Жена по договору: Захваченные тьмой

Он знал, что должен увидеть его до конца, понять, что именно с ним сотворили Асмунд и женщина, что его родила. Но гнев клокотал так сильно, что Никлас просто не мог себя заставить продолжить сразу же. Он ухватился за загадочную нить-дорогу, как за повод не смотреть на матушку ещё немного.

Казалось, нить будет бесконечна. Казалось, Пустота заманивает его, чтобы окончательно стереть, и чтобы тот, кто отправил душу Ника сюда — победил. Но он слышал слова, и те держали его не хуже, чем тёмные воспоминания:

— Никлас, если твоя душа где-то рядом, прошу тебя, отзовись. Я люблю тебя, мой король, я не позволю тебе погибнуть, но ты должен бороться. Пожалуйста, услышь меня. Матерь-Монна, пусть он меня услышит, я не хочу потерять его окончательно.

Он слышал её. Свою королеву, Найлару. Слышал, и понимал, что не может, не имеет права её оставить и сдаться. И потому, как бы Пустота не пыталась завладеть тем немногим, что у него осталось, ничего не получалось. А золотистая нить-дорога, в конце концов, кончилась. Она не привела его в какое-то иное место, но зато Никлас почувствовал чьё-то присутствие. Не враждебное, и не злое, но чужое, и при этом бесконечно мощное. Он понимал: кем бы ни была эта душа, она связи с телом не теряла. Она может находиться здесь, оставаясь собой, не прилагая к этому усилий. Казалось, сама Пустота охотно рассказывала о том, к кому его вынесла дорога из золотистых искорок.

Никлас представил, что говорит вслух, и спросил:

— Кто здесь?

И получил ответ, хотя не ожидал этого совершенно. Неожиданный ответ.

— Который сейчас год?

У существа не было голоса, Никлас просто чувствовал его мысль и мог её понять. Если бы не его несколько бестелесное состояние, он непременно заинтересовался бы этим феноменом, но сейчас его интересовало только одно: кто это, и друг он или враг. Могут ли в Пустоте быть те, кто не захочет ему навредить?

Впрочем, вопрос был безобидным, поэтому Никлас ответил:

— 1268 год от Вознесения Светлейшего. Во всяком случае, был, пока я был жив. Какой сейчас — не уверен.

Ответом ему был совершенно непонятный смех, но голос ничего не пояснил, только уточнил:

— Какая прелесть. А по драконьему это какой год? Сколько уже старик Оххрос томится среди тех, кого мы здесь называть не будем?

— 8967 год, — ответил Никлас, стараясь и в самом деле не думать о тех, кто причинил его семье столько горя. И речь была отнюдь не только о безмозглых латах в их бело-золотых одеждах.

Смех стал… даже не громче. Отчетливее. И голос ответил то, чего Никлас не ожидал совершенно:

— Значит они в самом деле сделали из меня религию. Восхитительно, но очень глупо. Долго же меня не было под небесами родины… А ты, стало быть, один из осколков Алгариса, а?

Никлас не мог поверить в то, что сейчас слышал. Не мог, не хотел, но это точно не было игрой его воображения. Он просто не был способен придумать нечто подобное! Душа не может быть в шоке или в ступоре, но его пребывала именно там, помимо того, что висела в Пустоте. Потому что он продолжал вести этот странный диалог, отвечая на вопросы язвительного голоса.

— Алгарис пал больше тысячи лет назад. Сейчас на его месте Соцветие Королевств. Союз из пяти государств, на которые распалась бывшая империя.

— Поэтичненько. У того, кто это название придумал, была тяга к пафосу, — в мысленном голосе его собеседника слышалась откровенная ухмылка. — Но ты же из старого рода, да? Имя можешь не называть, мне просто важно знать, правильно ли я понимаю, что случилось.

— Я король из рода Алга, — подтвердил Никлас, подумав. — Но я всё ещё не понимаю, с кем я говорю в этом Нигде, и друг ты или враг.

Снова непонятный смех:

— Смотря с какой стороны на это взглянуть! — ответил он довольно. — Пустота отвечает на желания сильных магов. Это первозданный хаос. А будь ты слабым, король из рода Алга, мы бы с тобой не разговаривали, потому что я наблюдаю твою подозрительную бестелесность. Не всякая душа может удержаться целой, попадая сюда, а уж душа без полноценного якоря в виде смертного тела… я такую только одну знаю, и это моя, прости уж за полное отсутствие скромности. Ну, ладно, если считать моих девочек, то три, но их всему учил я. А возвращаясь к твоему вопросу — я тот, кого ты очень желал увидеть.

— Светлейший?! — слово вырвалось раньше, чем Никлас смог остановиться и не отправлять его к голосу.

— Какой сообразительный король из рода Алга, — фыркнул голос. — Вернее будет сказать, тот, кто стал прототипом вашего божка. Что б ты знал, при моей жизни под родным небом, это прозвище носило сугубо иронический характер. До меня долетали отголоски, во что меня превратили, но полноценного знакомства я с этой так называемой верой не имел. Теперь, когда ты меня позвал, я это с большим удовольствием исправлю. Нужно только вылезти из этого перевалочного пункта на твёрдую землю… как, кстати, тебя угораздило тут оказаться, да ещё и в этом опасном состоянии?

Последняя фраза, как выяснилось, вполне существующего бога, оказалась чем-то вроде приказа. Против собственной воли Никлас вновь оказался в воспоминании, только теперь рядом с его душой, смотрящей разворачивающееся представление, висела другая. Одет Светлейший был в какой-то очень странный многослойный халат ядовито-зелёного цвета, и походил на пустынную мумию, разве только живой, с открытым лицом и без рогов. В том, что этот тип — тот самый Светлейший, Никлас больше не сомневался. На него смотрело то самое лицо, что взирало с каждой мозаики и каждой фрески в храмах, язвой рассыпавшихся по Соцветию.

Иссиня-черные длинные волосы, ярко-синие глаза, правильные черты, прямой выдающийся нос… лицо было тем самым. Только на фресках выражение этого лица всегда было возвышенным, благостным и слегка отрешенным, как у Асмунда, задумавшего очередную подлость. А этот дух больше всего напоминал Никласу Чезаре. Очень уж похожая ухмылочка была у Светлейшего, да и благостью как-то даже и не пахло. Впрочем, с точки зрения Никласа это было не минусом. Скорее всего, с этим странным духом в самом деле можно договориться.

Если бы он только не заставил Никласа показать, как он сюда попал!.. Но дух заставил, и Ник теперь снова слышал голос матушки:

— Нет, я не могу этого допустить. Это против всего, во что я верю, и сын… вы правы, он никогда меня не слушал. Слушала только моя маленькая Вивьен, но она уже больше никогда не откроет глаза, и не обнимет меня. Не назовёт мамой. Не… ничего не сделает. Чары сгубили её. Чары и самонадеянность мужа, решившего, что он выше бога.

Светлейший не комментировал. Только очень внимательно всматривался в воспоминание. Отчего-то Никласу казалось, что тот видит здесь больше, чем он сам. Только он больше не мог остановить разворачивание собственной памяти, и вынужден был окончательно смириться с реальностью предательства.

Асмунд благостно улыбался матери в ответ, но в глазах его Ник читал почти неприкрытое торжество. Только слепая фанатичка могла не заметить, какое удовольствие этот человек испытывает, толкая её на удар в спину собственного сына.

— Я понимаю, как тяжело тебе было принять это решение, дочь моя, — произнёс Асмунд, выдержав торжественную паузу. — Но в конечном итоге ты действуешь, руководствуясь всеобщим благом. И для себя, и для Даланны, и для Никласа, не говоря уже о тех, за кого вы — и я, в ответе. Мы не могли поступить иначе. Твой сын не оставил нам выбора.

— Не оставил, — эхом откликнулась мать. — Что я должна делать? Как выглядит этот обряд?

Никлас подавил желание выругаться. Обряд! Мать совсем прокурила свой разум лилией и сандалом, торча в храмах. Может, и не было у неё его никогда, а Никлас взял лучшее от отца, а? Сейчас вообще хотелось верить, что его родила какая-нибудь другая женщина. Но реальность была беспощадна, и Ник услышал ответ Асмунда:

— Мне нужны ваши присутствие, согласие, кровь и молитва. Только родная кровь может помочь наставить его на путь истинный, и только она поможет мне изменить его восприятие. Кроме того, не пугайтесь, Рагда. Это больно, как болезненны любые изменения, даже привнесенные истовой молитвой. Поэтому нам пришлось приковать Никласа к алтарю Светлейшего, чтобы он не нарушил обряд, и не навредил ни себе, ни нам. Он будет сопротивляться. Кричать. Возможно, даже проклинать вас. Это нормально, это нужно просто пережить. Когда мы закончим, я освобожу его.

— Это надолго? — в голосе этой… женщины звучало беспокойство, что совершенно не вязалось с её поступком.

Насколько же она любит самообман! И как легко в него падает… Никлас даже не смотрел больше на Светлейшего. Сам призвал это воспоминание, сам пусть и делает выводы. Во всяком случае псевдобогу хватало чувства такта помолчать. Или, может, язвительные комментарии сбили бы ему концентрацию, кто знает? Как-то же он держал Ника внутри его памяти, не позволяя выбраться! Хотелось противостоять ему, но в то же время… сейчас или никогда он увидит, что натворила мать, во всей красе. Какая, по большому счёту, разница?

Он должен знать. Иначе он не вернётся. А если он не вернётся, одни боги знают, что натворит Асмунд с Даланной. Тем более, что совершенно неясно, кто вообще управляет телом, пока его хозяин пребывает в Пустоте. Ник взял себя в руки. Сейчас? Значит, сейчас.

— Мы постараемся провести ритуал быстрее, — с отеческой теплотой сказал Асмунд. — Мы делаем это не ради того, чтобы он страдал, а ради Даланны.

— Ради Даланны, — эхом повторила мать. — Я могу его увидеть? Я имею ввиду… подойти ближе, поговорить?

«Сдохнуть ты можешь», — хотелось ответить Никласу. Особенно ради Даланны. Он даже не подозревал, что способен испытывать такую боль, гнев, и презрение одновременно. Он любил мать! Видят боги, любил, отправился в очевидную ловушку, чтобы спасти её, рискнул жизнью, да и королевством во многом тоже рискнул. Но, как оказалось, его мать не любит никого, кроме благостного образа Светлейшего. Да и тот оказался ложью, если верить сущности, что висела в воспоминании рядом с ним.

Спектакль продолжал разворачиваться, балансируя на границе между чёрной комедией и драмой. Асмунд благостно улыбнулся, и произнёс:

— Да, конечно. Но, дочь моя, он боится, и он будет зол. Не сердись на него. Это говорит грех, а не Никлас.

Мать молча кивнула и двинулась к алтарю. Тот теперь выглядел иначе. Не обычный каменный алтарь, а черно-белый, мраморный, как в храме Светлейшего. Но Никлас видел дымку иллюзии, и мог за ней рассмотреть всё тот же привычный камень. Легко обмануть того, кто и сам рад поверить лжи. Рагда ничего не замечала, даже откровенную фальшь.

Теперь Никлас мог видеть собственное тело. Со стороны он выглядел пугающе. Измождённый, заметно отощавший, с гримасой боли и ненависти, исказившей лицо. Видно, память милосердно стёрла этот миг, но теперь он видел его со стороны и услышал собственный голос:

— Ненавижу, — всего одно словно, но хорошо передавало всё, что он чувствовал. И тогда, и теперь.

Больше Никлас на алтаре не сказал ничего, прикрыв глаза, и не желая смотреть на эту женщину, продолжавшую причитать и рыдать.

— Пойми же, я делаю это ради нас, и ради Даланны! — повторяла она на все лады, но тот Никлас, что лежал на алтаре, больше не удостоил её даже взглядом, полностью отрешившись. — Если мы отвернёмся от истинной веры, страна падёт во тьму! Ты не верил мне, ты не слушал меня, но мы должны…

Душа настоящего Никласа ощущала себя тонущей. Он как будто захлёбывался, только горели не лёгкие, а всё его существо, что-то куда более глубинное, чем когда-либо было тело. Он чувствовал, что после поступка матери никогда уже не будет прежним. И на то, что происходило дальше, он смотрел уже совершенно иным взглядом, куда более циничным и жёстким. Они сами хотели этого. Сами довели его до того, кем он теперь станет.

Асмунд подошёл к матери, и утешающе обнял, поглаживая по плечам.

— Ну-ну, дочь моя. Поплачь, если тебе станет легче, но не отринь решимости, — произнёс он, позволяя той рыдать прямо в бело-золотой латский балахон.

Рагда продолжала всхлипывать очень долго, но в конце концов её плечи перестали дрожать, она подняла красное от слёз, опухшее лицо, и тихо, но твёрдо произнесла:

— Я готова, Ваше Святейшество. Если это вернёт Никласа на праведный путь, то у нас нет выбора, и никогда не было. Что я должна делать?

— Пока просто стой рядом с ним. Я скажу, когда понадобится твоя помощь, — всё тем же отеческим тоном произнёс Асмунд, и она скорбно кивнула в ответ. Никлас на алтаре молчал, полуприкрыв глаза. Сейчас, глядя на себя в прошлом, настоящий Ник знал, о чём он тогда думал.

«У меня нет матери. Есть только женщина, которая продала своего сына и свою страну за иллюзию праведности. Осенние листья её заблуждений оказались ценнее семьи, ценнее отца, ценнее Даланны. А похвала пиявки в яркой тряпке — ценнее и любви, и долга. Отец совершил роковую ошибку, выбирая королеву, и расплачиваемся за неё мы все».

Сейчас он понимал, что не позволит подлецам и предательнице торжествовать. Для чего-то он всё это видит? И Светлейший вместе с ним, и сложно придумать более яркий божественный знак.

Тем временем, Асмунд подошёл к своему стеллажу с книгами и достал гримуар. Никлас снова видел и иллюзию — ожидаемую, Жизнеописания Светлейшего, и настоящую книгу — ту самую, с переплётом из кожи пустынниц. Когда «Святейшество» её достал, всё существо Никласа передёрнуло от отвращения. Ему никогда не доводилось видеть подобные фолианты, и он надеялся, что увидит эти ещё раз только для того, чтобы сжечь до пепла.

Книга была очень старой. Страницы пожелтели, на них были пятна, чьё происхождение Никласу не хотелось знать доподлинно. А обложка книги… помимо того, что по всей обложке были вырезаны руны на незнакомом Никласу языке, а углы её украшали ярко-алые, словно налитые свежей кровью, рубины, было ещё кое-что. Эта книга была частью демона. Ник и сам себе не мог ответить, откуда об этом знает, но стилизованное изображение демонической головы, выпуклое и как будто сотканное из той же кожи, явно не было плодом труда неведомого чернокнижника. Нет, эта «голова» и в самом деле была связана с той тварью, что олицетворял фолиант.

— Знакомая книжонка, — впервые за всё время подал голос Светлейший. — Если ты хочешь отправить демона туда же, откуда он явился, нам она обязательно нужна. Это — его якорь. И твой враг полностью под контролем якоря, даже если думает, что это не так. Особенно, если он думает, что это не так.

Никлас отвлёкся от видения из собственной памяти.

— Нам? Ты уже решил, что будешь помогать мне, бог?

— Попрошу без оскорблений, я всего лишь простой смертный, человек! — поморщился Светлейший, хотя выглядел скорее развесилившимся. — У меня к этой твари личные счёты, и я не про милашку святого отца. Я понимаю, что едва ли вызываю у тебя хоть какое-то доверие, Никлас из рода Алга, но прежде чем я покажу тебе, почему мне стоит верить, нам нужно досмотреть, как твою душу отделили от тела. Тебе не так много осталось висеть в Пустоте, если ты не восстановишь память о том, как сюда попал. Это необходимость.

Ник кивнул, или подумал, что кивнул — но бог-не-бог его понял. Воспоминание продолжилось. Асмунд раскрыл фолиант на одной из страниц, и попросил:

— Встань у его головы, дочь моя. Затем разрежь ладонь ножом, что я дал тебе, и начерти на его лбу знаки, которые мы учили. Потом начерти их на плечах, животе, и щиколотках.

Рагда достала из своего одеяния богато украшенный рубинами кинжал с серебряной рукоятью, и безо всяких сомнений рассекла себе руку. Кровь хлынула, частично впитавшись в кинжал.

— Парный артефакт к фолианту, символ предательства, — коротко прокомментировал Светлейший.

Никлас уже даже не вздрагивал. По матери он сирота, вот и всё. Его бывшая мать чертила знаки, как приказал чернокнижник в рясе, и воздух вокруг них потрескивал от тёмной магии. Тело на алтаре дергалось, сопротивлялось, смазывая руны, но это быстро закончилось — Асмунд уверенным движением влил в рот того Никласа какую-то жидкость. Душа Никласа настоящего совершенно не сомневалась, что это парализующая настойка. На территории Соцветия незаконная, доставленная контрабандой, но это было меньшим из грехов Первосвященника.

Тело на алтаре замерло. Рагда дочертила знаки, и вернулась к голове того, кого называла сыном. Асмунд встал в ногах, открыв зловещую книгу, и начал читать заклинание с той же интонацией, с какой обычно публично молился. Рагда не понимала ни слова, зато Никлас знал этот язык достаточно хорошо, чтобы разбирать слова Первосвященника:

— Провожу Тебя по вратам, открытым ключом-родной кровью. Силой правильно сотканного предательства, дарю Тебе это тело, отданное той, чьё чрево когда-то исторгло его. Силой слова своего и магии провожу тебя к телу, душа чья согласия не давала, но была предана на алтарь Твой…

На древнедраконьем заклятие звучало поэтично и даже возвышенно. В переводе на ройсет — теряло очарование, зато приобретало всю ту мерзость, которой заклинанию не хватало. Тело на алтаре задёргалось, выгибаясь: никакая настойка, и даже цепи, не помогали удержать Никласа тогда. Теперь он помнил и боль, сравнимую с иглами, которые загоняют под ногти. Из-под опущенных век того Никласа текли кровавые слёзы, тело металось, натягивая цепи. Но в одно мгновение сопротивление исчезло, и он обмяк, напоминая мертвеца. Бледного, измученного, но уже не способного сопротивляться.

И в этот момент от тела потянулась куда-то к фолианту золотистая нить. Его душа. Именно так Никлас попал в Пустоту. Теперь он знал это, как знал и то, что его тело занял демон с дозволения Рагды фир Даланны и с легкой руки мерзавца Асмунда. Когда всё закончилось, глаза открыл уже не Никлас. Совершенно черные глаза, в глубине которых сверкали фиолетовые искорки.

— Здравствуй, матушка, — совершенно спокойным тоном произнёс тот, кто занял его место. Кровавые подтёки на щеках демона совершенно не смущали.