Финал

Впрочем, их можно было понять. За последние недели через дом прошла целая вереница странных гостей. Сначала появился загадочный пациент на втором этаже, потом из алтайской тайги был привезён Кашпировский, а теперь я вернулся из Ленинграда с неизвестным музыкантом и двенадцати струнной гитарой. Даже невозмутимая Мария Семёновна, приехавшая проверить ход работы над книгой, несколько секунд молча рассматривала моего спутника. И кто это? наконец спросила она. Музыкант. Это я уже поняла. Очень хороший музыкант. А зовут его как? Кореец сам пришёл мне на помощь. Виктор. Он улыбнулся своей немного застенчивой улыбкой и пожал протянутую руку. Профессор, наблюдавший за сценой с веранды, только покачал головой. Я даже спрашивать не буду, где ты его нашёл. И правильно. Потому что ответ меня всё равно не обрадует. Виктор тихо усмехнулся. В отличие от большинства людей, он почти не стремился оказаться в центре внимания. Пока остальные знакомились, он спокойно поставил сумку возле стены и устроился в стороне. Но стоило ему взять в руки гитару, как ситуация изменилась. Сначала он просто проверил строй. Несколько раз провёл пальцами по струнам. Потом заиграл какую-то мелодию. Разговоры на веранде постепенно стихли. Маша подняла голову от рукописи. Машинистки перестали стучать на машинках. Даже профессор отложил газету. Музыка заполнила весь дом. Негромкая. Простая. Но удивительно живая. Когда последние звуки растворились в вечернем воздухе, несколько секунд никто не произносил ни слова. Неплохо, наконец сказал профессор. Для человека его поколения это было равносильно восторженной похвале. Виктор смущённо пожал плечами. Обычные песни. Если это обычные песни, то мне страшно представить необычные, заметила Мария Семёновна. За столом раздался смех. Напряжение исчезло. Гость был принят. На даче во царила идиллия. Профессор засобирался домой я подошел к нему и произнес полковник на войне надо бы помочь ему с дачей. Дядя посмотрел на меня с удивлением но увидев мой взгляд осекся и произнес не переживай.

Глава 20

Позже, когда стемнело и на веранде зажгли лампу, я наблюдал удивительную картину. За одним столом сидели профессор, Кашпировский, Виктор с гитарой и остальные обитатели дачи. Разговоры сменялись песнями. Песни спорами. Споры шутками. А я смотрел на них и думал, что судьба окончательно сошла с ума. В одном подмосковном доме собрались люди из совершенно разных миров. Каждый из них ещё только приближался к своей известности или уже нёс её тяжёлый груз. И никто из присутствующих не подозревал, что спустя годы эту встречу сочли бы совершенно невозможной. Кроме меня. Только я один знал, насколько невероятной была эта картина. Вечером я нашёл Кашпировского одного на веранде. Остальные разбрелись по комнатам. Виктор сидел на ступеньках крыльца и тихо перебирал струны гитары. Я протянул Анатолию сложенный вчетверо листок. Он развернул его и пробежал глазами текст. Потом поднял на меня удивлённый взгляд. Что это? Песня. Чья? Я помедлил. Виктора. Но он её ещё не написал? Не написал. Кашпировский внимательно посмотрел на меня. И что ты хочешь? Я сел рядом. Иногда мне кажется, что я просто возвращаю людям то, что и так принадлежит им. Он снова посмотрел на листок. Ты хочешь отдать ему эту песню сейчас? Да. Несколько секунд Анатолий молчал. Потом покачал головой. Нет. Почему? Потому что песню нельзя вложить человеку в голову как записку в карман. Я нахмурился. Но если она всё равно будет его… Будет. Тогда какая разница? Кашпировский сложил листок и вернул его мне. Огромная. Он посмотрел в сторону Виктора. Тот сидел на крыльце и, не замечая нас, продолжал что-то наигрывать. Ты думаешь, ценность песни только в результате? А разве нет? Нет. Он говорил спокойно, словно объяснял что-то очевидное. Ценность ещё и в дороге, которую человек проходит до неё. В ошибках. В сомнениях. В пережитых годах. Встречах. Потерях. Он кивнул в сторону музыканта. Если эта песня действительно его, он всё равно к ней придёт. Рано или поздно. Я посмотрел на листок. На мгновение мне стало стыдно. Наверное, Анатолий был прав. Я слишком часто пытался менять будущее, не задумываясь о цене изменений. Ты так далеко заглядываешь вперёд? спросил он. Нет. Я покачал головой. Это не так работает. У меня нет картины будущего целиком. Только обрывки. Случайные воспоминания. Имена. События. Песни. Книги. Лица. Кашпировский задумчиво кивнул. Тяжёлый дар. Иногда мне кажется, что скорее проклятие. Он усмехнулся. Обычно это одно и то же. Некоторое время мы молчали. Потом Анатолий неожиданно спросил: А что будет, когда у тебя закончатся эти обрывки? Я посмотрел на тёмный лес. На огни дачи. На Виктора с гитарой. На окно второго этажа, за которым ходил Высоцкий. Тогда я останусь жить в мире, которого никогда не знал. Кашпировский внимательно посмотрел на меня. И это будет первый по-настоящему твой мир. Я ничего не ответил. Потому что впервые задумался о том, что он, возможно, прав. Будущее, которое я помнил, постепенно исчезало. С каждым спасённым человеком. С каждой изменённой судьбой. С каждым принятым решением. А значит, совсем скоро мне предстояло жить уже не по памяти. А по-настоящему. Но затею свою я не оставил. Вечером я не выдержал и поехал в Москву. Последние недели закрутили меня так, что я почти перестал замечать время. Книга. Высоцкий. Кашпировский. Виктор. Постоянные разговоры, споры, новые идеи. Я спасал чужие судьбы и менял историю, но всё чаще ловил себя на мысли, что ужасно скучаю по Лене. Электричка неспешно тащилась к городу. За окнами мелькали станции, дачные посёлки, тёмные перелески. Я сидел у окна и впервые за долгое время ни о чём не думал. Просто ехал к человеку, которого любил. Когда я позвонил в дверь, открыла её сама Лена. Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Потом она нахмурилась. Живой. Вроде да. А по тебе не скажешь. Всё настолько плохо? Ещё хуже. Она вдруг шагнула вперёд и крепко обняла меня. Так крепко, словно боялась, что я снова исчезну. Я обнял её в ответ. И неожиданно понял, как сильно устал. Не физически. Внутри. От постоянной ответственности за чужие жизни. От необходимости всё время принимать решения. От страха ошибиться. Лена словно почувствовала это. Пойдём, тихо сказала она. Мы вышли на улицу. Вечерняя Москва медленно готовилась ко сну. Во дворах играли дети. На лавочках сидели пенсионеры. Где-то из открытого окна доносилась музыка. Мы шли молча. Просто держались за руки. И это молчание оказалось дороже любых разговоров. Наконец Лена остановилась возле небольшого сквера. Теперь рассказывай. Что именно? Где ты пропадаешь? Я рассмеялся. Даже не знаю, с чего начать. Начни с правды. Тогда ты решишь, что я сумасшедший. Поздно. Я уже согласилась выйти за тебя замуж. На секунду я замер. Что? Лена тоже остановилась. Потом покраснела. Я не это хотела сказать. Нет-нет, продолжай. Дима! Она ударила меня ладонью по плечу. Я засмеялся. Впервые за много дней по-настоящему. Без напряжения. Без тревоги. Просто счастливо. Лена посмотрела на меня и сама начала улыбаться. Вот таким ты мне нравишься больше. Каким? Когда не пытаешься спасти весь мир. Я хотел что-то ответить, но не смог. Потому что она неожиданно попала в самую точку. Последние месяцы я действительно пытался спасти весь мир. И совершенно забыл, что есть люди, ради которых стоит просто жить. Мы ещё долго гуляли по вечерним улицам. Говорили о будущем. О литературном институте. О книгах. О её отце, который должен был скоро вернуться из Афганистана. О том, какой будет наша жизнь через несколько лет. И впервые за долгое время я говорил о будущем не как человек, который его знает. А как человек, который о нём мечтает. Когда пришло время возвращаться на дачу, Лена проводила меня до остановки. Только не исчезай снова на месяц, сказала она. Постараюсь. Нет. Пообещай. Я посмотрел ей в глаза. Обещаю. Она удовлетворённо кивнула. Потом быстро поцеловала меня и тут же отступила назад. Всё. Иди. Уже выгоняешь? Если не уйдёшь сейчас, я сама поеду с тобой на эту вашу сумасшедшую дачу. А это неплохая идея. Даже не думай. Я улыбнулся и направился к остановке. А когда обернулся, Лена всё ещё стояла под фонарём и смотрела мне вслед. И почему-то именно в этот момент я понял, что среди всех людей, которых мне удалось спасти, самой важной находкой в этой новой жизни была вовсе не книга, не известные личности и не изменённая история. А девушка, которая ждала моего возвращения. На дачу я вернулся далеко за полночь. Дом уже спал. Только на втором этаже под дверью комнаты Высоцкого пробивалась узкая полоска света. Видимо, Володя снова что-то писал. Я тихо поднялся по лестнице, остановился возле комнаты Виктора и осторожно открыл дверь. Он спал, отвернувшись к стене. Гитара, как обычно, стояла рядом с кроватью. Я присел на край стула, включил небольшой ночник и стал ждать. Через несколько минут Виктор заворочался, открыл глаза и недовольно посмотрел на меня. Ты чего здесь? Ты пел во сне. Чего? Пел. Он окончательно проснулся и сел на кровати. Я протянул ему сложенный листок. Виктор взял его, несколько раз моргнул и начал читать. Потом перечитал ещё раз. Затем поднял на меня удивлённый взгляд. Что это? Твоя песня. В каком смысле моя? Ты её во сне напевал. Я записал. Несколько секунд он смотрел на меня так, словно пытался понять, шучу я или нет. Потом снова опустил взгляд на листок. В комнате повисла тишина. Странно… Что именно? Некоторые образы кажутся знакомыми. Он провёл рукой по волосам. Будто я уже думал о чём-то подобном. Вот видишь. А может, ты сам написал? Если бы я умел писать такие песни, давно стал бы музыкантом. Виктор усмехнулся. Но улыбка быстро исчезла. Он продолжал читать. Медленно. Вдумчиво. Словно прислушиваясь к чему-то внутри себя. Потом неожиданно потянулся к гитаре. Несколько раз тронул струны. Подобрал простую последовательность аккордов. Остановился. Снова посмотрел на текст. Ещё раз сыграл. На этот раз дольше. Я сидел молча. Не вмешиваясь. Не подсказывая. Через несколько минут он нахмурился. Забавно. Что? Мне кажется, я знаю, как это должно звучать. Он снова провёл пальцами по струнам. На этот раз увереннее. Мелодия постепенно складывалась сама собой. Не идеально. Не законченно. Но в ней уже чувствовалось что-то настоящее. Виктор перестал играть и задумчиво посмотрел в окно. Знаешь.. Что? Иногда песни действительно приходят неизвестно откуда. Возможно. Сидишь, думаешь о чём-то своём, а потом вдруг появляется строчка. За ней ещё одна. Потом ещё. Он покрутил колки на гитаре. И кажется, будто она существовала всегда. А ты просто случайно её услышал. Я улыбнулся. Красиво сказано. Потому что это правда. Мы помолчали. Потом Виктор аккуратно сложил листок и положил его на тумбочку. Спасибо. За что? Не знаю. За то, что разбудил. За текст. За эту сумасшедшую дачу. За знакомство с Высоцким. Он покачал головой. Если расскажу кому-нибудь, никто ведь не поверит. И правильно сделают. Мы оба рассмеялись. А когда я уже собирался уходить, Виктор неожиданно окликнул меня: Дима. Что? Иногда мне кажется, что ты знаешь намного больше, чем рассказываешь. Я замер в дверях. Иногда мне тоже так кажется. И это меня немного пугает. Меня тоже, Витя. Я выключил ночник и вышел в коридор. А за дверью ещё долго слышались тихие звуки гитары. Словно где-то в темноте рождалась новая песня. В коридоре меня встретил Анатолий. Он улыбнулся и произнес а ты упрямый. Книга писалась а дни шли.

Глава 21

Вечером я нашёл Кашпировского на веранде. Он сидел в кресле и задумчиво смотрел на темнеющий лес. Ну как там Володя? спросил я. Анатолий пожал плечами. Лучше. Сможет выйти к людям? Он немного подумал. Проверить можно. Но я бы не торопился. Человеку нужен покой. Восстановление ещё продолжается. Я кивнул. Однако внутри меня уже созрел план. На следующий день я отправил женщин в Москву под предлогом работы над рукописью. Мария Семёновна долго ворчала, но профессор неожиданно поддержал меня. Поезжайте, сказал он. Мы тут сами справимся. Когда машины скрылись за поворотом, на даче остались только мы. Я поднялся наверх вместе с Виктором. Открыв дверь комнаты, жестом пригласил его войти. У окна сидел Высоцкий. За последние дни он заметно изменился. Исчезла болезненная бледность. Во взгляде снова появилась живость. Но недоверие никуда не делось. Увидев нового человека, он вопросительно посмотрел на меня. Это ещё кто? Виктор застыл на пороге. Потом медленно перевёл взгляд на Высоцкого. И вдруг широко улыбнулся. Не может быть… Он повернулся ко мне. Это действительно он? Действительно. Вот это да… Высоцкий покачал головой. Может, кто-нибудь наконец объяснит, что здесь происходит? Но Кашпировский уже взял разговор в свои руки. Он спокойно подошёл к окну. Володя, сейчас не самое главное, как ты здесь оказался. А что главное? Главное что ты постепенно приходишь в себя. Высоцкий внимательно посмотрел на него. Потом вздохнул. Ладно. Допустим. В комнате повисла тишина. Я посмотрел на Виктора. Сыграй что-нибудь. Тот смущённо пожал плечами. Для Владимира Семёновича? Именно. Он взял гитару. Проверил строй. Провёл пальцами по струнам. Комнату наполнили первые аккорды. Высоцкий слушал внимательно. Сначала с лёгкой усмешкой. Потом всё серьёзнее. Когда Виктор закончил, наступила тишина. Интересно, наконец произнёс Высоцкий. Это хорошо или плохо? осторожно спросил Виктор. Это значит, что у тебя есть своё лицо. Для музыканта лучшей похвалы трудно было придумать. Виктор смутился. А Высоцкий неожиданно протянул руку к своей гитаре. Теперь моя очередь. Он настроил струны. Кашлянул. И начал петь. Комната словно стала меньше. Голос заполнил всё пространство. Мы молчали. Даже Кашпировский, обычно сохранявший спокойствие в любой ситуации, слушал не отрываясь. Когда песня закончилась, никто ещё несколько секунд не произносил ни слова. А потом началось. Разговоры о музыке. О сцене. О зрителях. О стихах. О свободе. О том, почему одни песни живут десятилетиями, а другие забываются через месяц. Высоцкий спорил. Виктор возражал. Я подбрасывал темы. Кашпировский наблюдал за нами с лёгкой улыбкой. И впервые за всё время на даче мне показалось, что происходящее начинает приобретать смысл. Словно судьба свела этих людей в одном месте не случайно. Словно именно ради такого вечера я проделал весь этот безумный путь через время. Спор затянулся далеко за полночь. На столе давно остыл чай. За окнами шумели сосны. Где-то в лесу ухала сова. А мы всё сидели в комнате на втором этаже. Высоцкий курил одну сигарету за другой и внимательно смотрел на Виктора. Тот держал гитару на коленях и отвечал на вопросы коротко, без лишних слов. Значит, песни сам пишешь? Сам. И музыку сам? Сам. Нормально. Высоцкий кивнул и выпустил дым в открытую форточку. Это правильно. Не люблю, когда человек чужими мыслями живёт. Виктор пожал плечами. Других мыслей у меня нет. Высоцкий неожиданно рассмеялся. Хороший ответ. Я сидел в стороне и молчал. Передо мной происходило невозможное. Два человека из разных эпох советской музыки разговаривали так, словно были знакомы много лет. Один уже стал легендой. Другой только начинал свой путь. И только я понимал, насколько невероятна эта встреча. А ты чего молчишь? вдруг спросил Высоцкий. Слушаю. Опасное занятие. Почему? Потому что умные мысли приходят. У меня от них уже голова болит. Тогда наливай чай. Все рассмеялись. Напряжение окончательно исчезло. Через некоторое время Виктор снова взял гитару. На этот раз он играл дольше. Высоцкий внимательно слушал. Иногда задавал вопросы. Иногда просил повторить строчку. Иногда просто кивал. А потом неожиданно произнёс: Знаешь, что самое сложное? Что? Остаться собой. В комнате стало тихо. Тебя будут учить. Переделывать. Объяснять, как правильно. Скажут, что нужно писать понятнее. Веселее. Удобнее. Для радио. Для начальства. Для публики. Он затушил сигарету. А ты не слушай. Совсем? Совсем. Даже если правы? Особенно если правы. Виктор улыбнулся. Странный совет. Поэтому и хороший. Мы снова засмеялись. Кашпировский до этого молчавший весь вечер неожиданно произнёс: Каждый человек приходит в этот мир со своей дорогой. Высоцкий посмотрел на него. Опять психология? Нет. Просто наблюдение. И какая же у меня дорога? Длинная. Ошибаешься. В комнате повисла тишина. Я заметил, как изменилось лицо Кашпировского. Он понял скрытый смысл этих слов. Понял и я. Высоцкий сказал это спокойно. Без трагедии. Без жалости к себе. Словно давно уже принял какую-то известную только ему правду. Чтобы разрядить обстановку, я быстро поднялся. Так, господа гении, предлагаю перекусить. Поддерживаю, сразу оживился Виктор. Вот видишь, усмехнулся Высоцкий. Настоящий музыкант. Почему? Потому что разговоры разговорами, а есть хочется всегда. Мы спустились вниз. На кухне нашлась колбаса, хлеб, солёные огурцы и остатки салата. Нехитрый ночной ужин показался настоящим пиром. Потом снова были разговоры. О книгах. О кино. О путешествиях. О будущем. Причём последнее слово я слышал особенно внимательно. Потому что для меня оно означало совсем не то, что для остальных. Когда часы показали четвёртый час утра, Виктор уже спал в кресле, обнимая гитару. Кашпировский ушёл к себе. Высоцкий стоял у открытого окна и смотрел на светлеющее небо. Я подошёл рядом. Некоторое время мы молчали. Потом он неожиданно спросил: Скажи честно, Дима. Что? Зачем ты всё это устроил? Я долго смотрел на просыпающийся лес. На туман, стелившийся между деревьями. На первые лучи солнца. И впервые за всё время понял, что больше не могу отвечать уклончиво. Рано или поздно мне придётся рассказать ему правду. Хотя бы часть правды. Потому что человек, стоявший рядом со мной, заслуживал её больше всех остальных. Мы стояли у открытого окна. Над лесом медленно светало. Туман стелился между соснами, а где-то далеко уже начинали просыпаться птицы. Я понимал, что момент настал. Больше увиливать не получится. Понимаете, Владимир Семёнович… Он тут же махнул рукой. Оставь регалии. Я замолчал. Володя, поправил он меня. Хорошо. Володя. Несколько секунд я собирался с мыслями. Потом всё-таки произнёс: Я вижу будущее. Высоцкий не улыбнулся. Не засмеялся. Не покрутил пальцем у виска. Он просто продолжал смотреть на меня. Поэтому я продолжил: В том будущем ты умер в июле тысяча девятьсот восьмидесятого года. На этот раз он медленно повернулся ко мне всем корпусом. Внимательно посмотрел в глаза. А сейчас какой месяц? Август. Несколько секунд стояла тишина. Слышно было только, как за окном шумят деревья. Значит, ты спас меня? Вопрос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. Я пожал плечами. Не знаю. Как это не знаешь? Может быть, спас. Я посмотрел на светлеющий горизонт. А может быть, просто изменил историю. Высоцкий достал сигарету. Долго вертел её в пальцах, но так и не закурил. Историю, значит… Он усмехнулся. Знаешь, если бы мне кто-нибудь другой рассказал такую историю, я бы решил, что человек сошёл с ума. Я понимаю. Но есть одна проблема. Какая? Он повернулся ко мне. Ты слишком много знаешь. Я невольно улыбнулся. Точно такую же фразу недавно говорил профессор. Высоцкий заметил мою реакцию. Вот видишь. Не я первый это слышу. И не последний. Он снова посмотрел в окно. Скажи честно, Дима. Что? Когда ты меня увидел тогда, возле театра… ты уже знал? Да. И поэтому решил вмешаться? Да. Высоцкий долго молчал. Я даже начал думать, что разговор окончен. Но он неожиданно произнёс: Странное чувство. Какое? Осознавать, что где-то существует мир, в котором тебя уже нет. На этот вопрос у меня ответа не нашлось. И что там дальше? спросил он через некоторое время. Где? В будущем. Я рассмеялся. Слишком много всего. Тогда скажи главное. Твои песни будут слушать. Это я и сейчас знаю. Нет, ты не понимаешь. Я посмотрел на него. Их будут слушать через десятилетия. Будут помнить наизусть. Будут петь у костров. Будут ставить записи детям. Будут спорить о тебе. Будут писать книги. Будут снимать фильмы. Высоцкий опустил взгляд. Впервые за всё время нашего знакомства он выглядел растерянным. Не верится. Мне тоже не верилось, когда я впервые услышал твои песни. Он усмехнулся. Значит, я всё-таки чего-то стою. Намного больше, чем думаешь. Некоторое время мы молчали. Потом он неожиданно спросил: А этот парень? Виктор? Да. Его тоже будет знать вся страна. Высоцкий тихо рассмеялся. Интересная у тебя компания собралась. Самая необычная в истории Советского Союза. Пожалуй. В этот момент в коридоре послышались шаги. Появился заспанный Виктор с растрёпанными волосами. Вы чего не спите? Мы переглянулись. Высоцкий улыбнулся. Настоящей, живой улыбкой, которой я ещё не видел. Да вот, сказал он, выясняем, что мы оба знаменитости. Оба? Оказывается, да. Виктор недоверчиво посмотрел сначала на него, потом на меня. Опять вы без меня самое интересное обсуждаете. Мы рассмеялись. А я вдруг понял, что впервые с момента попадания в прошлое чувствую себя спокойно. Потому что дата, которой я боялся столько времени, уже осталась позади. Будущее изменилось. И теперь никто даже я не мог сказать, каким оно станет дальше.

Глава 22

Утром на дачу приехала Лена. Я как раз сидел на веранде с чашкой чая, когда во двор въехала знакомая машина. Лена выскочила из неё и направилась к дому. Сделав несколько шагов, она вдруг остановилась. За столом, лениво перебирая бумаги, сидел Высоцкий. Лена замерла. Потом несколько раз моргнула, словно проверяя, не показалось ли ей. Здравствуйте, Владимир Семёнович, наконец произнесла она. В голосе звучало такое восхищение, что я невольно улыбнулся. Высоцкий поднял голову. Здравствуй. Лена перевела взгляд на меня. Дима… Я пожал плечами. Что? Вся Москва шумит. Говорят, Высоцкий пропал. Она снова посмотрела на Владимира Семёновича. Потом на меня. Потом опять на него. А он сидит здесь и пьёт чай? Получается, что так. И ты от меня это скрывал? В её голосе появились обиженные нотки. Это военная тайна, важно заявил я. Какая ещё военная тайна? Такого уровня, что о ней знает только Родина. Высоцкий неожиданно рассмеялся и показал мне поднятый большой палец. Правильно отвечаешь. Лена покачала головой. Потом подошла ко мне и уткнулась лбом в плечо. Невозможный человек. Мне это уже говорили. И правильно говорили. На веранде стало шумно. Из дома вышел профессор. Следом появился Кашпировский. А через минуту на крыльце показался Виктор с гитарой. Выглядел он так, словно всю ночь не спал. Глаза горели. На лице читалось возбуждение человека, который только что сделал важное открытие. Ребята! объявил он. Мне сегодня приснилась песня. Высоцкий усмехнулся. Хорошее начало. Нет, правда. Очень странная. Он сел на стул и положил гитару на колени. Проснулся среди ночи и долго не мог отделаться от неё. Казалось, будто она сама звучит в голове. Виктор провёл пальцами по струнам. На веранде сразу стало тихо. Он начал играть. Потом запел. Я слушал и чувствовал, как по спине пробегает холодок. Не из-за слов. Не из-за мелодии. А из-за воспоминаний. Перед глазами вдруг всплывали совершенно другие времена. Дворы. Кассетные магнитофоны. Поцарапанные записи, которые передавали из рук в руки. Поездки в автобусах. Студенческие общежития. Ночные разговоры на кухнях. Целая эпоха, которую эти люди ещё даже не представляли. Песня закончилась. Несколько секунд никто не произносил ни слова. Первым заговорил Высоцкий. Сильная вещь. Виктор смущённо опустил глаза. Правда? Правда. Высоцкий посмотрел на него внимательно. Такое не придумывают специально. Такое приходит само. Я заметил, что всё это время Кашпировский молчал. Он сидел чуть в стороне и внимательно наблюдал за мной. Не за Виктором. Не за Высоцким. Именно за мной. Когда наши взгляды встретились, в его глазах мелькнула едва заметная улыбка. Словно он увидел именно ту реакцию, которую ожидал. Мне вдруг стало не по себе. После завтрака я догнал его возле калитки. Ты чего на меня так смотрел? Кашпировский остановился. Потому что мне было интересно. Что именно? Реакция человека, который услышал не новую песню, а воспоминание. Я почувствовал, как внутри всё сжалось. Ты многое замечаешь. Работа такая. Он посмотрел в сторону дома, откуда доносились голоса Высоцкого, Лены и Виктора. Знаешь, Дима… Что? Мне кажется, ты меняешь историю намного сильнее, чем думаешь. Я оглянулся на веранду. Там за одним столом сидели Высоцкий, Виктор Цой, профессор и Лена. Картина была настолько невероятной, что ещё год назад я сам не поверил бы в её существование. Возможно, тихо ответил я. Нет, сказал Кашпировский. Невозможно. Точно. И впервые за долгое время я задумался, к чему в итоге приведут все эти изменения. После слов Кашпировского настроение у меня испортилось. Не потому, что он сказал что-то новое. Просто я и сам понимал это. Каждый день на этой даче становился ещё одним камнем, брошенным в спокойную воду времени. Круги расходились всё дальше. И предсказать последствия уже не мог никто. Даже я. Когда мы вернулись на веранду, там вовсю шёл спор. Высоцкий и Виктор сидели друг напротив друга. Лена расположилась рядом со мной. Профессор наблюдал за происходящим с видом человека, который одновременно гордится своими гостями и опасается их. Не понимаю я вашу молодёжь, говорил Высоцкий. У нас каждая песня была как разговор. А у нас тоже разговор, возразил Виктор. Только очень мрачный. Время такое. А когда оно было весёлым? Виктор задумался. Никогда. Вот именно. Высоцкий победно посмотрел на окружающих. Поэтому и нечего сваливать всё на время. Лена тихо рассмеялась рядом со мной. Они могут так до вечера. До ночи, поправил я. До утра, уточнил профессор. Все рассмеялись. Даже Высоцкий. В этот момент к дому подъехала ещё одна машина. Мы удивлённо переглянулись. Гостей никто не ждал. Из автомобиля вышла Мария Семёновна. Увидела нашу компанию. Замерла. Сняла очки. Протёрла их платком. Снова надела. Так. Наступила тишина. Я сразу понял, что ничего хорошего сейчас не будет. Мария Семёновна медленно поднялась на веранду. Обвела взглядом присутствующих. Остановилась на Высоцком. Потом на Викторе. Затем на мне. Дима. Да? Я уезжаю в Москву на неделю. Знаю. Возвращаюсь. Тоже знаю. И обнаруживаю на даче Владимира Высоцкого. Бывает. И какого-то ленинградского музыканта. Бывает. И ты считаешь это нормальным? Уже да. Высоцкий громко расхохотался. Мария Семёновна строго посмотрела на него. А вам смешно? Очень. А мне нет. Она снова повернулась ко мне. Сколько ещё знаменитостей ты собираешься привезти сюда? Я задумался. Кашпировский закашлялся, скрывая смех. Профессор обречённо закрыл лицо ладонью. Дима! Что? Не смей сейчас отвечать честно. После этих слов вся веранда взорвалась смехом. Даже Мария Семёновна не выдержала и улыбнулась. Когда шум стих, Высоцкий вдруг посмотрел на Лену. А как вы познакомились? Лена покраснела. Случайно. Не верю. Почему? Потому что с такими людьми, как Дима, случайно ничего не происходит. Я поднял руки. Между прочим, это обидно. Зато правда, заметил профессор. И все согласно закивали. Я посмотрел на этих людей и неожиданно почувствовал странное спокойствие. Ещё недавно каждый из них существовал в моей памяти отдельно. Высоцкий был голосом из старых записей. Цой легендой будущего. Кашпировский известной фигурой из телевизионных архивов. Лена девушкой, которую я никогда не должен был встретить. А теперь они сидели за одним столом. Спорили. Смеялись. Пили чай. Жили. И вдруг я понял одну важную вещь. Я всё время думал, что меняю историю. Но, возможно, история меняла меня ничуть не меньше. В этот момент Высоцкий поднял чашку. Предлагаю тост. За что? спросил Виктор. Владимир Семёнович оглядел всех присутствующих. Задержал взгляд на мне. И улыбнулся. За невозможное. Потому что иногда именно оно оказывается самым настоящим. На веранде стало тихо. А потом все молча подняли свои чашки. И почему-то мне показалось, что этот момент я запомню гораздо лучше любых великих событий, о которых когда-то читал в учебниках истории.