Морской ястреб

Глава II

Розамунда

Вскоре после ухода гостя сэр Оливер вновь обрел спокойствие. Но едва остыв и сумев трезво оценить положение, он вновь пришел в ярость от одной мысли о том, в какое неистовство впал, — ведь эта вспышка гнева воздвигла новые преграды перед ним и Розамундой вдобавок к тем немалым, что уже стояли на их пути. Буря его гнева развернулась на сто восемьдесят градусов и устремилась прямиком на сэра Джона Киллигру. С ним следовало покончить немедленно. Непременно, клянусь небесным светом!

Он громогласно потребовал позвать Ника и принести сапоги.

— Где мастер Лайонел? — спросил он, когда слуга подал обувь.

— Только что вернулся со службы, сэр Оливер.

— Позови его сюда.

В ответ на зов незамедлительно явился единокровный брат сэра Оливера — стройный юноша, уродившийся в мать, вторую жену беспутного Ральфа Трессилиана. Он был столь же не похож на сэра Оливера телом, сколь и душой. Он обладал мягкой, почти женственной красотой: нежная белая кожа, золотые кудри и глубокие синие глаза. В нем сквозило очарование юношеской грации — шел ему всего двадцать первый год, — а одевался он с тщательностью заправского придворного щеголя.

— К тебе заходил этот щенок Годолфин? — спросил он, переступая порог.

— Да, — буркнул сэр Оливер. — Он пришел поведать мне кое-какие вещи и кое-что услышать в ответ.

— Ха! Я разминулся с ним у самых ворот, и он даже не соизволил ответить на мое приветствие. Несносный, спесивый щенок.

— Ты неплохо разбираешься в людях, Лал. — Сэр Оливер поднялся, уже обутый в ботфорты. — Я направляюсь в Арвенак, обменяться парой любезностей с сэром Джоном.

Его сжатые губы и решительный вид говорили красноречивее любых слов, так что Лайонел в тревоге схватил его за руку:

— Ты ведь не собираешься… ты не…?

— Именно это я и собираюсь сделать. — И он с нежностью похлопал брата по плечу, словно стремясь унять его явный испуг. — Сэр Джон, — пояснил он, — слишком много болтает языком. Этот порок требует исправления. Я еду преподать ему урок безмолвия.

— Быть беде, Оливер.

— Для него — непременно. Если человеку угодно распускать обо мне слухи, будто я пират, работорговец, убийца и Бог весть кто еще, пусть будет готов к последствиям. Но что-то ты припозднился, Лал. Где ты пропадал?

— Я ездил до самого Малпаса.

— До самого Малпаса? — Глаза сэра Оливера привычно сузились. — До меня доходят слухи, какой именно магнит влечет тебя в те края, — заметил он. — Будь осторожен, мальчик. Ты слишком часто наведываешься в Малпас.

— Что ты хочешь этим сказать? — несколько сухо осведомился Лайонел.

— Лишь то, что ты сын своего отца. Помни об этом и старайся не ступать на его стезю, дабы не кончить так же, как он. О его похождениях мне только что напомнил любезный мастер Питер. Не езди так часто в Малпас, вот и все.

Впрочем, рука, которую он по-отечески положил на плечи младшего брата, и теплота его объятия делали любую обиду на это предостережение невозможной.

Когда Оливер уехал, Лайонел сел обедать, а старый Ник остался прислуживать ему. Юноша почти не притронулся к еде и за всю трапезу не проронил ни слова. Он был глубоко задумчив. В мыслях он неотступно следовал за братом, отправившимся в Арвенак вершить возмездие. Киллигру был не робкого десятка, а опытным бойцом, закаленным солдатом и моряком. Если с Оливером случится беда…

Он содрогнулся от этой мысли; а затем, словно против собственной воли, его разум принялся подсчитывать выгоды для себя самого. Его положение круто переменится, подумал он. В ужасе он попытался отогнать столь омерзительную мысль, но она возвращалась вновь и вновь. Она упорно не желала уходить. Она принуждала его взглянуть в лицо собственным обстоятельствам.

Всем, что имел, он был обязан щедрости брата. Их беспутный родитель умер так, как обычно умирают подобные люди: оставив после себя заложенные поместья и кучу долгов; даже сам дом Пенарроу был заложен, а вырученные под заклад деньги — пропиты, спущены в кости или растрачены на бесчисленных любовниц Ральфа Трессилиана. Тогда Оливер продал небольшое именьице близ Хелстона, доставшееся ему от матери, и вложил вырученные средства в экспедицию на Испанский Мэйн. Он снарядил корабль, набрал команду и отплыл с Хокинсом в один из тех походов, которые сэр Джон Киллигру имел полное право счесть пиратскими набегами.

Оливер вернулся с богатой добычей в звонкой монете и драгоценных камнях, коей хватило, чтобы снять долги с родового гнезда Трессилианов. Затем он вышел в море снова и вернулся еще богаче. А Лайонел тем временем оставался дома и жил в свое удовольствие. Он обожал праздность. Его натура была от природы ленивой, со склонностью к расточительным, пышным вкусам, столь свойственным бездельникам. Он не был рожден для тяжелого труда и борьбы, и никто не пытался исправить этот изъян в его характере. Порой он задавался вопросом, какое будущее ждет его, если Оливер женится. Он опасался, что жизнь его уже не будет столь беззаботной, как прежде. Но по-настоящему глубокого страха он не испытывал. Людям подобного склада вовсе не свойственно излишне беспокоиться о грядущем. Когда мысли о будущем вызывали у него мимолетную тревогу, он мгновенно отмахивался от них, рассудив, что Оливер любит его и никогда не оставит без средств к роскошной жизни.

В этом он был совершенно прав. Оливер заменил ему отца. Когда их родителя привезли домой умирать от раны, нанесенной оскорбленным мужем — а кончина этого грешника являла собой поистине жуткое зрелище с его поспешным, паническим раскаянием, — он вверил Лайонела заботам старшего сына. В ту пору Оливеру было семнадцать, а Лайонелу — двенадцать. Но Оливер казался настолько взрослее своих лет, что дважды овдовевший Ральф Трессилиан привык во всем полагаться на этого стойкого, решительного и властного первенца. Именно ему на смертном одре старик излил горькую исповедь о беспутно прожитой жизни и о том плачевном состоянии, в котором оставлял свои дела, не обеспечив сыновей. За Оливера он был спокоен. Словно прозревая будущее, как то бывает с людьми на краю могилы, он чувствовал, что Оливер принадлежит к породе тех, кто берет от мира все, кто рожден побеждать. Все его тревоги касались Лайонела, чью натуру он тоже угадал с поразительной проницательностью. Отсюда и слезная мольба позаботиться о мальчике, и готовность Оливера стать для младшего брата и отцом, и матерью, и защитником.

Все это проносилось в уме Лайонела, пока он сидел за столом, и вновь он боролся с отвратительной, навязчивой мыслью: случись с братом худшее в Арвенаке, сколь велика будет его собственная выгода; то, чем он пользуется сейчас из чужой милости, перейдет в его безраздельное владение. Какой-то бес нашептывал ему насмешливую подсказку, что умри Оливер — и его собственная скорбь продлится недолго. Но тут, в ужасе отпрянув от голоса столь омерзительного эгоизма, заставлявшего его содрогаться в моменты просветления, он вспомнил неизменную, беспредельную преданность Оливера; вспомнил всю ту нежную заботу и доброту, которыми старший брат осыпал его все эти годы, и проклял гниль собственного разума, способного впускать подобные помыслы.

Так глубоко потрясла его эта внутренняя буря, эта ожесточенная схватка меж совестью и себялюбием, что он внезапно вскочил на ноги с криком, сорвавшимся с губ:

— Vade retro, Sathanas!

Старый Николас испуганно вскинул голову и увидел, что лицо юного хозяина смертельно бледно, а на лбу выступили крупные капли пота.

— Мастер Лайонел! Мастер Лайонел! — встревоженно воскликнул старик, вглядываясь в него своими маленькими блестящими глазками. — Что с вами, сэр?

Лайонел отер со лба пот:

— Сэр Оливер отправился в Арвенак вершить расправу.

— Вот как, сэр? — отозвался Ник.

— Он поехал наказать сэра Джона за клевету.

Широкая ухмылка озарила обветренное лицо старика:

— Неужто? Ей-богу, давно пора! Сэр Джон больно распустил язык.

Лайонел с изумлением воззрился на слугу, пораженный его непоколебимой уверенностью в исходе поединка.

— Неужели… неужели ты не боишься, Николас?.. — Он не договорил, чего именно. Но слуга понял и ухмыльнулся еще шире:

— Бояться? Чего ради! Я за сэра Оливера ни капли не боюсь, и вы не бойтесь. Сэр Оливер вернется к ужину с волчьим аппетитом — драка на него завсегда только так и действует.

Уверенность слуги полностью оправдалась событиями, хотя из-за небольшой оплошности сэр Оливер и не довел задуманное до конца. В гневе, чувствуя себя оскорбленным, он был — как не устает повторять его летописец и в чем вы сами убедитесь, прежде чем история подойдет к концу, — наделен тигриной беспощадностью. Он скакал в Арвенак с твердым намерением убить клеветника. Ничто меньшее его не устроило бы.

Прибыв в этот великолепный зубчатый замок рода Киллигру, охранявший вход в эстуарий реки Фал — с его башен открывался вид на всю округу вплоть до мыса Лизард в пятнадцати милях к югу, — он застал там Питера Годолфина. Именно из-за присутствия Питера сэр Оливер бросил обвинения сэру Джону более сдержанно и официально, нежели собирался. Он желал не просто призвать клеветника к ответу, но и обелить себя в глазах брата Розамунды, заставив того осознать всю мерзость наветов сэра Джона и их истинную подоплеку.

Впрочем, сэр Джон сам сделал шаг навстречу ссоре. Его ненависть к «Пенарроускому пирату» — как он прозвал сэра Оливера — делала его столь же готовым к схватке, как и его гостя.

Они удалились в глухой уголок оленьего парка, и там сэр Джон — сухопарый, желчный джентльмен лет тридцати — ринулся на сэра Оливера со шпагой и кинжалом, вложив в этот выпад всю ту ярость, с какой прежде орудовал языком. Но его неистовый натиск не дал ровным счетом ничего. Сэр Оливер явился с определенной целью, а он был из тех людей, кто никогда не отступает от задуманного.

Не прошло и трех минут, как все было кончено: сэр Оливер тщательно вытирал клинок, в то время как сэр Джон лежал на траве, задыхаясь от кашля, под присмотром побелевшего как полотно Питера Годолфина и перепуганного конюха, взятого в качестве необходимого свидетеля.

Сэр Оливер вложил оружие в ножны, надел камзол и подошел к поверженному врагу, критически оглядев его:

— Полагаю, я заставил его замолчать лишь ненадолго, — произнес он. — И признаюсь, надеялся справиться получше. Впрочем, надеюсь, этого урока хватит, и он впредь воздержится от лжи — по крайней мере, на мой счет.

— Вы глумитесь над поверженным? — гневно вскричал мастер Годолфин.

— Упаси Бог! — трезво возразил сэр Оливер. — В моем сердце нет насмешки. В нем, поверьте, нет ничего, кроме сожаления — сожаления о том, что я не довел дело до конца. Я пришлю помощь из замка, когда буду выезжать. Желаю вам доброго дня, мастер Питер.

Из Арвенака он поскакал в объезд через Пенрин. Однако направился он не домой. У ворот Годолфин-Корта, возвышавшегося над мысом Трефьюзис и открывавшего вид на рейд Каррик-Роудс, он придержал коня. Въехав под старинную арку, он спешился на булыжную мостовую двора и объявил, что желает видеть мистресс Розамунду.

Он застал ее в девичьем покое — светлой угловой башенной комнате на восточной стороне дома, чьи окна выходили на великолепную гладь залива и лесистые холмы вдали. Она сидела с книгой на коленях в глубокой нише высокого окна, когда он вошел, предваренный Салли Пентрит, ее камеристкой, некогда бывшей ее кормилицей.

Розамунда поднялась с радостным возгласом, едва его фигура возникла в дверях — косяк был едва ли достаточно высок, чтобы впустить его без поклона, — и замерла, глядя на него через комнату сияющими глазами с вспыхнувшим на щеках румянцем.

Стоит ли описывать ее красоту? В дни той громкой известности, в пучину которой ее вскоре ввергнет сэр Оливер Трессилиан, едва ли нашелся в Англии поэт, не воспевший грацию и прелесть Розамунды Годолфин, и довольно этих стихотворных строк дошло до наших дней. Как и ее брат, она была златовласой и божественно высокой, хотя в силу юности девичья фигура ее казалась почти чересчур тонкой для такого роста.

— Я не ждала вас так рано… — начала она, но тут же заметила странную суровость на его лице. — Что… что случилось? — воскликнула она, повинуясь тревожному предчувствию.

— Ничего такого, что должно пугать тебя, радость моя, хотя это может тебя огорчить. — Он обнял ее за тонкую талию над пышным фижменным платьем, бережно подвел к креслу и сам опустился рядом на оконное сиденье. — Ты ведь питаешь привязанность к сэру Джону Киллигру? — спросил он, то ли утверждая, то ли вопрошая.

— Да, конечно. Он был нашим опекуном, пока брат не достиг совершеннолетия.

Сэр Оливер поморщился:

— Вот в том-то и беда. Так вот: я только что едва не убил его.

Она отпрянула в глубь кресла; на ее лице отразился ужас, кровь отхлынула от щек. Он поспешил объяснить причины, толкнувшие его на этот шаг; вкратце поведал о клевете, которую распускал сэр Джон, дабы выместить злобу за поражение в споре о королевской лицензии на застройку в Смитике.

— Это не имело бы значения, — заключил он. — Я знал, что эти сплетни ходят по округе, и относился к ним с тем же презрением, с каким отношусь к их сочинителю. Но он пошел дальше, Роза: он отравил разум твоего брата и раздул в нем дремавшую вражду, что разделяла наши семьи во времена моего отца. Сегодня Питер явился ко мне с явным намерением затеять ссору. Он нанес мне такие оскорбления, каких еще ни один человек не смел мне бросить в лицо.

Она вскрикнула, и без того сильная ее тревога удвоилась. Он мягко улыбнулся:

— Не бойся, я не причинил ему вреда. Он твой брат и потому священен для меня. Он пришел объявить, что помолвка меж нами невозможна, запретил мне переступать порог Годолфин-Корта, в лицо обозвал меня пиратом и кровопийцей и надругался над памятью моего отца. Я проследил этот яд до самого источника в лице Киллигру и поскакал прямиком в Арвенак, дабы навсегда заставить замолчать этот фонтан лжи. Мне не удалось сделать все так основательно, как хотелось бы. Видишь, я честен с тобой, моя Роза. Быть может, сэр Джон выживет; коли так, надеюсь, урок пойдет ему впрок. Я примчался к тебе, — подытожил он, — дабы ты услышала правду из моих уст, прежде чем явится кто-то другой и очернит меня лживыми россказнями.

— Ты… ты говоришь о Питере? — выдохнула она.

— Увы, — вздохнул он.

Она сидела неподвижно, бледная, глядя прямо перед собой и избегая взгляда сэра Оливера. Наконец она заговорила:

— Я не умею читать в сердцах, — произнесла она тихим, печальным голосом. — Откуда мне знать людей, если я всего лишь девушка, прожившая затворницей? Мне говорили о тебе, что ты человек буйного и жестокого нрава, скорый на расправу, злопамятный и беспощадный во вражде.

— Ты тоже наслушалась речей сэра Джона, — пробормотал он и коротко усмехнулся.

— Все это мне говорили, — продолжала она, словно не слыша его, — и всему этому я отказывалась верить, ибо мое сердце было отдано тебе. Но… но что ты доказал сегодня?

— Свое долготерпение, — отрезал он.

— Долготерпение? — эхом отозвалась она, и губы ее скривились в горькой, усталой усмешке. — Ты надо мной смеешься!

Он принялся терпеливо объяснять:

— Я рассказал тебе, что натворил сэр Джон. Я сказал тебе, что о большей части его козней — особенно обо всем, что касалось моей чести, — мне было известно давным-давно. И все же я сносил это молча, с презрением. Разве это свидетельство жестокости и вспыльчивости? Что это, как не долготерпение? Но когда он довел свою мелочную торгашескую злобу до того, что попытался лишить меня единственного счастья в жизни и подослал твоего брата оскорбить меня, я все равно проявил сдержанность: понял, что твой брат — лишь орудие, и пошел прямиком к руке, сжимавшей его. Зная о твоем добром отношении к сэру Джону, я дал ему такую поблажку, какой не дал бы ни один дворянин в Англии.

Видя, что она по-прежнему избегает смотреть на него и сидит, оцепенев от ужаса при мысли, что любимый мужчина обагрил руки кровью человека, к которому она тоже была привязана, он заговорил еще горячее. Он опустился на колени подле ее кресла и сжал своими сильными жилистыми руками ее тонкие пальцы, безвольно лежавшие на коленях.

— Роза, — воззвал он, и в его глубоком голосе зазвучала мольба, — выбрось из головы все чужие наветы! Подумай лишь о том, что произошло. Представь, что мой брат Лайонел пришел бы к тебе и, пользуясь властью опекуна, поклялся, что ты никогда не выйдешь за меня, поклялся расстроить наш брак, заявив, будто ты недостойна с честью носить мое имя; и представь, что вдобавок он осыпал бы бранью память твоего покойного отца — что ответила бы ты ему? Ответь, Роза! Будь честна со мной и с собой. Поставь себя на мое место и скажи по совести: можешь ли ты осуждать меня за содеянное? Сильно ли это отличается от того, что захотела бы сделать ты сама в подобном случае?

Теперь ее взор обратился к его запрокинутому лицу, каждая черта которого молила о пощаде и беспристрастном суде. Лицо девушки дрогнуло, в нем промелькнуло смятение, сменившееся почти яростной решимостью. Она положила руки ему на плечи и заглянула глубоко в его светлые глаза:

— Клянешься ли ты мне, Нолл, что все было именно так, как ты рассказал, — что ты ничего не добавил и не утаил, дабы выставить себя в лучшем свете?

— Тебе нужны от меня клятвы? — с укоризной спросил он, и она увидела, как тень печали легла на его чело.

— Если бы они были мне нужны, я бы не любила тебя, Нолл. Но в такой час мне нужно твое собственное заверение. Будь великодушен, пойми меня: дай мне силы выстоять против всего, что станут говорить потом!

— Бог мне свидетель, я сказал тебе чистую правду, — торжественно произнес он.

Она уронила голову ему на плечо и тихо заплакала, обессиленная этой бурей чувств, ставшей развязкой всего того, что она втайне выстрадала с тех пор, как он начал свататься к ней.

— Тогда, — прошептала она, — я верю, что ты поступил правильно. Я верю, что ни один человек чести не мог поступить иначе. Я должна верить тебе, Нолл, ибо если я усомнюсь, мне останется лишь потерять веру во все на свете и лишиться надежды. Ты подобен пламени, что объяло лучшую часть моей души и сожгло ее дотла, дабы хранить этот пепел в своем сердце. Я счастлива, пока ты верен мне.

— Я вечно буду верен тебе, любимая, — с жаром прошептал он. — Да и могу ли я быть иным, когда ты сама ниспослана мне, дабы сделать меня лучше?

Она вновь взглянула на него и теперь улыбнулась сквозь слезы грустной, нежной улыбкой:

— И ты будешь терпелив с Питером? — взмолилась она.

— У него не хватит сил рассердить меня, — пообещал он. — В этом я тоже клянусь. Знаешь ли ты, что сегодня он ударил меня?

— Ударил тебя?! Ты не говорил мне об этом!

— Моя ссора была не с ним, а с негодяем, который его подослал. Я лишь посмеялся над ударом. Разве он не свят для меня?

— В глубине души он добр, Нолл, — продолжала она. — Со временем он полюбит тебя так, как ты того заслуживаешь, и ты поймешь, что и он достоин твоей любви.

— Он достоин ее уже сейчас — за ту любовь, что питает к тебе.

— И ты будешь помнить об этом все то недолгое время ожидания, что неизбежно предстоит нам?

— Я никогда не стану думать иначе, радость моя. А пока я стану избегать встреч с ним, и, дабы не навлечь беды, коли он запретит мне бывать в Годолфин-Корте, я просто не стану приходить сюда. Меньше чем через год ты станешь совершеннолетней, и никто не посмеет указывать тебе. Что такое год, когда столь великая надежда смиряет любое нетерпение?

Она провела ладонью по его щеке:

— Ты всегда так ласков со мной, Нолл, — с нежностью прошептала она. — Я не могу поверить, что ты бываешь жесток с кем-то, как о тебе говорят.

— Не слушай их, — ответил он. — Быть может, во мне и было нечто подобное, но ты очистила меня, Роза. Какой мужчина, любя тебя, посмел бы не быть кротким? — Он поцеловал ее и поднялся: — Мне пора идти. Завтра утром я пойду берегом к мысу Трефьюзис. Если тебе случайно захочется прогуляться в тех же краях…

Она рассмеялась и тоже поднялась:

— Я буду там, милый Нолл.

— Отныне так будет безопаснее всего, — заверил он с улыбкой и простился с ней.

Она проводила его до верхней площадки лестницы и с гордостью в сияющих глазах смотрела, как спускается этот статный, могучий и властный мужчина, безраздельно отдавший ей свое сердце.

Глава III

Кузница

Осмотрительность сэра Оливера, поспешившего первым принести Розамунде весть о событиях того дня, подтвердилась вскоре, когда мастер Годолфин вернулся домой. Он тотчас отправился на поиски сестры; будучи в состоянии духа, подавленном страхом и скорбью за сэра Джона, уязвленным самолюбием после встречи с сэром Оливером и порожденной всем этим яростью, он держался грубо и вызывающе.

— Сударыня, — выпалил он без обиняков, — сэр Джон, похоже, при смерти.

Поразительный ответ сестры — поразительный для него — ничуть не способствовал умиротворению его взвинченных чувств.

— Я знаю, — отозвалась она. — И полагаю, он заслужил не меньшего. Тому, кто сеет клевету, следует быть готовым к ее жатве.

Он долго и яростно глядел на нее в гробовом молчании, затем разразился бранью и, наконец, принялся осыпать упреками за бессердечие, объявив, что этот подлый пес Трессилиан попросту околдовал ее.

— Какое счастье для меня, — невозмутимо ответила она, — что он побывал здесь раньше тебя и поведал мне правду об этом происшествии. — Но затем напускное спокойствие и гнев, с коим она встретила его нападки, покинули ее: — О, Питер, Питер! — в муке вскричала она. — Я молюсь, чтобы сэр Джон поправился. Я места себе не нахожу от горя! Но будь справедлив, умоляю тебя! Сэр Оливер рассказал мне, как жестоко его вынудили взяться за оружие.

— Его вынудят еще пуще, клянусь жизнью пред Господом! Если ты думаешь, будто это сойдет ему с рук…

Она припала к его груди, умоляя не раздувать ссору дальше. Она заговорила о своей любви к сэру Оливеру, объявила о твердом намерении выйти за него замуж вопреки любым препятствиям, что, впрочем, ничуть не смягчило брата. И все же из-за глубокой привязанности, с детских лет связывавшей их обоих, он в конце концов уступил настолько, что пообещал: если сэр Джон выживет, он сам не станет преследовать обидчика. Но если сэр Джон умрет — что было весьма вероятно, — честь обяжет его отомстить за дело, к коему он сам приложил руку.

— Я вижу этого человека насквозь, точно раскрытую книгу, — с юношеским бахвальством провозгласил юноша. — В нем сидит дьявольская изворотливость, но меня ему не провести. Он метил в меня, нанося удар Киллигру! Из-за того, что ты нужна ему, Розамунда, он не посмел — как сам мне прямо и заявил — тронуть меня, как бы я его ни провоцировал, даже когда дело дошло до удара. Он мог бы убить меня за это, но знал, что тем самым воздвигнет непреодолимую стену между вами. О, он расчетлив, как все бесы преисподней! И вот, чтобы смыть нанесенное мной бесчестье, он сваливает вину на Киллигру и едет убивать его, надеясь к тому же, что это послужит предостережением мне. Но если Киллигру умрет…

И так он продолжал разглагольствовать, наполняя ее кроткое сердце невыразимой болью при виде этой растущей вражды между двумя мужчинами, которых она любила больше всего на свете. Случись так, что один убьет другого, она знала: больше она никогда не сможет взглянуть в лицо оставшемуся в живых.

Она воспрянула духом, лишь вспомнив священную клятву сэра Оливера в том, что жизнь ее брата будет неприкосновенна для него, что бы ни стряслось. Она верила ему; она полагалась на его слово и на ту редкую внутреннюю силу, которая позволяла ему избрать путь, не под силу ни одному слабому человеку. От этих раздумий гордость за жениха лишь крепла, и она благодарила Бога за возлюбленного, бывшего во всех отношениях истинным исполином среди смертных.