Лабиринты сансары. Том второй

42

Прощание

А назавтра опять мне играть свою роль,

И смеяться опять невпопад.

Помнишь, ты говорил,

что любовь — это боль?

Ты ошибся, любовь — это ад!

Анна Ахматова

***

Весь мир следил за тем, как нас убили.

Лишь наши не родившиеся дети

Уже все понимали на рассвете,

Что мир накроет шоковым цунами,

И мир проснется новым, но не с нами

Мара «Самолеты»

2053 год.

Рома

Помню, как провалился в сон, как только моя голова коснулась подушки, вырубился, буквально вышел из прошедшего дня. Тогда я понял Еву, почему она всегда спит, когда случается что-то плохое. В тебе просто не остается жизни, нет сил даже на то, чтобы элементарно двигаться.

Нет мыслей, потому что думать тяжело, мысли вызывают эмоции, а их выражение тратит слишком много энергии, хочешь ты того или нет, но ты выражаешь эти эмоции. Потому жизнь в тебе словно замирает, и ты впадаешь в анабиоз.

Вот что происходило с Евой после неудачного прыжка с парапета. А я все пытался ее растормошить и привести в чувства. Хотел, чтобы она снова стала нормальной. Идиот. На деле я боялся, что она вот такой навсегда останется, и бросит меня одного разбираться с тем дерьмом, что свалилось на нас прямо из божьей задницы. Какой же я был скотиной! Эгоистичной мразью. Я вдруг сам себе стал противен.

Я хотел сказать об этом Еве, хотел извиниться перед ней, хотел сказать, что теперь понимаю. Но так и не сказал об этом еще несколько лет. Не было сил, не хватило сил. А может и смелости не хватило. Только тогда я понял, какой сильной была Ева, что вынесла все это.

Я наконец сломался, так поступают мужики, мы не гнемся, мы стойко держимся, но в итоге ломаемся. А женщины гнутся, ложатся на землю, пережидают (и переживают) бурю, и снова поднимаются. Их сила в гибкости и выражении эмоций.

Когда в больнице Еве вкололи успокоительного, и врач сначала рассказал все мне, первой моей мыслью было «я не переживу Евиной реакции, я просто не выдержу этого». У меня не хватило сил даже на самого себя, не то, что на Еву. Мне казалось, что я сам сию же минуту умру, развалюсь на части, рассыплюсь в песок. Во мне просто не было сил на нас двоих.

Ева удивила меня своей реакцией. Она словно подхватила меня под руки, подставила свое плечо и всю себя. В этой самой страшной ситуации, что с нами на данный момент случалась, Ева стала нашей опорой и твердыней.

— Пап, ну ты там заснул что ли? — крикнула Женя, и пульнула в меня снежком, я не успел увернуться и упал от неожиданности.

Надо меньше думать обо всем этом. Потом, когда Женя уйдет. Потом поплачу и пострадаю, а пока нельзя. Не так долго осталось.

Я попробовал встать, но почему-то не смог, сил не было. В какую же развалину я превратился за последнюю неделю. Ко мне подбежала Женя и свалилась на меня всем телом.

— Папа, вставай! Давай играть, пока у меня температура прошла.

Я посмотрел на эту радостную девчушку, которую мы ждали долгие семь лет, которую уже отчаялись обрести, и которая умрет через неделю или две, прожив с нами лучшие полгода наших жизней. Я посмотрел на ее горящие глаза и ямочки на щечках, на заснеженные длинные ресницы, и мелкие зубки, выглядывающие из-под улыбки розовых детских губок, и прижал ее к себе. Я всеми силами старался не расплакаться, но не смог. В очередной раз меня спасла Ева.

— Женька, ты опять папе все хозяйство отбила, — сказала подошедшая жена, она сняла с меня Женю и прижала ее к себе, — смотри, даже до слез довела бедолагу. Пойдем в дом, там Маша чай вкусный заварила, как ты любишь, с чабрецом и мятой. Ты уже вся заледенела, опять температура поднимется.

Ева молча развернулась с Женей на руках и ушла в дом. Вернулась спустя минуту, чтобы поднять меня.

— Прости, — сказал я Еве, — что-то со мной не так.

— Все с тобой так, — перебила меня жена, — твоя дочь умирает, было бы странно, если бы ты не срывался, и вел себя, как ни в чем не бывало. Прекрати.

Ева села рядом со мной на снег и обняла. Я понял, что она сама расплакалась по содроганию ее тела. Я глянул в сторону дома, и увидел, что Женя стоит возле окна и машет нам рукой. Ее улыбающийся рот был перепачкан сахарной пудрой.

— Женя смотрит в окно.

Ева оторвала лицо, которым уткнулась мне в грудь, достала из кармана сотую салфетку, высморкалась, дала еще одну салфетку мне, вытерла слезы и улыбнулась.

— Я в норме. А ты как?

— Тоже, — ответил я и улыбнулся.

— Нет, улыбка искусственная, давай как-нибудь по-другому, — я сменил улыбку с торжественной на более простую и повседневную. — Да, так хорошо. Мы переживем этот день, правда? — я уверенно кивнул, — ну и хорошо. Давай подниматься, пойдем чай пить.

Когда Ева осознала, что не может вылечить Женю, то стало ясно, что нужно рассказать ей о болезни. Однако любой разговор о смерти в целом Женя воспринимала очень остро, вцеплялась в Еву и висла на ней, отказывалась есть и играть. Мы с Евой подумали, и решили не рассказывать Жене ничего. От химиотерапии мы отказались, жить ей осталось около двух недель, симптомы болезни не успеют сильно сковать ее жизнь, а сам факт смерти очень сильно пугает ее, так зачем омрачать оставшиеся дни Жениной жизни такой жестокой правдой?

Симптомы все же иногда давали о себе знать. Иногда от высокой активности у Жени кружилась голова и она падала в обморок, потом полдня ходила вареная. Она быстро поняла, что с ней что-то не так, и Ева тут же не краснея соврала, что это у нее температура поднимается из-за того, что она с елки упала. И Женя поверила. Но она заметила, что мы с Евой изменились, что мы стали очень грустными и часто плачем. Тогда мы решили для Жени притворяться счастливыми.

Тем же днем, когда мы узнали эту страшную новость, мне позвонил Ежов. Мы еще Женю из больницы забрать не успели, а он уже знал все в подробностях. Он был на редкость добрым и понимающим, сказал, что берет на себя все дела на Гее до Жениной кончины, и что я могу заниматься исключительно семьей, не думая о работе. Это было очень кстати, не хотелось терять ни минуты из жизни Жени. Максим заверил меня, что никто не разнесет эту новость до кончины Жени, и в новостях не будут мусолить наше очередное горе. Благодаря всему этому мы провели очень уединенно, тепло и по-семейному пятнадцать дней.

Хабиб

Желание расправиться с предателями душило меня, и я решил уехать, пока Газир не объявится с полной информацией. Выдумал себе срочные дела в Иордании и уже спустя несколько часов после ухода Газира поспешно уехал, оставив Фахира охранять семью.

Когда я остался один в своем временном жилище, я открыл конверт, который дал мне Газир, и прочел отчет о моей второй жене. Сказать, что я был поражен, ничего не сказать. Да по этой истории можно снимать сериал.

Удивительно, что при всем, что Джалиле пришлось пережить по вине ИГИЛа, она не убила меня. Я провел в ее постели сотни ночей, и у нее были сотни шансов расправиться со мной во сне, отравить меня, накинуться в открытую, да что угодно. А я, глупый, жаловался на холодность с ее стороны. Вполне возможно, что только их связь с Фахиром сохранила мне жизнь.

Годы с Захрой видимо дали свои плоды. Я долго думал о Джалиле, прогонял ее историю через себя раз за разом. Когда эмоции отпустили, я посмотрел на ситуацию глазами Джалилы, я даже поставил себя на ее место, и холод прокатился по моим венам. Никогда раньше я не делал этого. Сколько же горя я причинил людям. Сколько горя людям причинил ИГИЛ.

Я вспомнил себя шестилетним мальчиком, который пас коз. Вспомнил, как стерли с лица земли мою деревню, как по очереди расстреляли моих братьев. Вспомнил, как я, своей детской рукой убил доброго Али. Вспомнил дорогу в Иран в раскаленном контейнере с мертвой девушкой. Я вспомнил маму, интересно, что с ней сейчас, ведь она может быть еще жива.

Впервые за тридцать два года я вспомнил о матери. Когда Назри забрал меня, помытого, надушенного и чисто одетого у дверей Парвиза, он сказал, что теперь моя жизнь навсегда изменилась, и я должен забыть все, что было со мной прежде.

— Тебя больше не будут звать Юсуфом, — говорил Назри, — я дам тебе новое имя, и новую жизнь. Теперь тебя будут звать Хабиб, и теперь все изменится.

— А мама? — с надеждой спросил я, видя в Назри благодетеля, а не чудовище.

— У тебя больше нет матери, — уверенно ответил он, — зато у тебя теперь есть отец, это я. Ты должен забыть о матери, я твоя новая семья, запомни это хорошо.

Я кивнул головой, и действительно забыл о матери, так сильно я тогда поверил Назри. Было в нем что-то чарующее, люди верили его словам и выполняли его наставления. Я не стал исключением.

В голове всплывали слова Назри: «Если в тебе вдруг проснется сомнение или жалость, то сразу вспомни, для чего ты все это делаешь». И сейчас я вспоминал, и это помогало. Сейчас Халифат на очень высоком уровне, мы признаны половиной стран мира, мы полноценны и с нами считаются. Мы давно не какие-то вшивые террористы или группировка. Мы страна. Два поколения выросли в Халифате. Сейчас мы сильны как никогда. Я силен.

Мы живем в удивительное время, где Гея изменила совершенно все. Именно благодаря Гее ИГИЛ стал полноценен. Сейчас идет новый раздел мира, Россия уже не так сильна, какой она стала благодаря Орлову. Сейчас у нее есть достойный конкурент, и это мы.

Ежов очень любит власть, и стремится завладеть всем, до чего дотянется его рука. Но по другую сторону моя рука отнимает власть. Мы с ним играем в бога, пока Гея смеется над нами, как над двумя мальчиками во дворе. Наши замки из песка, но пока не дунул ветер надо успеть взять свое. Игра в бога идет на очень высоких ставках, и именно я должен взять джекпот.

Вот моя цель, отец, вот ради чего я все это делаю. Мир должен быть моим, иначе нас с Захрой могут изгнать или убить, а этого допустить никак нельзя. Только владея миром, я смогу обеспечить Захре полную безопасность.

Пусть я понял Джалилу, но простить такое я никак не могу, не имею права. Не думаю, что она намеренно старалась подсунуть мне чужого ребенка, и то, что Хаят дочь Фахира, а не моя, просто случайность. Скорее всего, она и сама достоверно не знает, кто ее отец.

Спустя две недели мне прислали посылку, которая перевернула все.

— Господин, вам прислали коробку, — сказал мне телохранитель, — ее проверили детектором на взрывчатку, все чисто, но я не советую вам вскрывать ее самому.

— Кто прислал? — перебил я охранника.

— Президент Ежов, — ответил он и сделал жест, который говорил, что это явно не так, и быть такого в принципе не может.

— Поехали в пустыню, вскроем там. Возьми четверых солдат.

Коробка была довольно большая, и туда могло поместиться что угодно. Она была из пластика, черная и герметично закрыта.

Мне казалось, что под кожей бегают мелкие насекомые, всю дорогу до пустыни я чесался. В коробке явно какое-то послание, но вот от кого? А может и вправду от Ежова? Этот старик полон сюрпризов! И где он только добыл мой адрес, ведь все места моего обитания засекречены.

Казалось прошла целая вечность пока солдаты выгружали коробку, не зная содержимого всё старались сделать очень аккуратно. Они отнесли коробку метров на пятьдесят от дороги, один солдат остался рядом с коробкой, чтобы открыть ее, остальные вернулись ко мне.

— Готовы, господин? — крикнул солдат, оставшийся рядом с коробкой, — я открываю.

Я кивнул головой, и он медленно отстегнул все замки и снял крышку, затем прикрыл нос рукой, но от коробки не отошел, потому что она не несла опасности. Прямой опасности. Солдат нагнулся и покопался в коробке, полностью проверив содержимое на наличие взрывчатых веществ и механизмов. Выпрямившись, он показал мне руку с пальцем поднятым вверх, и мы, вместе с четырьмя охранниками направились к загадочной коробке.

Я еще не видел, что лежит внутри, но уже почувствовал запах разлагающейся плоти. Сделав еще пару шагов я увидел в коробке голову Газира, и ужас пробежал у меня по позвоночнику. В коробке был такой же конверт, который Газир приносил мне ранее. Конверт был вскрыт. Я достал его содержимое, в нем был отчет о Фахире, я прочту его позже. От Ежова не было записки, однако главную мысль Ежов до меня донес — он знает, и использует это против меня. Газира поймали, пытали, и он рассказал им все, до последнего слова. Теперь Ежов знает совершенно все.

Я отошел подальше от солдат, достал телефон и позвонил Хаджар.

— Хаджар, скажи, все ли дома хорошо?

— Все хорошо, дорогой. Все целы и здоровы. Что-то случилось?

— Да, случилось. Послушай, что бы дальше не происходило, я прошу тебя, не вмешивайся. И не помогай Захре. Ты понимаешь меня? Это очень важно, сейчас мы все в опасности, нас всех могут убить. Ты понимаешь?

— Я поняла тебя, сынок. Я могу еще что-то для тебя сделать?

— Просто молчи и делай вид, что все хорошо. Я сейчас же вылетаю домой, через час буду. Хаджар, ты единственная, на кого я сейчас могу рассчитывать, не подведи меня.

Ева

Новогодняя ночь с девочкой, которая называла меня мамой, была лучшей в моей жизни. Даже знание того, что она скоро уйдет от нас не помешало этому. Всегда в новогоднюю ночь я загадывала желание, и свято верила, что оно сбудется. Однажды мое желание сбылось, это было давно.

Тогда было модно устраивать тематические вечеринки, и Зинке всенепременно нужно было не отставать от народа. Она устроила грандиозную новогоднюю ночь, и темой была любовь. Зинка нарядилась в огромное сердечко, муж носил ее на руках, целовал и пел серенады, заглушаемые фейерверками, которые запускали во дворе дома. Все были по парам, влюблены и беспечны. Даже я была с парой, я тогда встречалась с одним волонтером, который спустя месяц улетел на Филиппины и остался там жить.

И столько в ту ночь было сделано предложений руки и сердца, столько было любви и романтики, что в одном месте от сладости слипалось, но меня зацепило этим настроением, и я загадала желание — в наступающем году встретить мужчину, с которым проведу всю свою жизнь. И когда я его загадывала, я от всей души верила, что оно сбудется. Не просто загадала и забыла, потому что все загадывают, а действительно от души. Через несколько месяцев я познакомилась с Ромой.

С того момента я знала, что желания, загаданные в новогоднюю ночь, сбываются. Каждый следующий год я загадывала желание, и последние семь лет оно было одним и тем же — ребенок. В этом году я загадала отсутствие горя. «Пожалуйста, вселенная, просто хватит страдать, пожалуйста, дай нам передышку, прошу тебя, год без горя, хотя бы один год».

Женя держалась, сколько могла, но к трем часам ночи ее скосило. Мы с Ромой уложили ее в кровать и еще долго сидели рядом. Когда Женя засыпала Рома давал себе слабину и сбрасывал маску, часто плакал сидя возле ее постели. А сегодня он спросил:

— Это конечно очень хорошо, что ты так держишься, но все же, почему сейчас, в самый ужасный момент, ты не разваливаешься на куски, как я?

— Честно? — Рома кивнул головой. — Я сама об этом думала, и поняла, что я ждала чего-то подобного. Я так до конца и не поверила, что вселенная наконец-то дала нам ребенка, — в моей груди что-то сжалось, и будто бы из ниоткуда потекли слезы. — Я все время как будто играю в маму, где-то на подкорке зная, что все это не по настоящему, и рано или поздно закончится.

— Надо же, а для меня все взаправду. Ева.., — голос моего сильного мужа дрогнул, и он не смог договорить свою мысль из-за внезапно подступивших слез.

Я мягко взяла его за руку и вывела из Жениной комнаты, чтобы не разбудить девочку. Мы долго стояли в гостиной обнявшись. Рома рыдал у меня на плече, елка переливалась разноцветными огоньками гирлянды, в камине потрескивали догорающие поленья, а мое сердце покрывалось новым слоем каменной пыли.

Может быть лимит чувствительности во мне исчерпался, или рубцовая ткань на сердце начала превращаться в броню, но эмоции во мне постепенно стремились к нулю. Чем больше времени проходило, тем больше моя душа черствела. Я уже спокойно воспринимала Ромины слезы, и даже начинала думать о том, какими будут Женины похороны. Если сравнить мое состояние с тем, которое было прежде, когда случалось плохое, то сейчас реакция на происходящее у меня была чуть ли не нормальной.

Женя умерла 12 января. Прошло пятнадцать дней с того момента как мы забрали ее из больницы. Если не считать нашей эмоциональной разбитости, то это были замечательные дни, возможно именно потому, что мы знали, что они последние.

Весь последний день Женя не отходила от нас, садилась к Роме на колени и прижималась щечкой к его груди, и они сидели так по два часа. Она была какая-то непривычно спокойная, общительная, тактильная, любвеобильная, впрочем, как всегда, но вместе с тем спокойная.

— Малыш, ты какая-то не такая, как всегда, — заметила я.

— Мне хорошо, — ответила Женя, и обняла меня. — Мне как будто кто-то в ухо говорит «все будет хорошо». Что это означает?

— Не знаю, котенок, со мной так никто не разговаривал. Но раз он говорит, что все будет хорошо, значит нужно этому голосу поверить, правда?

Женя лишь кивнула и прижалась ко мне сильнее. А вечером попросилась спать с нами. Сейчас мы ни в чем ей не отказывали, поэтому легли втроем, Женя разместилась посередине.

По телевизору показывали «Унесенные ветром», Жене очень понравилась Скарлетт, и она заявила, что когда вырастет, то ровно так же будет обращаться с мужчинами. Жаль, что мы с Ромой этого не увидим, подумала я.

Не прошла и половина первой серии, как Женя заснула, а мы с Ромой продолжали лежать в обнимку с этим худеньким ребенком между нами. И вдруг я почувствовала ее присутствие, а потом и увидела. Прямо перед телевизором медленно проплыло пятно колышущегося воздуха. Она обошла комнату по кругу и остановилась возле кровати с Роминой стороны.

— Рома, — осторожно сказала я, — ты пожалуйста только не пугайся. Помнишь, я тебе говорила, что вижу Смерть? — Рома кивнул и напрягся. — Она сейчас здесь, стоит прямо за твоим плечом. Я думаю, Жене пора.

Хабиб

В шаттле я прочел отчет о Фахире. Со смешанными чувствами я смотрел в иллюминатор, стараясь рассмотреть виды, хотя никаких видов на такой скорости нет. Я не злился, а был опустошен и разбит. Я был глубоко обижен. Мой друг, которого я любил как родного, оказался не просто предателем, а русским разведчиком. Официальный русский военный в моем доме. То, что он спит с моей женой уже не казалось таким уж страшным.

Он никогда не был мне другом. Он никогда не был сторонником ИГИЛ, напротив, он презирал ИГИЛ, и презирал меня, а я был рад ему, как молодой пес хозяину. Он все время претворялся. Все время выискивал мои слабые места, чтобы Россия смогла побольнее ударить по ним. Я же, впервые за все годы, прожитые на Гее, завел себе настоящего друга, так я считал. Я был открыт Фахиру так, как меня знала, наверное, только Захра.

Обида была такой горькой, что делала меня маленьким и ничтожным, хотелось накрыться с головой одеялом, и никогда больше ни с кем не разговаривать. Хотелось плакать. Я был ошеломлен тем, что прочитал, но уже не злился, потому что на злость не осталось сил. Я был вымотан и убит всем, что узнал за последние две недели.

Никогда в жизни мне не было так горько и больно, и почему-то все это казалось несправедливым. Я осознавал, что за любое действие будет расплата, не людская, так божественная, а я натворил столько, что эта отдача похожа просто на случайную пощечину, а не трагедию. Аллах очень сильно пожалел меня.

— Господин, — вырвал меня из дум один из охранников, тот, который открывал коробку. Он бы умным и смекалистым, и сразу понял, что случилось что-то очень серьезное. Он знал, что с Газиром у меня были какие-то важные секретные дела. — Могу я спросить?

— Спрашивай, — растеряно ответил я, еще не до конца отошедший от своих мыслей.

— Газир, он выполнял ваше личное поручение? — я молчал, и он знал, что это «да». — Он раскопал что-то тайное о вас, и теперь русский президент тоже знает это? — я снова ответил молчанием. — Господин, надеюсь, вы знаете, что я вам предан, но я хочу заверить вас в этом. Какой бы план сейчас вы не вынашивали, я выполню любые указания без вопросов и промедлений.

— Я тоже, господин, — сказал другой солдат, сидевший позади меня, и положил мне свою широкую ладонь на плечо.

— Мы с вами, халиф, — сказал третий солдат, выйдя передо мной, за ним следом встал четвертый. — Мы все, четверо, будем охранять вас и Халифат, беспрекословно выполним любой приказ. Мы ваш бронежилет, господин.

Эти парни были просто солдатами, которых я взял с собой в Иорданию для охраны на время. Они были молоды, крепки духом и телом, и как оказалось, они были куда преданнее мне и Халифату, чем Фахир. У парней горели глаза, и я кожей чуял, что их слова чистая правда.

— Благодарю вас, — удивленно сказал я, — но все же спрошу, откуда такое рвение? Почему вы готовы защитить меня в трудный момент? Ведь вы все уже поняли, что дела плохи?

— Потому что мы одна страна, один кулак, и одна семья, а в семье все друг за друга горой. Только крысы бегут с корабля, но с таким капитаном как вы, корабль не пойдет ко дну, и мы вам в этом поможем.

Парни переглянулись между собой, как бы подтверждая сказанное. От них шла такая сила, уверенность и опора, что я даже подумал, что не все еще потеряно. Своей поддержкой эти ребята принесли мне успокоение. На чистые и ясные мысли мне пришел план дальнейших действий. Так я смогу остаться сильным, не прощающим обид лидером.