командировку жену и маленькую дочь, и мы жили вчетвером в одном номере). Я лёг и накрылся своей рубашкой с головой, чтобы не сгореть. Через некоторое время мне стало так плохо, что пришлось пойти отлежаться в гостиницу (слава богу, она была напротив).

Ко всему прочему, главврач, с которым мы обычно ездили на его служебной машине, был сильным игроком, кандидатом в мастера. Когда я узнал, что в журнале «64 — Шахматное обозрение» опубликовали мою первую дебютную статью (о ферзевом фианкетто), я поделился с ним своей радостью.

— Надо же, — удивился он, — я читал её. Думал, что это просто однофамилец (кстати, фамилия у меня редкая). Ему я рассказал про замысел моей следующей статьи (об английской системе), который реализовал во время ближайшего отпуска (см. вспоминалку «Доморощенный теоретик»).

Спринтерское многоборье

Расскажу про четвёртую (и последнюю) поездку на конференцию, на этот раз в Чимкент. Я заранее представил свой доклад, напечатанный по установленной форме, и аннотацию на русском и английском языках. Предполагалось, что я прилечу туда ночью, но самолёт задержался на пять часов. В результате, заехав на минуту в гостиницу, я сразу пошёл на конференцию. На лестнице встретил заведующего кафедрой, с которым два года назад совершил героический бросок через горный перевал (см. одноимённую вспоминалку). После обеда пришёл в номер и, раскрыв маленький портфель, который раздали всем участникам конференции, с удовлетворением обнаружил, что мой (и ещё одной женщины) доклад опубликован не только в двух похожих сборниках, но и в местной газете в виде статьи (без научного аппарата), занявшей целую полосу.

На следующий день я и ещё несколько человек должны были поехать с экскурсией в один небольшой город. Сопровождавшая нашу группу женщина (назову её Айгуль) сказала мне, что после возвращения в Чимкент мы заедем в гостиницу за вещами, а потом нас отвезут в аэропорт. Я вспомнил боевые навыки бывшего гида-переводчика «Интуриста» и посоветовал ей:

— Расчётный час в гостинице — 12:00. Зачем вам платить лишнее? Давайте сразу возьмём с собой вещи.

Позже оказалось, что я был прав. Всю дорогу, в течение полутора часов, я общался с красивой двадцатипятилетней казашкой, мамой двух детей (потом она мне даже приснилась). Приехав на место, мы поняли, что, кроме экскурсии, нам придётся выступить ещё на одной конференции. В зале собрались учителя школы, старшеклассники и их родители. Что делать? Не могу же я повторять доклад, с которым выступил в Чимкенте. И я решил рассказать, как будучи филологом по образованию, за двадцать лет работы в архивах освоил новую для себя профессию историка.

— Вначале я ставил перед собой скромные задачи, — говорил я, — затем они постепенно усложнялись. Я начал публиковать статьи, выступать на конференциях и круглых столах.

Мой импровизированный доклад вызвал интерес, и ведущий конференции сказал:

— Даю вам ещё десять минут.

Я продолжил выступление и, когда время закончилось, обратился к старшеклассникам с банальным советом в духе дедушки Ленина:

— В общем, дети, учитесь.

Во время обеда я вспомнил японское хокку, сочинённое мною ко второй поездке в Казахстан:

Далёкий Тараз,

В свои объятья прими

Блудного сына.

— Теперь в это стихотворение можно вставить вместо Тараза Чимкент, — пошутил я.

— И другие города, в которых вы побывали, — заметил кто-то.

Затем мы отправились назад, в Чимкент. По дороге Айгуль позвонила в аэропорт, чтобы подтвердить наш приезд, но пошёл дождь, возникла пробка, и мы добрались туда за 10 минут до вылета. Поскольку одна из двух женщин, которым надо было возвращаться в Астану, передвигалась на костылях, я схватил в руки сразу четыре сумки и побежал к стойке регистрации. Вылет, по-видимому, задерживался, потому что прошло ещё 15 минут, когда ко мне с шофёром, тоже помогавшим нести вещи, присоединились наши женщины, одна из которых сидела в инвалидном кресле, а другая его толкала.

Рейс на Москву был ещё через полтора часа, но, войдя в спринтерский раж, я поспешил к стойке оформления багажа.

— Куда вы так торопитесь? — спросила меня Айгуль.

Я вкратце рассказал ей поразивший меня на всю жизнь случай с двумя детскими писателями, которых на моих глазах сняли с рейса (см. вспоминалку «Хулиган»). Она дождалась, пока я пройду все необходимые формальности, и в конце я поцеловал её в щёчку.

В заключение рассказов о поездках в Казахстан на научные конференции упомяну те аэропорты, куда я возвращался, иногда глубокой ночью, в Москву. Они не повторились ни разу: Внуково, Шереметьево, Домодедово и Быково. Кроме того, у меня вообще нет загранпаспорта.

— Вы так с ним и ездите? – спросила на этот раз, вместо грозного «Снимите очки!», пограничница в нашем аэропорту, беря в руки мою бордовую книжицу с надписями «Российская Федерация» и «Паспорт».

Потом она с улыбкой поинтересовалась, куда я еду, и это было очень мило.

Инкассаторы

Когда я работал в Аппарате экономсоветника (АЭС), мне часто приходилось помогать бухгалтерии: то нужно было перевести и подписать какой-нибудь счёт, то заполнить чек, то съездить в банк за деньгами. Последнее поручение было самым серьёзным и небезопасным, несмотря на тогдашнюю законопослушность сирийцев. Оружие нам не полагалось, охраны тоже, и мы (главный бухгалтер, водитель и я) просто ехали в отделение банка, которое находилось в центре Дамаска. Парковочные места там обычно были заняты, поэтому автомобиль оставляли на расстоянии нескольких сотен метров. Входили в здание банка и отдавали кассиру заранее заготовленную бумажку, на которой были расписаны нужные нам купюры. Минут через двадцать кассир выносил пачки денег, и мы складывали их в сумку. Затем спешили по длинному переходу, который возвышался над проезжей частью, к машине. Главный бухгалтер нёс сумку, рядом с ним всегда находился шофёр, тем самым невольно блокируя подход к его правой руке, а я специально держался позади них, прикрывая их со спины. Мало кто знал, что я когда-то занимался каратэ (см. соответствующую вспоминалку), при этом как переводчик я был не особенно нужен. Хотя в Сирии тогда почти не было преступности, увидеть нас выходящими из банка, вырвать сумку из рук и сбежать с ней было теоретически возможно. В здании АЭС кассир и бухгалтеры запирались изнутри, вскрывали пачки с деньгами и долго их пересчитывали. Если в каких-то из них не хватало купюр, банк без проволочек их возмещал. Я лично таких случаев не припомню.

Дело в том, что все банки в стране принадлежали государству. Большинство наших контрактов обслуживал Коммерческий банк Сирии, а взаиморасчётами с Советским Союзом на высшем уровне занимался Центральный банк Сирии. Для переговоров сюда часто приезжала делегация Госбанка СССР. Её всегда возглавляла одна очень строгая и требовательная к подчинённым женщина. Я поработал с ними один раз, а затем меня по её просьбе постоянно ставили на эти переговоры. С Сирией мы вели торговлю, используя так называемый клиринговый счёт. Согласовывалась общая стоимость импорта и экспорта, и путём взаимного зачёта определялся размер положительного или отрицательного сальдо сторон. Помню, что за авиабензин они расплачивались с нами в долларах США. Обычно на переговорах я ничего не записывал, просто переводил почти синхронно, с отставанием в два-три слова от говорившего, не напрягая память. Однако на переговорах по банковским вопросам были сплошные числа с десятичными дробями, поэтому их приходилось записывать. Кроме того, в арабском языке, как и в немецком, единицы предшествуют десяткам, к чему на слух довольно трудно привыкнуть. В Центральном банке Сирии я бывал и по другим делам: например, помогал нашим людям получать необходимые визы на документы, разрешавшие им вывоз автомобилей, которые они приобрели на территории страны.

В 1990-е годы мне предложили снова поработать в Сирии заместителем руководителя контракта по финансовым и таможенным вопросам, и я даже оформил для этого загранпаспорт. Но, подумав, отказался, так как ехать надо было одному, и платили там теперь в несколько раз меньше, чем во времена Советского Союза.

Сирия, которую мы потеряли

Спустя два месяца службы в Дамаске меня с семьёй неожиданно перевели в Хомс. Когда привезли зарплату (денежное довольствие), выяснилось, что меня нет в платёжной ведомости. Стоявший рядом советский майор, услышав это, молча протянул мне 500 лир. Позже я узнал, что при переводе к новому месту военной службы надо подавать рапорт в финансовый отдел, но никто мне об этом не сказал.

На следующее утро я сел в междугородний автобус и поехал в Дамаск. Найдя нужную комнату в Синем доме (там находился Аппарат главного военного советника и квартиры для жилья), я вошёл и представился. Начальник финансового отдела обратил внимание на мою восточную фамилию и лёгкое грассирование и сказал:

— Ты что-то неправильно говоришь. Как был чуркой, так им и остался.

Замечу, что большинство переводчиков арабского языка в Сирии были жителями среднеазиатских республик. Я слегка оторопел, но не сильно обиделся, поскольку внешность у меня и сейчас славянская. «Ну что поделаешь — Кембридж», — говорил о тогдашних военных Сазанов, а мой приятель, капитан, в таких случаях произносил классическую фразу: «Не могу — люблю военных». Впрочем, начальник финотдела оказался отличным мужиком. Он дозвонился до места проживания наших специалистов, где-то в тридцати километрах от Дамаска, потом долго и терпеливо объяснял мне, как туда добраться.

Дамаска за первые два месяца службы я так и не изучил, потому что каждый день, кроме пятницы, ездил на военный аэродром в пустыне, тратя на дорогу в микроавтобусе Nissan два часа туда и столько же обратно. Сирийского диалекта я тогда не знал, кроме пары десятков самых употребительных слов. Подошёл к полицейскому и спросил, где находится станция междугородних автобусов. Вместо ответа он остановил первое же такси, в котором уже сидели два пассажира. Мы оба втиснулись в машину, и нас бесплатно довезли до места. В автобусе я заболтался с одним сирийцем и проехал на несколько километров мимо нужного мне селения. Слез и пошёл назад. Вскоре меня нагнал трактор, на котором сидели мужчина и женщина. Они довезли меня в прицепе до нужного поворота (тоже бесплатно). Я свернул с шоссе и направился прямо к пункту назначения. Стоявший у шлагбаума охранник с автоматом, с которым я заговорил, не хотел меня пропускать.

— Откуда я знаю, что вы русский, а не араб? — сказал он.

— Но у меня должен быть акцент, — резонно заметил я.

Наш довольно громкий разговор услышали, и из ближайшего домика вышел советский офицер.

— А я вас давно жду, — сказал он и выдал мне зарплату.

Полпути до Дамаска я доехал на попутном УАЗике наших специалистов, затем пересел на автобус. В Хомс я вернулся поздней ночью, полный незабываемых впечатлений.

Квартирный марафон

Жильём в Сирии нас обеспечивал КЭЧ (квартирно-эксплуатационная часть), поскольку по контракту мы занимались преподаванием русского языка в военных учебных заведениях САР. Руководитель контракта, мой непосредственный начальник, жил в старом запущенном доме с садом, а я — в высоком здании на окраине города, в большой четырёхкомнатной квартире. Она использовалась как гостиница для преподавателей, возвращавшихся из отпуска и ожидавших транспорта от своих колледжей.

К концу второго года пребывания в Сирии нам обоим выделили по 150 тысяч лир на аренду квартир, не связанных с КЭЧ (армейские жилища мы тихо придерживали для преподавателей, постоянно проезжавших через Дамаск). Денег мы ещё не получили, а мой начальник уже переехал. Хозяйка его квартиры жила за стеной (из своей большой квартиры она сделала две поменьше с отдельными входами). Ранее она обещала ему цветной телевизор и видеомагнитофон, но теперь отказалась от всего и стала следить, как часто он включает шофаж (центральное отопление; бочка с мазутом была одна, поэтому они договорились платить поровну). При этом сама гоняла шофаж целыми днями. Затем начала жаловаться, что его дочь по утрам включает магнитофон (а они, как все арабы, ложились спать очень поздно). Через шесть дней он вернулся в свой дом.

Я же несколько недель ждал, когда закончится ремонт в моей будущей квартире. Однако оказалось, что обещанные хаус-агентом садик принадлежит соседям, а видеомагнитофон хозяйка, кстати, сирийская писательница, давно забрала себе. Она провела нас по своей квартире, сказала, что одна комната будет заперта (там хранились её книги), а затем потребовала за аренду 200 тысяч лир в год.

Между тем мой начальник лихорадочно искал другую квартиру, причём делал это не только в рабочее время, но и в оба выходных, везде таская меня за собой. Так продолжалось три недели подряд. Однажды я полушутя пожаловался ему:

— Ну что это такое, никакой личной жизни!

— Да какая у тебя личная жизнь? — засмеялся он, прозрачно намекая, что вся моя семья в это время находилась в СССР.

В другой раз, когда меня из-за отсутствия отдыха стали мучить, несмотря на недавний отпуск, ежедневные головные боли, он начал говорить:

— Интересно ещё посмотреть квартиры рядом с Посольством.

— А мне неинтересно, — отрезал я, и он прекратил эксплуатировать меня по выходным, избрав в качестве новой жертвы знакомого сирийца, знавшего русский.

Квартиру он нашёл, пожил в ней пару месяцев, потом ему опять что-то не понравилось, и он съехал. Окончательно он поселился в третьей по счёту квартире, неподалёку от моей. К тому времени я уже подписал контракт на аренду квартиры с садиком, маленьким фонтаном и качелями рядом с нашим жилдомом. Вручив хозяину, молодому парню, чек, я попросил его дополнительно купить детскую кроватку и ванночку для третьей дочери и сделать перила на лестнице, ведущей в садик (другой вход был через подъезд дома), чтобы дети не упали.

— Мне нужно ещё дней десять, чтобы привести квартиру в порядок, — сказал он.

— Ничего, я могу подождать, — спокойно ответил я, хотя с нетерпением ждал, когда наконец уеду из гостиницы.

Хозяин квартиры повернулся к хаус-агенту, который стоял рядом, и сказал:

— Арендатор — благородный человек. Я сделаю всё, что он просит.

И он выполнил своё обещание. Не сразу, но выполнил.