- -
- 100%
- +
Бурная фантазия повела меня в дебри, и я уже начал думать, что они были знакомы до того, как попали ко мне в дом, ведь это случилось в один день. Джалилу я впервые увидел в день свадьбы. Ее привела Захра, и этого было достаточно. Для Захры я женился бы и на крокодиле, но Джалила оказалась красоткой. Фахир пришел ко мне в тот же день сообщить о готовящемся нападении. Он спас меня и Захру, рисковал собственной жизнью. Но, по существу, я был благодарен ему не за спасение собственной жизни, а за спасение Захры, потому что без нее моя жизнь не имеет смысла.
Надо узнать, откуда они взялись, кем были до прихода в мой дом, где родились, росли, кем были. Я должен узнать о них буквально все. У меня был человек, Газир, он мог добыть любую информацию. Газир не был мне другом, и я не доверял ему, но у него было одно стабильное качество — он любил деньги, и был верен тому, кто платит больше. А еще знал, что получит пулю в лицо, если вдруг раскроет рот. Я платил за услуги баснословные деньги, и время от времени припугивал.
Сидя в своем унизительном убежище, я решил дать задание Газиру собрать всю возможную информацию о Джалиле и Фахире, и сделать тест на отцовство Хаят, так же через Газира. Не стоит пока никому ничего об этом знать.
А что же делать, если их предательство все же подтвердится, и Хаят окажется дочерью Фахира, а не моей? Я не смогу убрать их по-тихому, Хаят была слишком долгожданной, и пропажу одной из жен люди явно заметят. От всех этих мыслей голова раскалывалась, казалось, еще чуть-чуть, и она лопнет, разлетится по стенам, и я решил закрыть для себя эту тему на сегодня.
Захра была в постели, родная и уже сонная. Я обнял ее, вдохнул аромат волос любимой женщины, провел губами по впадинке на шее, и она улыбнулась, я не видел, но почувствовал это. Прости меня любовь моя, за мои мысли, и мои планы, которые разобьют твое сердце, мое сердце. Ведь все в этой жизни для тебя. А до тебя я и не жил вовсе, а существовал в ожидании. Прости за все беды, за все горе, что тебе пришлось пережить из-за меня, и что еще придется пережить. Ты явно заслуживаешь мужа получше меня.
— Я люблю тебя, — шепнул я на ухо почти заснувшей Захре, и она прислонила щеку к моей руке, как бы говоря о взаимности.
Следующим утром я вызвал к себе Газира, и он не заставил себя ждать. В моем доме есть специальная комната для переговоров, в ней нет окон, стены, пол и потолок обшиты специальным сплавом, который глушит любые сигналы и прослушку, вдобавок выступает как звукоизоляция. Любые разговоры, требующие приватности проходят в этой комнате. Газир был здесь несколько раз, и сейчас понял, что дело будет серьезное.
— Газир, друг мой, — начал я, — у меня к тебе очень деликатное дело, и оно повышенной важности, поэтому я требую от тебя исключительной конфиденциальности. Нужно будет задействовать только проверенных людей.
— Я понял тебя, господин. Твои тайны уйдут со мной в могилу, ты же знаешь. Скажи, что я могу для тебя сделать?
— Мне нужно, чтобы ты собрал информацию на двух человек. Я хочу знать о них все, с рождения и до сегодняшнего дня. Хочу знать о них совершенно все, нет той информации, которая была бы для меня лишней. Все, понял?
— Да, господин, понял. Так кто же эти люди?
Я молчал, просто сидел и смотрел на Газира. Не думал, что делиться с кем-то своим позором будет так стыдно и больно. Надо его убить после, какими бы не оказались результаты его поисков. Не смогу его больше видеть.
— Это моя жена Джалила, и личный телохранитель Фахир.
Газир был профессионалом своего дела, деликатные темы требуют деликатного общения. Ни один мускул на его лице не дрогнул, но глаза блеснули любопытным огоньком.
— Я тебя понял, будет сделано господин. Я сам лично займусь этим, и никого лишнего привлекать не стану. Мне потребуется около месяца, тебя устроят такие сроки?
— Хотелось бы быстрее.
— Я беру себе время с запасом, на всякий случай, если придется куда-то ехать. Твоя жена ведь из Джелалабада, а откуда Фахир я и вовсе не знаю. Он точно не местный, хоть и на фарси говорит отлично, но слышен какой-то нюанс в его говоре, как будто это не его родной язык, или есть и другой язык, который он знает наравне с фарси.
Удивительно, подумал я, Фахир постоянно рядом со мной, а я и не заметил этого, а Газир общался с Фахиром раза три от силы. Вот, что значить профессионализм.
— Бери столько времени, сколько тебе нужно, но не затягивай, это очень важно для меня. К тому же, есть еще одно деликатное дело, которое я хочу тебе поручить, — я снова замолчал, слова застряли у меня в глотке, и я невольно закашлялся. Газир молча и терпеливо ждал. Я откашлялся, сделал глубокий вдох, и все же сказал это, — мне нужно сделать тест ДНК. Строго конфиденциально.
— Не думай об этом господин, я лично обо всем позабочусь. Никто ни о чем не узнает, обещаю. Когда мне прийти за материалом для теста?
— Я тебе сообщу.
Сегодня у нас банный день, он проходит по вторникам, много лет назад так решила Захра. Уж не знаю по каким поверьям, но так испокон веков было заведено в деревне, где она родилась.
Пока женщины мылись в хамаме я отправил Фахира по моим делам, а сам направился к нему в комнату. Для определения отцовства лучший материал для исследования это кровь. Я не придумал, как у всех участников моей задумки взять образцы крови и не вызвать подозрений, а так же удержать в тайне от окружающих все это. Следующими после крови хорошо подходили предметы с остатками слюны и других жидкостей. Дальше волосы и ногти.
Я отправился в комнату Фахира забрать его зубную щетку и собрать пару волосков с постели. Когда я вошел внутрь, то понял, что не был тут ни разу после атаки дрона, а зря. Присутствие женщины чуть ли не в глаза бросалось. Здесь даже в воздухе пахло женщиной, и по аромату я сразу узнал запах своей женщины, и глаза мои налились кровью.
Стиснув зубы, я пошел в ванную комнату, здесь даже женская расческа в шкафчике лежит! И как служанки не увидели всего этого? Видимо они в сговоре! Ярость прокатилась по шее и упала в пятки, пройдясь по позвоночнику. Я с силой пнул пуфик, стоявший рядом со мной, и он с шумом упал. Боль в ноге от удара чуть остудила злость, я сделал вдох и медленно выдохнул.
Забрал зубную щетку и направился к кровати. Откинув покрывало я увидел несколько длинных женских волосков на подушках. Они даже не пытаются заметать следы! Я быстро собрал с подушки волоски Фахира, прихватил его трусы из корзины с грязным бельем на всякий случай, если этого окажется мало, и вылетел из комнаты.
Злость текла по венам, и хотелось прямо сейчас вздернуть обоих. Я был зол на них, и на себя тоже. На себя, наверное, больше. И как я мог не заметить того, что происходит прямо у меня под носом?!
Им пощады точно не будет, я лично убью обоих, надо придумать способ поизощреннее. А вот что делать с Хаят я пока не решил. Пусть она окажется моей дочерью, и мне не придется решать этот непростой вопрос. Я люблю эту малышку, чья бы она ни была — она прекрасна, и главное, она совершенно ни в чем не виновата. Ее родители не думали о ее безопасности, и теперь ее судьбу придется решать мне. Если она не моя, то оставлять ее нельзя, как ни крути. Как-нибудь вымолю у Захры прощение, еще три раза женюсь, что угодно сделаю, лишь бы она меня простила. Об этом я размышлял, пока шел в комнату Джалилы.
Надо подумать, как именно я избавлюсь от них и не останусь неудачником, мужем-рогоносцем в глазах Халифата. Да меня самого вполне могут сместить, если об этом узнают. Могут даже убить по-тихому. Никто не должен узнать об этом позоре, иначе мое правление станет слишком зыбким, оно и так полностью утвердилось только с появлением Хаят.
В комнате Джалилы я забрал пока еще немытую соску Хаят, потом пришлось немного покопаться в мусорке, утром Захра подстригала малышке ноготки. Я увидел на тумбочке повязку на голову Хаят, такая она миленькая в ней, и собрал сколько было волос.
Вечером послал за Газиром, все отдал ему, и тот сказал, что результат будет через день. Когда Газир ушел, я позвал к себе Хаджар.
— Скажи, кто убирает в комнате Фахира? — спросил я.
— Никто Хабиб, он сразу запретил служанкам входить в его комнату, сказал, что всю жизнь сам о себе заботился, и продолжит это делать до смерти. Он только приносит нам вещи для стирки, все остальное делает сам. А почему ты спрашиваешь, дорогой?
— Думал, что в моем доме завелись крысы.
— Что ты! — Хаджар рассмеялась, — да кто осмелиться предавать тебя, еще и в твоем же доме? Это надо быть совсем бесстрашным.
— Пара таких человек все же есть, Хаджар. Позже я все тебе расскажу, уж тебе-то я могу доверять.
— Скажи, я могу тебе как-то помочь в твоем деле? — спросила Хаджар, и села рядом со мной на тахту. Она по-матерински погладила меня по плечу своей широкой теплой ладонью, и мне так захотелось плакать! Прижаться к ее груди и рыдать от обиды, почувствовать материнскую поддержку и тотальную любовь. Но пока я не могу это сделать, любовь к Хаят многих подбила бы на предательство.
— Нет, ты ничем не можешь помочь. Но я благодарен за участие, правда, это очень важно для меня сейчас. Спасибо, дорогая, — я поцеловал руку Хаджар, — скоро я все тебе расскажу.
Хаджар ушла, и я остался наедине со своими думами. Теперь меня одолевали мысли о том, как лучше расправиться с предателями, и я прикидывал варианты. Меня сильно ограничивала огласка. Как бы мне ни хотелось разрывать их на куски неделями на глазах друг у друга, мне не остается места для маневра. Придется все обставить как несчастный случай.
Поедем куда-нибудь все вместе, рассажу всех так, чтобы Джалила и Фахир были в одной машине, можно и Хаят к ним посадить. Примотать к днищу русскую бомбу, у меня есть такая, добавить туда побольше взрывчатки, и рвануть так, чтобы их останки разлетелись на несколько километров, чтобы и собрать не смогли.
Русская бомба даст мне повод для конфликта. Я не упущу повода сильнее задеть эту бледную женщину за живое, и навредить России. Будут знать, как вмешиваться в нашу религию. Наверное она будет счастлива, танцевать будет, когда узнает, что я остался без единственного ребенка. Но ничего, это даст мне повод внедрить свой новый способ ведения войны, и развязать ее по-полной. Я поставлю Россию на колени!
Ева
Какие-то люди в белом бегали вокруг меня, суетились, совали мне под нос что-то ужасно вонючее, заглядывали мне в лицо и что-то говорили. Я ничего не слышала, в ушах ужасно звенело. Вот и Рома заглядывает мне в лицо, и что-то говорит, снова только звон.
— Рома, я ничего не слышу, — говорю я мужу, и не слышу собственного голоса. Интересно, из меня вышел хоть какой-то звук? Видимо именно так чувствуют себя глухие люди, это ужасно.
Кто-то снова сунул мне в нос жутко воняющую салфетку, и в глазах защипало. Спустя пару секунд начали появляться отдаленные звуки. Медленно и верно они начали перерастать в шум, он становился все громче, и я закрыла уши ладонями, чтобы хоть как-то приглушить его.
Я села, осмотрелась, и поняла, что лежу на больничной кровати. Точно, мы же в больнице, Женя упала с елки и разбила голову. Волки! Это меня от стресса что ли так скосило?
— Ром, что происходит? — спросила я мужа, когда гомон голосов вновь принял обычный уровень звука. Рома сел ко мне на кровать, взял меня за руку и просто молча смотрел на меня. — Почему ты молчишь? А где Женя? — вдруг осенило меня, — с ней все хорошо? Врач ведь отвел ее на томографию. Где она?
Рома все так же молча гладил мне руку, я заметила, что в его глазах стоят слезы. И тут как в кино, урывками ко мне начала возвращаться память.
Мы с Ромой ждали, когда врач приведет Женю с томографии, а он все не возвращался, и мы уже начали беспокоиться, как к нам подошел какой-то другой врач и пригласил пройти в его кабинет. Он усадил нас на диванчик и хотел что-то сказать, но мне это было не интересно, наверное, будет просить денег на оснащение больницы, они всегда так делают, когда видят меня, а тут еще и Рома со мной, полный набор, проси не хочу.
— Где Женя? — нетерпеливо спросила я, — давайте мы потом поговорим, а лучше направьте запрос на финансирование в электронном виде в «Свет», быстрее дело будет.
— Нет, я не собираюсь просить о финансировании, — спокойно сказал новый врач, — я как раз хочу поговорить о состоянии вашей дочери.
— Что с ней случилось? Где она? — я вскочила с диванчика, готовая сама бежать на поиски Жени. Что-то внутри меня противилось этому врачу, он казался мне слишком знакомым, и я не понимала почему.
— Пожалуйста, присядьте, я сейчас все объясню, — все тем же уравновешенным тоном сказал врач.
Он слишком спокоен, но отвел нас в отдельный кабинет, это плохо, очень плохо. Я достаточно проработала в больнице, чтобы понимать к чему все это — Женя либо умерла, либо при смерти. И тут до меня дошло, я поняла, почему этот врач кажется мне слишком знакомым. Не он лично был мне знаком, а его повадки, спокойный голос, то, как он выглядел, его опрятность и обстановка кабинета. Этот врач онколог.
Крик застрял у меня в глотке. Голову словно тисками сдавило, а подбородок задрожал неясным тремором. Я чувствовала, как мой рот перекосило, и из правого уголка рта потекла слюна, которая мгновенно заполнила пространство внутри, и язык будто плавал в ней. Врач понял, что я поняла.
— Прошу, присядьте, — он продолжал попытки угомонить меня, и сам встал. — Я сейчас сделаю вам успокоительный укол, хорошо?
— Нет, нет, замолчите! — сказала я сквозь слезы, — я не могу, не сейчас, я не готова это услышать!
— Ева, ну ты чего? Иди сюда, — Рома встал и попытался обнять меня и усадить на диван. Врач уже шел ко мне со шприцем успокоительного в руке.
Слезы лились градом, и я начала задыхаться. Я часто и шумно дышала, но кислород как будто не попадал в мои легкие, и от бессилия я закричала. А потом тяжелая темнота заволокла веки и голову, рот расслабился и я наконец вдохнула. Это действие нейролептика.
Сейчас, очнувшись, я все это вспомнила. У Ромы слезы стоят в глазах, значит, врач рассказал ему. Голова была тяжелой, но на душе стало куда спокойнее.
— Где этот врач? — спросила я мужа, — я все вспомнила, пусть он мне расскажет.
Рома лишь сильнее сжал мою руку, потом встал с кровати и вышел.
Пока я ждала их, мои руки сами собой сжимались в кулаки и разжимались, так я начинала проверять, могу я вылечить человека или нет, и это была как бы разминка. Сжав несколько раз руки в кулаки, я распрямила ладони и почувствовала, как в них образовались шары. Мне бы прямо сейчас встать и пойти на поиски Жени, а не лежать тут в ожидании непонятных диагнозов. И только я решила двинуться на поиски, как в палату вошел врач, а следом за ним Рома.
— Как вы? — спросил он.
— Готова слушать.
Врач кивнул головой и подкатил к моей кровати табурет, сел на него и внимательно на меня посмотрел, потом оглядел палату. Проследив за его взглядом, я увидела, что он остановил его на металлической этажерке, на ней лежали какие-то препараты и уже готовые шприцы с чем-то, видимо успокоительным.
— Как вы уже догадались я онколог. Женя упала, потому что у нее закружилась голова, поэтому ей сделали томографию. Она показала у Жени в мозге опухоль, это глиобластома на последней стадии, неоперабельная. — Врач сделал паузу и внимательно на меня посмотрел, не увидел признаков скорого нервного срыва и продолжил. — Скажите, нужно пояснить, что это за опухоль?
— Самая агрессивная форма рака мозга, — ответила я, — я хорошо знакома со всеми формами онкологии. — Слезы потекли спокойными ручейками по щекам, впадая в воротник свитера. — Самый быстрый рак. Неоперабельный, значит опухоль близка к стволу мозга, или проросла в него. Четвертая стадия, значит Жене остались недели с первых симптомов. Все верно?
— Верно. Вашему мужу я уже все подробно объяснил, — он глянул на Рому, тот сидел рядом со мной, потерянный и разбитый.
— Полгода не так много, почему мы раньше не заметили опухоли? Ведь мы привезли Женю сюда после крушения шаттла. Ей делали всевозможные исследования, да ее всю просканировали, тогда еще должны были заметить опухоль, она тогда только-только образовалась! — тон моего голоса становился все выше и агрессивнее, и я перешла на крик. — Если бы вы тогда обнаружили опухоль, ее бы сразу удалили, и все, почему теперь она должна умереть?! Кто просмотрел опухоль тогда? Я хочу видеть этого человека!
Я вдруг замолчала, потому что почувствовала, как Рома сжал мою руку.
— Помнишь, врач приемной сказал, что не нашел карту Жени? — спросил он, и я кивнула. — После того, как мы удочерили Женю, она получила нашу фамилию, и стала Тихоновой, а тогда была Бережной, поэтому получилась путаница. Опухоль сразу заметили на первом обследовании, и она тогда действительно была крошечной. Нам с тобой ничего не сказали, потому что тогда мы не были ее родителями, и официальные документы с результатами обследований отправили ее опекуну, то есть бабушке.
— Той твари?! — возмутилась я.
— Да. Я тогда тебе не говорил, но прежде, чем утвердить нас как официальных опекунов, до удочерения по закону Жениным опекуном была бабушка. Она тогда уже поехала в тюрьму, вместо Багамских островов, и видимо в отместку ничего нам не сообщила, и даже умышленно скрыла от нас информацию о здоровье Жени.
Я вдруг почувствовала дикую усталость, и очень захотелось просто выйти из своего тела. Что происходит? Такого вообще не должно происходить. Да сколько можно, Вселенная? Почему ты над нами издеваешься? Мои вопросы остались без ответа.
— Сейчас Женю положили в палату, ей прокапают лекарства, которые уменьшат симптомы, — сказал врач. — Что вы решите делать дальше, только ваш выбор. Ева, мы не обсуждали этого с Романом Сергеевичем, поэтому я сейчас расскажу. Мы можем выиграть немного времени химиотерапией, это может быть полгода, максимум восемь месяцев.
— Нет, — прервала я его, — никакой химии. Все эти полгода, что мы выиграем, она будет восстанавливаться, не сможет бегать, прыгать, есть вкусняшки вагонами. Облысеет, ее будет постоянно тошнить и рвать, она будет чувствовать себя больной, и по факту так и будет, а потом все равно умрет. Я против такой жизни перед смертью.
Я повернулась к Роме с вопросительным выражением лица, и не узнала своего мужа. Он был таким маленьким и потерянным. Сломленным. Господи, как хорошо, что каким-то чудом я осталась в своем уме. Мы поменялись местами. Раньше Рома всегда держал оборону и стойкость за нас двоих, пока я лежала в депрессии, пыталась покончить с собой, истерила и выпадала из реальности. Он все это время был сильным за нас двоих. А теперь сломался. Значит теперь я должна его подменить. Я погладила Рому по щеке и следом поцеловала туда.
— Ничего, я заступаю на смену, родной, — шепнула я мужу и перестала беззвучно плакать. Повернулась к врачу, и сказала: — мы отказываемся от химии. Дальше у нас выбор, оставить Женю в больнице до самого конца, или забрать домой, так? — врач кивнул, — значит мы заберем ее, хотя бы Новый год отпразднуем. Я десять лет была сиделкой у раковых больных, поэтому все знаю, и помощь мне не потребуется. Выпишите мне все лекарства для облегчения симптомов, когда станет совсем плохо мы привезем ее в больницу, или может оставим дома, это как Женя сама захочет.
— Я еще выпишу легкие транквилизаторы для вашего мужа, хороший психолог у вас, как я знаю есть. Если хотите, вы можете оставить его здесь на сутки, и мы о нем позаботимся.
— Накачаете нейролептиками? Не надо. Хотя… — я повернулась к мужу, — Рома, хочешь здесь остаться на денек? Тебе лекарство дадут, и ты поспишь, мозг перезагрузится. Что скажешь?
— Нет, поехали домой, нам для Жени нужно лучший Новый год организовать. А когда мы сможем забрать ее?
— Вечером уже сможете, — ответил врач. — Вам нужна помощь в том, чтобы рассказать обо всем самой Жене?
— Хороший вопрос, — сказала я, на Земле нам не разрешали разговаривать об этом с пациентами. Думаю, что если я сама не смогу, то подключу нашего психиатра. В любом случае, я сначала должна кое-что попробовать.
Я попросила отвести меня в палату к Жене, Рома рвался идти со мной, но я сказала, что мне нужно быть одной, и что он будет мне мешать. Конечно Женю поместили в ВИП палату, которая выглядела, как люкс в лучшем отеле Москвы. Она спала, и казалась такой маленькой на этой огромной кровати, ее детское тельце затерялось в подушках и одеялах.
Мои руки не работали. Что я с ними не делала, и как только не старалась, ничего у меня не выходило, и ладони мои были предательски холодными. Ни намека на шары. С папой было так же, и я так же отрицала и неприятно удивлялась тому, что руки будто бы выключили. Ну почему я чужих, совершенно незнакомых мне людей могу лечить на ура, а своих, родных, тех, кого люблю, я не могу? Это кажется жутко несправедливым. Это и есть несправедливость.
Конечно, я и в обычной ситуации могла вылечить не всех, но когда это чужие люди, то не обращаешь на это внимание, этого не могу, а этого могу, значит так надо. Где только это понимание, когда перед тобой девочка, которая называет тебя мамой?
Упрямо отрицая собственное бессилие, я пошла в реанимационную палату, меня пустили без проблем. Не стесняясь медсестры находящейся внутри, я стала посреди палаты и потерла ладони друг об друга. Шары тут же зажглись. Лечить людей при посторонних я конечно не стала, я пришла сюда проверить не сломалась ли я. Нет, я все еще работала.
Вечером мы забрали Женю домой. Она все хвасталась своими четырьмя швами на голове, пока не прошло действие обезболивающих.
— Папа, почему ты такой грустный? — пристала Женя с расспросами к Роме, хотя он бодрился изо всех сил, и пытался выглядеть как обычно. — Ты что собачек в лесу испугался?
— А знаешь, да, я их испугался. Это были очень плохие и злые собачки. И даже не собачки это вовсе были, а другие животные, волк называется. Они хотели нас съесть!
— Ого, — удивилась Женя, — прямо съесть? Живыми? — теперь и она всерьез испугалась.
— Да, малыш, — подключилась я.
— Нам было бы больно. И тогда мы бы сделали это, как это слово, что сделали родные мама и папа.
— Умерли, — помогла я.
— Да, точно, умерли.
Женя вдруг осознала масштаб того, что с нами произошло, и могло бы произойти. Она смотрела на меня ошарашенными глазами, а потом прижалась ко мне так, как тогда, когда упал ее шаттл. Вцепилась в меня мертвой хваткой и вдруг сказала:
— Я не хочу умирать. Папа сказал, что я буду жить еще очень-очень-очень-приочень много лет.
Рома был за рулем, и я почувствовала, как дернулась машина.
— Хочешь, я поведу? — спросила я мужа с заднего сиденья.
— Нет, все хорошо.
Хабиб
Два дня спустя ранним утром ко мне пришел Газир. Я был еще в постели, потому что снова пропустил утреннюю молитву, не до бога мне сейчас. Газира не хотели пускать и тревожить меня в столь ранний час. Тот сказал, что я его жду с крайне важными вестями, и у всех шапки полетят, если его сейчас же не пустят ко мне.
— Дорогой, там Газир пришел, — сказала мне Захра, потрепав за плечо.
Сон как рукой сняло.
— Проводи его в переговорную, я сейчас приду.
— Что у тебя за дела с этой жабой? — Захра скривилась, — он очень неприятный тип, и доверять ему нельзя.
— Не переживай, скоро я от него избавлюсь, — ответил я, натягивая штаны, и Захра в удивлении подняла брови.
— Позже ты обо всем узнаешь, а пока не думай об этом.
— Мне не нравится, когда ты от меня что-то скрываешь, потому что мне кажется, что это касается меня, потому ты мне ничего и не говоришь.
Ох дорогая, какая же ты у меня умная.
— Не придумывай глупостей, — крикнул я из ванной и закрыл дверь.
Пока я шел в переговорную казалось, что все мышцы во мне дрожали, как при жутком похмелье. Я должен собраться и принять любую правду, которую мне скажет Газир. Я должен быть стойким.