Вспоминалки

Почему я стал заниматься каратэ?

На нашей свадьбе приходящий гражданский муж соседки по квартире (назову его Колей) приревновал её к одному из гостей и в коридоре вырвал из её ушей серёжки. После свадьбы он дважды заходил на кухню и при нас давал ей звонкие оплеухи. Силы были неравны (он работал грузчиком в мебельном магазине), но я всё же вскакивал с табуретки, чтобы помочь ей. Тогда он быстро разворачивался и подносил к моему лицу здоровенный кулак с грозным рыком: «Сиди!» Впрочем, это было не только опасно, но и совершенно бесполезно: она прощала ему всё и сама бы первая заявила в милицию (а у меня в тот момент было желание ударить его табуреткой по голове), если бы что-нибудь случилось с её Колей.

В дальнейшем эти безобразные сцены повторялись, но уже в её комнате. Он часто бывал пьян и совершенно не контролировал себя. Мать соседки не раз выговаривала моей жене, почему я не защищаю её дочь от Коли. Тут сразу вспоминался фильм, где такой же здоровяк Федя гонялся за субтильным студентом в очках Шуриком, но нам тогда было не до смеха.

Спустя год я как-то вернулся после занятий в институте и застал на кухне эту парочку, которая, как всегда, выясняла отношения. Было уже четыре часа. Я поставил на плиту кастрюлю и сковородку с обедом и стал его разогревать.

— Ну-ка, обожди, — грубо остановил меня Коля. — Видишь, нам нужно поговорить.

Я притворился, что не слышу его.

— Ты что, не понял? — с угрожающими нотками в голосе прохрипел он.

Пришлось уйти в комнату и ждать, пока они не закончат. Вечером жена, которая была уже на четвёртом месяце беременности, вернулась с работы и узнала о случившемся. Она страшно возмутилась и настояла на том, чтобы мы пошли к участковому.

— Коля совсем обнаглел, ведёт себя как хозяин, — сказала она. — Он в этой квартире не прописан и не имеет на это никакого права.

На следующий день соседка сказала мне, что приходили из милиции и спрашивали, где Коля. Наступил вечер. Я сидел на разобранной софе, прислонившись спиной к стене, и смотрел фильм по телевизору. Раздался звонок, потом в коридоре зашушукались. Через несколько секунд Коля с силой ударил ногой в дверь и ворвался в комнату.

— Ну, кто тут на меня в милицию нажаловался? — заорал он, размахивая своими кулачищами.

Дальнейшие действия я совершал как во сне. Схватил стоявший рядом с софой стул и в тот момент, когда Коля отвернулся, пытаясь оттолкнуть свою подругу (она кричала: «Дурак, тебя же посадят!»), опустил его на широкую спину хулигана. Он вскрикнул от неожиданности и вылетел вместе со стулом из комнаты. Тогда я быстро развернул стоявший слева от меня стол, зажал им дверь, в которую ещё раз попытался ворваться мой обидчик, и защёлкнул её на замок. Он сорвал с вешалки в коридоре мою новую куртку и стал в бешенстве топтать её ногами.

— А ну, выходи, сопляк! Придёт твоя жена — я вас обоих выкину с седьмого этажа, — грозился он.

В нашей комнате царил настоящий разгром: скатерть на столе была залита водой из опрокинувшейся вазы с цветами, картина сорвалась с гвоздя и лежала на полу у двери.

Когда жена пришла с работы, Коли уже не было. В тот же вечер мы снова пошли в милицию, но не к участковому. Дежурный занялся нашим новым заявлением, потом ехидно спросил у моей жены:

— Что же у вас муж такой слабый?

Стоявшие рядом румяные, молодцеватые милиционеры одобрительно засмеялись. На следующий день Колю с соседкой вызвал участковый, но они, разумеется, в один голос всё отрицали. Затем его разбирали на работе и даже пригрозили увольнением, если это повторится.

Между тем я, задетый обидными словами дежурного, записался в секцию каратэ и стал разгуливать по квартире в сшитом женой кимоно (соседки, заглядывавшие поболтать к ней, спрашивали: «А почему твой муж всё время ходит в пижаме?»). Потом я повесил в коридоре на стене самодельную макивару — большой мешок из вафельного полотенца, туго набитый песком, который я собрал в целлофановый пакет на дворе, — и начал ежедневно отрабатывать на ней удары, издавая пронзительные выкрики «киай» и с шумом выдыхая воздух из лёгких. На кухне я привязал к бельевой верёвке на коротком шпагате кусок полиэтилена и отрабатывал на нём удары ногами. Он раскачивался, и мне надо было, делая повороты вокруг своей оси, несколько раз попасть по нему. Эти тренировки я предпочитал делать, когда Коля обедал. Однажды он попросил меня не пылить и дать ему поесть, а позже стал обедать в комнате. Вскоре он ушёл в запой и надолго куда-то исчез.

Несмотря на огромную физическую силу, он, по словам соседки, был трусоват и вступал в драку только с заведомо слабыми соперниками. К тому же Коля был чрезвычайно мнителен и приходил в страшное волнение, если у него на подбородке, не дай бог, вскакивал маленький безобидный прыщик. Поэтому он опасался, что его драгоценному здоровью может быть нанесён вред, если вдруг ему окажут реальное сопротивление. А главное — больше не боялся его я, и он увидел во мне эту неожиданную перемену.

Как я занимался каратэ

Началось всё с того, что сын соседки по лестничной площадке, с которой дружила моя жена, сказал, что ходит в секцию каратэ в одной из школ нашего района, и я присоединился к нему. Занятия вёл учитель пения, обладатель чёрного пояса. Однажды мы вместе стояли на автобусной остановке, и я обратил внимание на то, что костяшки его указательного и среднего пальцев (кентосы) были набиты так, что почти срослись между собой. Занятия шли недолго, потому что он их как-то быстро свернул.

Однако нам с соседским мальчиком это не помешало организовать собственный зал для тренировок. В их квартире была пустая комната, недавно освобождённая жильцами, и в неё пока никто не вселился. Вначале он стеснялся: я, студент, для него, хоть и старшеклассника, был взрослым человеком. Но я сказал ему:

— Давай, не бойся, бей по-настоящему.

Запястья и лодыжки мы обёртывали эластичными бинтами. Руки после тренировок были покрыты синяками до локтей. Отец мальчика сделал нам из ножек табуретки нунчаки. Потом я их отдал кому-то. В Сирии они продавались свободно, но в СССР их нельзя было ввозить, так как они считались холодным оружием.

Во время Олимпиады-80 делегация Ирака, с которой я работал, проживала в гостинице «Россия». Тогда на каждом этаже, возле дежурного администратора, стоял человек в штатском. Я разговорился с одним из них, и он сказал, что на занятиях по физической подготовке их всех уже перевели с самбо на каратэ. А в «Интуристе», куда меня распределили по окончании института, открыли бесплатную секцию каратэ (шотокан каратэ-до). На первое занятие пришло более 50 человек, затем число желающих постепенно уменьшилось до 15–20. Тренировались мы каждый вторник и четверг в одной из школ Москвы. Первые два часа — бег вокруг зала, потом прыжки на месте, пока ноги не теряли чувствительность, упражнения на растяжку, ходьба на кентосах по залу, держа друг друга за ноги, отжимания на кулаках и пальцах (очки приходилось закреплять на голове с помощью резинки, привязанной к заушникам, чтобы они не падали на пол).

Бег вокруг зала практиковал и тренер по фехтованию, которым я занимался на первом курсе ИСАА при МГУ. Из-за плоскостопия я в школе-интернате очень плохо бегал (одноклассники шутили: «Ты — лучший по бегу среди девочек»). Кроме того, я, дыша ртом, быстро задыхался; например, вокруг школы, двух спальных корпусов и столовой не мог обежать без остановки на отдых. Во время занятий фехтованием и каратэ всем вместе надо было обежать вокруг зала несколько раз. Тогда я выработал особое «собачье дыхание»: во время бега дышал носом, рот был слегка приоткрыт, а язык болтался, как у собаки. Никто так и не заметил, что я плохо бегаю. Вообще в этих секциях я старался не отставать от других ни в чём, не давая себе поблажек, как это было в интернате.

Затем начинались тренировки собственно каратэ. Среди приёмов мне запомнился неожиданный переворот через голову с места, чтобы сблизиться с соперником, и прямой удар кулаком — то, чего я никогда не осмелился бы сделать в школьные годы. Однажды сэнсэй привёл в зал трёх симпатичных девушек с красными поясами. Одна из них досталась мне в пару. Мы должны были, сменяя друг друга, выполнять упражнения на растяжку. Она так стала меня ломать и выкручивать, что мои кости затрещали. Потом я делал с ней то же самое, но у неё была прекрасная растяжка.

К концу года занятий мы освоили все стойки, передвижения, повороты, блоки и удары руками. Что касается ног, локтей и колен, мы и так знали, как ими наносить удары, благодаря ксерокопиям различных пособий по каратэ с иллюстрациями. Кроме того, на секции нам выдали списки японских названий всех основных команд и техник, отпечатанные на пишущей машинке и размноженные.

В 1981 году кто-то из каратистов в Москве получил травму во время спарринга (как будто в других видах спорта их не было), начались проверки, и нескольких известных тренеров посадили по статье о так называемых нетрудовых доходах. Нашу секцию, как и все другие, запретили, но преподаватель психологии на курсах в Институте повышения квалификации «Интуриста», один мой сотрудник и я ещё год посещали другую школу, где занималась наша группа здоровья. Мы вместо кимоно надели обычные тренировочные костюмы и отрабатывали техники ударов и блоков в дальнем углу зала, никому не мешая.

Как я попал в историю

Раньше я уже писал о том, как за десять секунд выбрал свою будущую профессию (см. вспоминалку «Военное искусство Сунь-цзы на практике»). Нам, филологам, преподавали только историю арабских стран со сдачей не экзаменов, а зачётов. Однако ещё в детстве я увлёкся чтением исторических романов. Книга Джованьоли и фильм о Спартаке, трилогия об Иосифе Флавии и «Лже-Нерон» Фейхтвангера, блестящие кинокартины «Даки» и «Колонна» привлекли моё внимание к истории Древнего Рима. Фильм «300 спартанцев» мне тоже нравился, но читать книги по истории Древней Греции я стал гораздо позже, увлёкшись сочинениями Ксенофонта. Поскольку я учился во французской спецшколе, мимо меня, конечно, не могли пройти романы и книги по её истории: Дюма, Гюго, Анатоля Франса, Мериме, Стендаля, Бальзака, Дрюона, Стефана Цвейга и Генриха Манна; мемуары Коленкура, исторические труды Бескровного, Левандовского, Тарле и Манфреда. Самыми любимыми моими периодами были Великая французская революция и Наполеоновские войны.

Во время второй загранкомандировки в Сирии (1987—1991 годы) одной из обязанностей переводчиков Аппарата экономсоветника была доставка с почты газет и журналов. При входе в полуподвальное помещение, где располагалась бухгалтерия, стояли специальные ящики с отверстиями, куда надо было раскладывать почту по контрактам. Потом из других городов приезжали наши специалисты и забирали её. Самое интересное я читал, а затем возвращал на место. Тогда был всплеск публикаций о сталинских репрессиях, хрущёвской «оттепели» и так называемом брежневском застое.

Первый мой сирийский начальник (ему было около сорока пяти лет), заметив моё увлечение этой тематикой, однажды поинтересовался:

— А почему ты веришь этим историкам?

— Ну, есть архивные документы, свидетельства людей...

— Может, они опять врут.

Он ещё в 1988 году сказал про Горбачёва:

— Что-то не так с этой перестройкой. Мне кажется, он слишком уж гонит лошадей.

Столкнувшись в тогдашней прессе и книгах с большим объёмом фактов, неизвестными мне именами и событиями, я составил для себя рукописный справочник по упоминаемым государственным деятелям (около двухсот страниц). Вернувшись в Москву, я показал свой труд знакомому доктору исторических наук:

— О! Да вы сделали что-то вроде Who is who, — удивился он. — Я такие видел в США.

Позднее подобные справочники издавали многие авторы. Всё это пригодилось мне, когда я по совету моего друга-хасида, о котором рассказывал в нескольких вспоминалках, занялся историей моих репрессированных родственников. Мне не пришлось начинать с нуля: у меня была исходная минимальная база знаний об истории СССР сталинского периода. О том, что происходило дальше, я писал в предыдущих вспоминалках (про мои четыре поездки в Казахстан на конференции).

Каждодневный экзамен

Переводчиком советника по экономическим вопросам был его полный тёзка. Из-за этого случались недоразумения: например, он по ошибке расписывался не в своей строке при получении зарплаты, а там, естественно, стояла сумма, значительно большая, чем его. Когда я приехал, он объяснил, что меня будут привлекать к сопровождению делегаций, помощи другим сотрудникам, переводу статей из сирийских газет для составления ежемесячных экономических сборников и т.п.

— Проверять знание языка я у тебя не буду, раз ты закончил ИСАА, — сказал старший переводчик. Сам он, кстати, был выпускником МГИМО, где восточные языки преподавались хуже, чем у нас.

Спустя пару месяцев меня поставили работать с делегацией, которая вела переговоры с сирийской государственной компанией, занимавшейся выпуском резиновых изделий. Возглавлял её бригадный генерал, и в подчинении у него тоже были военные.

— Так, сперва послушаем вас, — начальственно обратился ко мне генерал (недаром говорят, что переводчик каждый день идёт на работу, как на экзамен).

Через полчаса к делу подключился местный товарищ. В результате наше соревнование закончилось вничью.

Первое время в здании Аппарата экономсоветника (АЭС) я сидел на стуле, сбоку от начальника. Потом меня переселили наверх, в приёмную нового заместителя Торгпреда по кадрам, чему я усиленно сопротивлялся. Теперь всё, что раньше я делал из любезности и с разрешения моего непосредственного начальника, приходилось исполнять как обязанность. Оттесняя его в сторону, мне постоянно подсовывали документы, которые надо срочно перевести, ссылаясь на указания Торгпреда или его заместителей. Следующим моим прибежищем стал отдел кадров, в котором я проработал до отъезда в окончательный расчёт.

В конце первого года моего пребывания в Сирии я подменял переводчика экономсоветника во время его отпуска на пару с другим, более опытным: я отвечал за письменный перевод, а он — за устный («Мы теперь с тобой, как сиамские близнецы», шутил я). Ещё спустя год однофамилец экономсоветника, который к тому времени уже был переводчиком Торгпреда, вернулся в СССР, и я недолго подменял его, пока не приехал новый. Тогда же меня избрали заместителем председателя Совета переводчиков, и я возглавил Аттестационную комиссию, которая должна была проверять знания новых переводчиков, а также раз в год — каждого (около 50 человек по всей Сирии). В бывшем здании АЭС я вывешивал графики ночных дежурств и доставки прессы, хотя по большей части мне приходилось делать всё самому. В конце третьего года загранкомандировки я в течение почти двух месяцев подменял переводчика Торгпреда во время его затянувшегося отпуска (обычно он длился 45 дней), что автоматически решило вопрос о моём продлении на четвёртый год. Позже мне прибавили зарплату.

Когда я провожал начальника в Тартус, откуда он должен был плыть на теплоходе до Одессы в окончательный расчёт, он сказал мне:

— Ты — молодец: выбрал правильную стратегию, работая на Торгпредство.

Я не стал ему объяснять, что на самом деле у меня не было никакого расчёта, и это произошло не по моей воле. Его не продлили на четвёртый год из-за напряжённых отношений с руководством и секретарём Объединённого парткома при Посольстве СССР. Когда заканчивался второй год его пребывания в Сирии (в отличие от меня, он был оформлен сразу на три года), я даже посоветовал ему пропустить отпуск, и на лето в Москву поехала только его семья. Просто уже были известны случаи, когда неугодные люди из своих отпусков назад не возвращались, а оставленные ими на квартире вещи отсылали в Союз несопровождаемым грузом. Приехав домой, он устроился завхозом в совместное предприятие.

Долой кастовость!

Дети работников советских организаций и специалистов, в том числе военных, проживавших в Дамаске, учились в школе при Посольстве СССР в САР. Были выделены специальные автобусы, которые ходили по определённому маршруту, забирали детей и после уроков отвозили обратно. В некоторых классах учились даже школьники из социалистических стран, но мест всем не хватало. За этим внимательно следили отдел кадров и директор школы. Когда я зашёл к директору и спросил, нельзя ли моей жене после родов приехать в Дамаск с детьми, он ответил, что ни старшую, ни среднюю дочь сажать некуда: всё переполнено. Одна девочка-пятиклассница, которой удалось попасть в Сирию, несколько дней бродила с портфелем по коридору школы, и директор не знал, что с ней делать.

Я успел вернуться из второго отпуска, а мест по-прежнему не было. В один прекрасный день в комнату зашёл начальник отдела кадров и сказал, что моей семье можно приезжать. К тому времени я уже переселился в новую квартиру возле жилдома. Утром к нему подъезжал РАФик и забирал детей в школу, затем привозил их обратно. Однажды старшей дочери в автобусе не оказалось. Её просто забыли, за что потом я сильно ругал водителя. К счастью, кто-то из работников Торгпредства заметил нашу дочь, одиноко стоявшую с портфелем возле Посольства, и довёз её до жилдома.

Учительница нашей средней дочери, присланная из Москвы, несмотря на хорошую учёбу, её невзлюбила. Кроме того, она искусственно разделяла учеников на три группы: дети работников Посольства, Торгпредства и Синего дома (Аппарата главного военного советника) и соответственно к ним относилась. В самом невыгодном положении оказались дети военных. Тогда я снова пошёл к директору, который однажды ездил с нами в командировку и знал меня лично. Я обрисовал ему ситуацию со средней дочерью, и он сразу понял, о ком идёт речь, хотя я не называл фамилии. В конце я рассказал про разделение учеников на три неравноправные группы и прямо спросил:

— В вашей школе что, кастовость?

Через несколько дней, когда я забирал среднюю дочь домой, ко мне подошла её учительница и горестно сказала:

— Что же вы сначала не поговорили со мной?

С тех пор она оставила нашу дочь в покое.

Эпидемия аварий

Как-то утром, в понедельник, когда я ещё жил на старой квартире, я сел в микроавтобус, который нас отвозил на работу, и вдруг водитель задал мне странный вопрос:

— Скажи, бог есть?

— Конечно, нет, — ответил я.

— Есть: твой шеф возле Хомса врезался в столб, и если бы ты поехал с ним, оказался бы на капоте.

Дело в том, что в пятницу меня впервые не пустили с ним в командировку: кому-то на следующий день понадобился переводчик. Это стало известно в последний момент, я даже пришёл на работу с вещами и был крайне недоволен. Теперь же в здании Аппарата экономсоветника все поздравляли меня, говоря, что я родился в рубашке. Заместителю Торгпреда по кадрам, который не пустил меня в командировку, я шутя сказал:

— Вы спасли отца троих детей.

Всё произошло за два километра до Хомса. В воскресенье в девять вечера мой начальник ехал из Алеппо, куда ему пришлось с полдороги вернуться, потому что он забыл у преподавателей визитку с документами, деньгами и ключами от квартиры. Машина двигалась со скоростью 65-70 км/ч, и её прижал к обочине гигантский трейлер. Тогда мой шеф выбросил нашу «Ладу» на газон, но парапет оказался слишком высоким, машина села на передний мост и потеряла управление. В результате он снёс металлический фонарный столб и разбил капот, а также, видимо, повредил задний мост, потому что крышка багажника приподнялась. Сам он отделался лёгким испугом, поскольку успел ногами упереться в педали и крепко сжать руль, о который ударился носом и грудью. Пришлось нам за ним отправиться в Хомс и вместе с машиной забирать из полиции.

Через несколько дней туда, по его следам, выехали два заместителя Торгпреда, чтобы опросить преподавателей, к которым он заходил: не был ли он пьян, хотя в полицейском протоколе об этом ничего не написали. Выяснилось лишь, что он в одной из квартир выпил бутылку пива. Когда я рассказал ему об ужасных картинах, которые нарисовали мне наши водители (я вылетаю через лобовое стекло и оказываюсь на капоте), он успокоил меня:

— Если бы ты поехал со мной, ничего бы не случилось.

Оказалось, что шеф заснул за рулём. Недаром, когда мы ездили в командировки, он просил меня всё время говорить с ним, не позволяя отключиться. Впрочем, он легко отделался — приказом Торгпреда ему объявили замечание (выговор означал бы досрочное прекращение загранкомандировки) и на три месяца отстранили от управления машиной. Пришлось нам повсюду ходить пешком или брать такси. Позднее Посольство заплатило за сбитый им столб 12 тысяч сирийских лир.

Следует упомянуть ещё один интересный факт. В день отъезда начальника в Алеппо, после обеда, я задремал и мне приснился тревожный сон, в котором он входит в квартиру одной из преподавательниц русского языка, и на её лице вдруг появляется выражение ужаса. Я пересказал этот сон по телефону одной знакомой, чтобы ещё раз убедиться в своей способности предвидеть события. Поскольку начальник находился в дороге, неудивительно, что я сразу заговорил о возможной аварии. Так и случилось.

Когда я вернулся из второго отпуска, произошла серия новых инцидентов. Двоих досрочно отправили в Союз. Один из Торгпредства, будучи пьяным, сбил человека насмерть, и для него это оказалось наилучшим выходом из положения. Вторым (не повезло, что оба случая совпали по времени) оказался мой ученик и староста арабской группы на Высших курсах иностранных языков при Госкомитете по внешнеэкономическим связям. Ответственный, во всём положительный человек, он тоже слегка выпил с делегацией и разбил машину, принадлежащую сирийской компании. Потом занял денег и заплатил ей 40 тысяч лир. За него даже ходили просить к послу, но тот разрешил лишь немного отсрочить его отъезд. Тут же какой-то военный из Синего дома сбил сирийца и попал в тюрьму. Долгое время наши люди были в шоке и боялись ездить на своих служебных машинах.

Однажды пожилой советский водитель микроавтобуса подвозил меня до дома и вдруг резко остановился, воскликнув:

— Ой, сбил!

Оказалось, в последний момент ему бросился под колёса местный мальчишка. Мы вылезли из РАФика, но никого не обнаружили. Всё было хорошо, если бы в нас сзади не врезалась легковая машина. Когда водитель вышел к нам, я объяснил ему на арабском причину резкого торможения (наш шофёр молчал):

— Ребёнок перебегал дорогу.

— И где он? — спросил сириец.

— Убежал.

— А как быть с моей машиной?

— Надо было соблюдать дистанцию.

— А, дистанцию, — повторил он за мной и уехал, даже не вызвав дорожную полицию (это был отдалённый, пустынный переулок).

На следующий день я увидел, как наш водитель вместе с другим выправляют кувалдами заднюю дверь микроавтобуса.

Напрасные хлопоты

Спустя почти два с половиной года моей работы на нашем контракте было принято решение провести конференцию преподавателей русского языка в Дамаске, в здании Советского культурного центра. Я должен был найти поблизости гостиницу, где можно было бы сразу поселить более двадцати человек. Зашёл в одну из них, начал объяснять, что нам нужно, но молодой портье-сириец даже не захотел меня выслушать.

— Speak English, please, — с надменным выражением лица сказал он мне.

— Вообще-то я говорю с вами на арабском, а не на китайском, — отрезал я и ушёл.

В следующей гостинице меня встретили по-другому. Портье сразу позвал управляющего; мы сели за стол в холле, вдали от входа, и мне принесли чай. Быстро выяснив, сколько потребуется номеров и на какой срок, он попросил меня принести гарантийное письмо от Торгпредства о том, что по окончании конференции оно обязуется оплатить все необходимые расходы.

Тут я решил совместить личные интересы со служебными. Когда-то я написал три статьи по лингвистике, все касались порядка слов в арабском литературном языке — теме моей дипломной работы. Одну напечатали в студенческом сборнике, другую (после окончания института) — в «Вестнике МГУ. Серия: Языкознание», третью предложили опубликовать в виде тезисов, но я тогда проходил срочную военную службу в Сирии, приехал в отпуск и не успел этим заняться (получить разрешение в Главлите и т.д.). Теперь я написал жене, чтобы она прислала из Москвы нужные материалы. Я собирался подготовить доклад «Вопросы изучения порядка слов русской речи в арабской аудитории» и выступить на конференции, которая состоялась 19—22 января 1990 года. Доклад вошёл в сборник, который я потом получил вместе с другими участниками. Все русисты, прибывшие в Дамаск, благополучно расселились в гостинице, поэтому я мог спокойно присутствовать на заседаниях разных секций. На конференции я встретил свою бывшую преподавательницу, красивую армянку с чарующей улыбкой, благодаря которой на втором курсе ИСАА при МГУ я полюбил арабский язык, поначалу не дававшийся мне.