Морской ястреб

Но сэр Джон Киллигру не умер. Около недели он балансировал между этим и лучшим миром, после чего пошел на поправку. К октябрю он уже начал выходить: исхудавший, бледный, потерявший половину прежнего веса — сущая тень прежнего человека.

Один из первых своих визитов он нанес в Годолфин-Корт. Он приехал предостеречь Розамунду от опрометчивой помолвки, сделав это по настоятельной просьбе ее брата. Однако в его увещеваниях странным образом недоставало той силы убеждения, на которую рассчитывал юноша.

Странность заключалась в том, что, заглянув в лицо смерти и ощутив, как меркнут все земные интересы, сэр Джон честно взглянул правде в глаза и пришел к выводу — невозможному для него в добром здравии, — что получил по заслугам. Он осознал, что поступил недостойно, пусть даже в пылу спора и не отдавал себе в этом отчета; что оружие, коим он сражался против сэра Оливера, не пристало джентльмену и не способно принести чести. Он понял, что позволил давней вражде с домом Трессилианов, раздутой недавней обидой из-за лицензии на строительство в Смитике, помрачить рассудок и внушить себе, будто сэр Оливер действительно таков, каким он его выставлял. Он признал, что немалую роль тут сыграла и зависть. Морские походы принесли сэру Оливеру богатство, и с помощью этого богатства он вновь укреплял влияние Трессилианов, столь безбожно подорванное Ральфом Трессилианом, угрожая затмить значение рода Киллигру из Арвенака.

И все же, пойдя на попятную, он не был готов признать сэра Оливера Трессилиана достойным супругом для Розамунды Годолфин. Ее и ее брата вверил его заботам их покойный отец, и он благородно нес бремя опекунства до самого совершеннолетия Питера. Его привязанность к Розамунде была нежна, как любовь жениха, но умерялась сугубо отеческим чувством. Он едва ли не боготворил девушку, и в конечном счете, очистив разум от предвзятости, все же находил в Оливере Трессилиане слишком много отталкивающего, а мысль о том, что тот станет мужем Розамунды, была ему глубоко противна.

Прежде всего сказывалась дурная кровь Трессилианов — печально известная дурная порода, никогда не проявлявшаяся столь вопиюще, как в покойном Ральфе Трессилиане. Оливер попросту не мог избежать этого тлетворного наследия, да и сэр Джон не замечал в нем ни малейших признаков исправления. В нем бурлило все то же традиционное буйство Трессилианов. Он был вспыльчив и груб, а пиратское ремесло, к коему он приложил руку, из всех возможных занятий лучше всего подходило его натуре. Он был резок и деспотичен, не терпел возражений и привык безжалостно топтать чужие чувства. Разве такой человек, спрашивал себя рыцарь со всей искренностью, пара Розамунде? Может ли он доверить счастье девушки подобному человеку? Разумеется, нет.

Посему, едва встав на ноги, он отправился увещевать ее, почитая сие своим долгом и повинуясь мольбам мастера Питера. Однако, памятуя о своей прежней несправедливости, он старался скорее преуменьшать, нежели преувеличивать доводы.

— Но, сэр Джон, — возразила она, — если каждого человека судить по грехам его предков, мало кто избежит осуждения. Где же вы найдете мне мужа, заслуживающего вашего одобрения?

— Его отец… — начал сэр Джон.

— Не говорите мне о его отце, скажите о нем самом! — оборвала она.

Он нетерпеливо нахмурился — они сидели в ее светлице над рекой:

— Я как раз подхожу к этому, — отозвался он с легким раздражением, ибо эти перебивания, заставлявшие держаться сути дела, лишали его главных аргументов. — Впрочем, довольно и того, что многие из дурных наклонностей отца он унаследовал, о чем свидетельствует сам его образ жизни. А в том, что он избежал прочих пороков, нас сможет убедить лишь будущее.

— Иными словами, — насмешливо, но вполне серьезно заметила она, — мне следует дождаться, пока он не умрет от старости, дабы окончательно удостовериться, что в нем нет грехов, делающих его неподходящим мужем?

— Нет, нет! — вскричал он. — Боже правый, до чего же ты упряма!

— Это ваше упрямство, сэр Джон. Я лишь отражаю его, точно зеркало.

Он заерзал в кресле и крякнул:

— Ну пусть будет так! — огрызнулся он. — Поговорим о тех свойствах, кои он уже выказывает. — И сэр Джон принялся перечислять их.

— Но ведь это лишь ваше мнение о нем — лишь то, что вы сами о нем думаете!

— Так думает весь свет!

— Но я собираюсь выйти замуж за человека не из-за того, что думают о нем другие, а из-за того, что думаю о нем я сама. На мой взгляд, вы жестоко клевещете на него. Я не нахожу в сэре Оливере подобных пороков.

— Я как раз и молю тебя не выходить за него, дабы избавить от подобного открытия!

— Но пока я не выйду за него, я никогда не сделаю такого открытия; а пока я его не сделаю, я буду продолжать любить его и желать стать его женой. Неужели вся моя жизнь должна пройти в этих пререканиях? — Она звонко рассмеялась, подошла и встала подле него.

Она обняла его за шею, точно родного отца, как привыкла делать изо дня в день на протяжении последних десяти лет, заставив рыцаря почувствовать себя глубоким старцем. Рукой она ласково провела по его лбу:

— Ну вот, опять эти сердитые морщины дурного настроения! — весело воскликнула она. — Вы разбиты наголову женским умом, и вам это не по вкусу!

— Я разбит женским своеволием — упрямым нежеланием видеть очевидное!

— Вам нечего мне показать, сэр Джон.

— Нечего? Неужто все сказанное мною — ничто?

— Слова — это не вещи; суждения — не факты. Вы говорите, что он такой, сякой и этакий. Но когда я спрашиваю, на каких фактах вы строите свой суд, единственным ответом служит лишь то, что вам так кажется. Ваши помыслы могут быть честными, сэр Джон, но логика ваша никуда не годится. — И она снова рассмеялась при виде его растерянности. — Полноте, поступите как честный и справедливый судья: назовите мне хоть один его поступок — хоть одно деяние, о котором вам достоверно известно, — подтверждающее ваши слова. Ну же, сэр Джон!

Он с досадой поглядел на нее, а затем не выдержал и улыбнулся:

— Плутовка! — воскликнул он (и в один далекий день ему суждено было вспомнить эти слова). — Если ему когда-нибудь доведется предстать перед судом, я не пожелаю ему лучшего защитника, чем ты!

Тотчас развивая успех, она поцеловала его в щеку:

— А я не пожелала бы ему более честного судьи, чем вы.

Что оставалось делать бедному джентльмену? Лишь то, что он и сделал: оправдать ее слова и немедленно отправиться к сэру Оливеру, дабы положить конец их ссоре.

Признание вины было принесено с благородным достоинством, и сэр Оливер принял его со столь же искренним великодушием. Однако, когда речь зашла о мистресс Розамунде, сэр Джон, движимый чувством долга перед воспитанницей, проявил меньше покладистости. Он объявил, что, поскольку не может заставить себя считать сэра Оливера подходящей партией для девушки, ничто из сказанного им ныне не должно вводить сэра Оливера в заблуждение, будто он дает согласие на этот союз.

— Впрочем, — добавил он, — это не означает, что я стану чинить препятствия. Я не одобряю этого брака, но умываю руки. Пока она не достигнет совершеннолетия, ее брат будет отказывать в согласии. После этого дело перестанет касаться как его, так и меня.

— Надеюсь, — произнес сэр Оливер, — он проявит не меньшее благоразумие. Впрочем, каков бы ни был его взгляд, это не имеет значения. В остальном же, сэр Джон, я благодарю вас за прямоту и счастлив знать, что если и не могу числить вас среди друзей, то, по крайней мере, избавлен от необходимости видеть в вас врага.

Но если сэра Джона удалось склонить к нейтралитету, то ненависть мастера Питера ничуть не угасла; напротив, она разгоралась с каждым днем, и вскоре возникло новое обстоятельство, подлившее масла в огонь, о чем сэр Оливер даже не подозревал.

Он знал, что его брат Лайонел почти ежедневно наведывается верхом в Малпас, и знал истинную цель этих поездок. Ему было известно о даме, державшей там некое подобие светского салона для провинциальных щеголей из Труро, Пенрина и Хелстона; знал он и о той дурной славе, что тянулась за ней из Лондона, — славе, послужившей истинной причиной ее бегства в деревню. Он высказал брату несколько горьких и неприятных истин на ее счет в качестве предостережения, и тогда они впервые едва не поссорились всерьез.

После этого Оливер больше не заговаривал о ней. Он знал, что при всей своей лености Лайонел бывает на редкость упрям, и достаточно хорошо изучил человеческую природу, чтобы понимать: вмешательство лишь вколотит клин между братьями, ничуть не достигнув цели. Посему Оливер покорно пожал плечами и смолк.

На этом он оставил дело и больше никогда не упоминал ни Малпас, ни царившую там сирену. А тем временем осень сменилась зимой, и с наступлением ненастных дней у сэра Оливера и Розамунды стало меньше возможностей для встреч. В Годолфин-Корт он не ездил, зная, что она этого не желает; да и сам полагал за благо держаться подальше, дабы не навлечь ссоры с хозяином дома, запретившим ему появляться в поместье. В ту пору он редко виделся с Питером Годолфином, а при редких случайных встречах они обменивались лишь сухощавым, едва заметным поклоном.

Сэр Оливер был совершенно счастлив, и люди вокруг замечали, насколько мягче стал звучать его голос, насколько приветливее сделалось лицо, прежде казавшееся надменным и суровым. Он ждал грядущего счастья с уверенностью бессмертного в завтрашнем дне. Все, чего требовала от него Судьба, было терпение, и он нес эту службу легко и радостно, уповая на скорую награду. Год близился к концу; не успеет минуть следующая зима, как в доме Пенарроу появится хозяйка. Это казалось ему столь же неизбежным, как смена времен года.

И все же, несмотря на безграничную уверенность, на все терпение и радость, порой его охватывала необъяснимая, смутная тревога — подсознательное предчувствие беды, зреющей в утробе Судьбы. Пытаясь бороться с этим гнетом, пытаясь облечь его в доводы рассудка, он не находил ни единой зацепки и в итоге решал, что сама безмерность счастья тяготит его душу, порождая порой щемящую тяжесть в груди, словно стремясь осадить ее радостный полет.

Однажды, за неделю до Рождества, ему понадобилось съездить по какому-то пустячному делу в Хелстон. Полнедели над побережьем бушевала метель, удерживая его взаперти у камина, пока снежные сугробы укутывали округу слой за слоем. На четвертый день буря улеглась, выглянуло солнце, небо очистилось от туч, и вся земля оделась в ослепительно белое, залитое солнечным светом покрывало. Сэр Оливер велел оседлать коня и в одиночестве отправился в путь по скрипучему снегу.

Он повернул к дому в начале пополудни, но в паре миль от Хелстона конь его расковался. Он спешился и, накинув повод на руку, зашагал по залитой солнцем долине меж высотами Пенденниса и Арвенака, напевая на ходу. Так он добрался до Смитика и остановился у дверей кузницы. Вокруг нее толпились рыбаки и поселяне, ибо из-за отсутствия поблизости таверны эта кузня служила излюбленным местом сборищ. Помимо селян и бродячего торговца с вьючными лошадьми, там находились сэр Эндрю Флэк, приходской священник из Пенрина, и мастер Грегори Бейн, один из мировых судей из окрестностей Труро. Обоих сэр Оливер хорошо знал и завязал с ними дружескую беседу, дожидаясь, пока подкуют коня.

Все это было крайне неудачно — начиная от потерянной подковы и кончая встречей с этими джентльменами; ибо пока сэр Оливер стоял там, вниз по пологому склону от Арвенака верхом спустился мастер Питер Годолфин.

Впоследствии сэр Эндрю и мастер Бейн рассказывали, что мастер Питер казался изрядно навеселе — так пылало его лицо, так неестественно блестели глаза, так невнятна была речь и так вздорны и нелепы были его слова. В этом вряд ли приходилось сомневаться. Он питал слабость к канарскому вину, как, впрочем, и сэр Джон Киллигру, а обедал он как раз у сэра Джона. Он принадлежал к той породе людей, что от хмеля делаются задиристыми — иными словами, когда вино развязывало язык и снимало запреты, наружу вырывалось его истинное дурное нутро.

Вид стоявшего у кузни сэра Оливера дал юноше именно ту искру, которой недоставало его злобе, а присутствие почтенных джентльменов лишь подстегнуло его спесь. В затуманенной вином голове, возможно, всплыло воспоминание о том, как однажды он уже ударил сэра Оливера, а тот лишь рассмеялся и бросил, что никто этому не поверит.

Поравнявшись с толпой, он так резко осадил коня, что тот едва не сел на круп, словно кошка; тем не менее всадник удержался в седле. Затем он проехал по раскисшему, истоптанному снегу перед кузницей и глумливо уставился на сэра Оливера:

— Я еду из Арвенака! — объявил он без всякой на то надобности. — Мы говорили о вас.

— Лучшего предмета для беседы вы и найти не могли, — с улыбкой отозвался сэр Оливер, хотя глаза его сделались жесткими и настороженными — впрочем, он тревожился не за себя.

— Ей-богу, вы правы! Тема прелюбопытная — вы и ваш распутный папаша!

— Сэр, — ответил сэр Оливер, — однажды я уже имел случай пожалеть о крайнем недостатке благоразумия у вашей матушки.

Слова сорвались с его языка в единый миг под действием нанесенного оскорбления, вырвавшись в слепой вспышке гнева при виде этого перекошенного насмешкой хмельного лица. Едва произнеся их, он горько раскаялся — тем более что селяне встретили его выпад громким гоготом. В ту секунду он отдал бы половину своего состояния, лишь бы вернуть эти слова назад.

Лицо мастера Годолфина изменилось так разительно, точно с него сорвали маску. Из багрового оно стало мертвенно-бледным; глаза вспыхнули бешеным огнем, губы задергались. С секунду он испепелял врага взглядом. Затем, привстав на стременах, высоко взмахнул хлыстом.

— Пес! — вырвался у него хриплый, удушливый всхлип. — Подлый пес!

И свистнувший в воздухе хлыст рассек смуглое лицо сэра Оливера длинным алым рубцом.

С криками ужаса и негодования священник, судья и селяне бросились между ними, ибо взгляд сэра Оливера стал поистине ужасен, а всем было известно, сколь опасен этот человек в гневе.

— Мастер Годолфин, постыдитесь! — вскричал пастор. — Если из этого выйдет зло, я засвидетельствую всю низость вашего нападения! Ступайте прочь отсюда!

— Катитесь к черту, сэр! — заплетающимся языком рявкнул мастер Годолфин. — Смеет ли этот ублюдок трепать имя моей матери? Клянусь Богом, дело этим не кончится! Либо он пришлет ко мне своих секундантов, либо я буду охаживать его плетью при каждой встрече! Слышите, сэр Оливер?

Сэр Оливер не проронил ни слова.

— Слышите? — взревел юноша. — На сей раз за спину сэра Джона Киллигру не спрячешься! Приходите ко мне, и вы получите сполна то наказание, коего этот рубец — лишь первый задаток! — С хриплым смехом он так яростно вонзил шпоры в бока коня, что едва не сбил с ног священника и еще одного зеваку.

— Подожди меня совсем недолго! — прорычал ему вслед сэр Оливер. — Больше ты в седло не сядешь, пьяный дурак!

В бешенстве он потребовал своего коня, оттолкнув священника и мастера Бейна, пытавшихся удержать и успокоить его. Едва клячу подвели, он взлетел в седло и вихрем умчался в яростную погоню.

Пастор поглядел на мирового судью; тот лишь пожал плечами, крепко сжав губы.

— Молодой глупец пьян, — произнес сэр Эндрю, качая седой головой. — Он совсем не готов предстать перед Создателем.

— Однако же, похоже, весьма к тому стремится, — заметил судья Бейн. — Боюсь, нам еще предстоит услышать об этом деле. — Он повернулся и заглянул в кузницу, где меха теперь замерли, а сам кузнец, закопченный, в кожаном фартуке, стоял на пороге, слушая пересуды селян. Мастер Бейн, по-видимому, питал склонность к аллегориям: — Ей-богу, место для встречи выбрано на редкость удачно. Сегодня здесь выковали клинок, закалить который сможет только кровь.

Глава IV

Вмешавшийся

Священник порывался поскакать вдогонку за сэром Оливером и умолял мастера Бейна присоединиться к нему. Однако мировой судья лишь посмотрел вдоль своего длинного носа и рассудил, что толку от этого не будет: Трессилианы испокон веков были людьми дикими и скорыми на расправу, а разгневанного Трессилиана благоразумнее обходить десятой дорогой. Сэр Эндрю, отнюдь не отличавшийся отвагой, нашел в словах судьи немало здравого смысла и вспомнил, что ему хватает собственных бед со сварливой супругой, дабы взваливать на плечи чужие тяготы. Мастер Годолфин и сэр Оливер сами заварили эту кашу, заключил судья; ради всего святого, пусть сами ее и расхлебывают, а коли в процессе они перережут друг другу глотки — что ж, быть может, округа лишь вздохнет свободнее, избавившись от парочки буянов.

Бродячий торговец счел обоих безумцами, чьи повадки не укладываются в голове добропорядочного гражданина. У остальных же — рыбаков и деревенских зевак — не было ни лошадей, ни охоты пускаться в погоню.

Они разошлись по округе, разнося весть о короткой яростной ссоре и предрекая, что при ее развязке непременно прольется кровь. Свое пророчество они строили исключительно на знании крутого нрава Трессилианов. Однако в этом они глубоко заблуждались. Правда, сэр Оливер во весь опор летел по дороге вдоль реки Пенрин и с грохотом промчался по мосту в городке Пенрин по следам мастера Годолфина с жаждой убийства в груди. Люди, видевшие, как он бешено скачет с алым рубцом на бледном перекошенном лице, говорили потом, что он походил на самого дьявола.

Он перемахнул мост в Пенрине через полчаса после заката, когда сумерки уже сгущались в ночь, и, возможно, морозный воздух остудил его разгоряченную кровь. Ибо, достигнув восточного берега реки, он осадил коня и сбавил бешеный галоп своих мыслей. Воспоминание о клятве, данной три месяца назад Розамунде, поразило его, точно физический удар. Оно разрушило его намерение, и всадник перевел коня на неторопливый шаг. Он содрогнулся при мысли о том, как близок был к тому, чтобы растоптать все будущее счастье. Что значил удар мальчишеского хлыста, чтобы обида на него ставила под угрозу всю его жизнь? Пусть даже люди назовут его трусом за то, что он стерпел и оставил оскорбление неотомщенным, какое это имеет значение? К тому же на теле любого, кто осмелится бросить ему подобный упрек, он всегда сумеет выжечь клеймо лжи. Сэр Оливер возвел взор к темно-сапфировому своду небес, где холодно мерцала одинокая звезда, и от всего сердца поблагодарил Бога за то, что не настиг Питера Годолфина, пока безумие владело им.

В миле или около того ниже Пенрина он свернул на дорогу, спускавшуюся к перевозу, и на ослабленных поводьях не спеша поехал домой через гребень холма. Это был не привычный его путь. Обычно он делал крюк через мыс Трефьюзис, чтобы бросить взгляд на стены дома, укрывавшего Розамунду, и поглядеть на окно ее светлицы. Но сегодня он решил, что короткая дорога через холм безопаснее. Поехав мимо Годолфин-Корта, он рисковал вновь столкнуться с Питером, а недавний гнев предостерегал его от подобных встреч, во избежание непоправимого зла. Более того, это предостережение прозвучало так повелительно, а сам он настолько убоялся собственной вспыльчивости после происшедшего, что решил покинуть Пенарроу уже завтра.

Куда именно он направится, рыцарь еще не решил. Он мог уехать в Лондон или даже отправиться в новое морское плавание — мысль, которую он недавно оставил под влиянием горячих мольб Розамунды. Но уехать из этих мест было необходимо: следовало положить расстояние между собой и Питером Годолфином до тех пор, пока он не назовет Розамунду женой. Восемь месяцев изгнания — но какая разница? Уж лучше так, чем совершить поступок, который разлучит их навеки. Он напишет ей, и она поймет и одобрит его шаг, когда узнает, что произошло сегодня.

К тому времени, как он подъехал к Пенарроу, решение окончательно созрело в нем, наполнив душу облегчением и надеждой на спасение будущего счастья.

Он сам отвел коня в конюшню: из двух его конюхов один с его позволения уехал вчера встречать Рождество с родителями в Девон, а второй слег с простудой и был уложен в постель самим сэром Оливером, всегда проявлявшим заботу о своих слугах.

В столовой стол уже был накрыт к ужину, а в огромном камине с навесом пылали дубовые поленья, разливая приятное тепло по обширному залу и отбрасывая багровые отблески на развешанные по стенам трофейные клинки, шпалеры и портреты почивших Трессилианов. Услышав шаги хозяина, вошел старый Николас с тяжелым канделябром в руках и водрузил его на стол.

— Вы запоздали, сэр Оливер, — прошамкал слуга, — да и мастера Лайонела все еще нету дома.

Сэр Оливер лишь буркнул что-то невнятное и нахмурился, наступив мокрым сапогом на полено и заставив его зашипеть. Он подумал о Малпасе и проклял безрассудство брата, молча скинув плащ на дубовый сундук у стены, куда уже успел бросить шляпу. Затем он опустился в кресло, и Николас подошел стащить с него сапоги.

Когда с этим было покончено и старый слуга выпрямился, сэр Оливер коротко велел подавать ужин.

— Мастер Лайонел теперь не заставит себя долго ждать, — произнес он. — И дай мне выпить, Ник. Это сейчас нужнее всего.

— Я сварил вам горячего поссета с канарским саком, — объявил Николас. — Нет ничего лучше в морозную зимнюю ночь, сэр Оливер.

Он удалился и вскоре вернулся с оловянным кувшином, от которого поднимался душистый пар. Он застал хозяина в той же позе: тот угрюмо смотрел на огонь, глубоко нахмурив брови. Мысли сэра Оливера все еще вертелись вокруг брата и Малпаса, и тревога эта была столь тяжела, что собственные заботы на миг отступили; он размышлял, не обязан ли он, в конце концов, сделать еще одну попытку образумить юношу. Наконец он со вздохом поднялся и подошел к столу. Вспомнив о больном конюхе, он осведомился у Николаса о его самочувствии. Слуга доложил, что тому ни лучше, ни хуже; тогда сэр Оливер взял кубок и наполнил его до краев дымящимся поссетом.

— Отнеси ему, — велел он. — Нет лучшего лекарства от такой хвори.

Снаружи донесся стук копыт.

— А вот и мастер Лайонел наконец-то, — сказал слуга.

— Должно быть, — согласился сэр Оливер. — Незачем его дожидаться. Здесь есть все, что нужно. Отнеси питье Тому, пока не остыло.

Он намеренно отослал слугу, желая остаться с Лайонелом наедине, ибо твердо решил задать ему хорошую головомойку за глупость. Размышления убедили его, что это стало его прямым долгом ввиду предстоящего отъезда из Пенарроу; и ради блага брата он не собирался щадить его чувств.

Он сделал глубокий глоток из кубка и, ставя его на стол, услышал шаги Лайонела. Дверь распахнулась, и брат замер на пороге.

Сэр Оливер обернулся с грозным видом, готовый обрушить на него заранее продуманную отповедь.

— Итак… — начал он, но осекся. Зрелище, представшее его взору, мгновенно выбило готовые слова из памяти; вместо упрека из груди его вырвался крик ужаса, и он вскочил на ноги: — Лайонел!

Лайонел ввалился в комнату, захлопнул дверь и задвинул засов. Затем он прислонился к ней спиной, глядя на брата. Он был мертвенно-бледен, под глазами залегли глубокие темные круги; обнаженная правая рука была прижата к боку, а пальцы сплошь покрыты кровью, которая все еще сочилась и капала сквозь них. На желтом дублете с правой стороны расплывалось темное пятно, о природе которого сэру Оливеру не пришлось гадать ни секунды.

— Боже милосердный! — вскричал он, бросаясь к брату. — Что случилось, Лал? Кто это сделал?

— Питер Годолфин, — сорвался ответ с губ, искривленных странной усмешкой.

Сэр Оливер не проронил ни слова, но стиснул зубы и сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Затем он обнял юношу, которого любил больше всех на свете, кроме одной-единственной женщины, и с мукой в душе подвел его к огню. Там Лайонел бессильно опустился в кресло, которое только что покинул хозяин.

— Где ты ранен, мальчик? Глубоко ли вошло железо? — спросил Оливер почти с ужасом.

— Ерунда… царапина… Но я потерял уйму крови. Думал, изойду до капли, прежде чем доберусь до дома.

С лихорадочной быстротой сэр Оливер выхватил кинжал и распорол дублет, камзол и рубаху, обнажив белое тело брата. Беглый осмотр — и он перевел дух с облегчением:

— Сущее дитя, Лал! — воскликнул он, чувствуя, как от сердца отлегло. — Скакать верхом, даже не подумав перевязать столь пустяковую рану, и потерять столько крови — пусть даже это дурная кровь Трессилианов! — Он нервно рассмеялся от пережитого испуга. — Посиди здесь, я позову Ника, чтобы помог перевязать эту царапину.